Глава 6: Следуя за тьмой
22 июня 2025, 09:42«Она не курила — никогда до этого дня. Но когда у неё отобрали причину вдыхать кислород, она решила заполнить пустоту в лёгких дымом. Чтобы хотя бы его увидеть — чтобы хоть что-то оставалось после вдоха».
— Ты обманул меня, ты соврал мне! — Голос её срывался, но не от слёз — от ярости, почти затуманенной боли. — Ты пыталась обмануть меня. — Я устала слушать тебя. — Ты отдала мне своё сердце, знаешь ли. Ты бы хотела, чтобы я вернул его снова целым. Но я не могу. Голоса эхом отдавались в голове: «Так значит, всё, что между нами было, — это ложь?» Он говорил медленно. Почти нежно. И от этого было только хуже.«А что между нами было, Одри?»
«Какая же я дура… Как я могу тосковать по нему? Как могу мечтать услышать его голос? Жаждать ощутить его руки на своём теле…» — Ты проживёшь ещё долго, Одри. A-в-E-е-T-ч-E-н-R-о-N-с-I-т-T-ь-A-.-S. Без меня. Ты будешь вглядываться в лица прохожих, надеясь на что-то, что на мгновение вернёт меня к тебе. Лунные ночи покажутся тебе странно пустыми, потому что, когда ты позовёшь меня по имени… Ответа не будет. «Если я буду молиться тебе, Малек, ты придёшь ко мне? Он может быть жив… Я не должна переставать верить». — Твоё сердце всегда будет больно мной. А твой разум даст тебе сомнительное утешение, уверяя, что ты совершила «храбрый» поступок. «Я так его и не поцеловала…» Она сделала шаг вперёд. Голос её дрогнул — но теперь не от слабости. А от обиды. — Ты осмеливаешься говорить о храбрости? Он чуть склонил голову набок. Почти с интересом. — А о чём ещё мы можем говорить, Одри? Поговорить. Именно сейчас. После всего произошедшего именно это требовалось им сделать. Наконец определиться, к чему всё ведёт. — Ты была искренна со мной или со своими дружками? Дружками… Как непривычно. В колледже их практически не было. Как всё дошло до этого дня? Когда астрейцы стали ей второй семьёй? — Можешь не торопиться, твои дружки ещё долго будут нас искать. Если хочешь, мы можем вернуться в самое начало либо насладиться тишиной. — Сначала я хочу выслушать твою правду. — Хорошо, дорогая. Соберём картинку вместе. Вернёмся к выпускному вечеру.***
Миссис Тисс, чьё имя давно стало в университете синонимом нудного и навязчивого препода, словно почувствовала слабину — или, быть может, уловила в усталом взгляде Синнера повод для вторжения. Она возникла у столика в буфете неожиданно, как незваные родственники, с поджатыми губами и стопкой никому не нужных жалоб, где на каждом листе непременно стояло имя нерадивого студента, расписанное крупными буквами, будто обвинительный приговор. — Они не сдают работы вовремя, Малек. Понимаете? У них нет ни дисциплины, ни мотивации! — причитала она, опираясь руками о край стола так, будто собиралась нависнуть над Малеком всем своим телом. Тот, не подняв взгляда, тихо кивнул, очевидно, отключившись уже на втором «понимаете». Но рядом сидела Рут, сверкая глазами, как голодный кот, которому по ошибке сунули под нос пустую миску. Её раздражение пульсировало в висках. Не потому что она ревновала — нет. Просто это глупое существо в дешёвом кардигане и с голосом, по тембру напоминающим натянутую струну, мешало ей наслаждаться редкими минутами уединённого диалога с Малеком. Рут поднесла чашку к губам, стараясь не выдать в глазах готовую вспыхнуть досаду, но пальцы её дрогнули, и ложечка в кофе звякнула громче, чем ей бы хотелось. — А один студент, представьте, совсем не приходит! Вы бы видели, какие наглые дети пошли… — продолжала миссис Тисс, прилипнув к профессору, как липучка к босоножкам. — Ещё ногти какие! Малек медленно, с ленивым изяществом, поднял глаза и посмотрел на неё поверх очков. В его взгляде не было ни раздражения, ни сочувствия — только глубоко запрятанная, почти кристаллизованная вежливая усталость. Тишина зависла между ними. — Возможно, это… инфекция, — произнёс он наконец. — Посоветуйте антисептик или что там в вашей области изучают. Рут не сдержалась — хмыкнула, громко и чуть вызывающе. Миссис Тисс нахмурилась, будто только что услышала неприличность. Но Рут уже смотрела на профессора, позволив себе тонкую, почти хищную улыбку, будто напоминая: здесь — она. А миссис Тисс, как всегда, не в том месте и не в то время. Прервавшуюся беседу будто подрезал острый звук вибрации. Телефон студентки дрогнул на столе, едва не задев чашку. Она, извинившись кивком, разблокировала экран и скользнула пальцем по всплывшему сообщению. Фото. Несколько кадров, на каждом — Одри, снятая с разных ракурсов в примерочной: то в светлом атласе с открытой спиной, то в насыщенном изумруде, подчеркивающем линию талии, то в более дерзком, с золотистой нитью по подолу. Малек скользнул взглядом, почти лениво — но не упустил ни одного кадра. Его голос прозвучал тихо, почти интимно, как будто они обсуждали не платья, а нечто куда более запретное: — Второе. К нему отлично подойдёт букет, который я подготовлю. Рут чуть приподняла бровь, иронично, с той самой выраженной изысканной дерзостью, которой она владела безупречно. — А для меня? — спросила она, убирая телефон и глядя прямо на него, пристально, чуть склонив голову. — Что вы подготовили для меня? Малек не отвёл взгляда. Его глаза на мгновение стали темнее. Он не спешил с ответом — только легко постучал кончиком пальца по чашке, будто раздумывал. — Я всё ещё собираю… композицию, — ответил он наконец. — Можешь зайти сегодня.***
Наступил вечер выпускного — тот самый, к которому они готовились месяцами, с затаённой дрожью в голосе, с бессонными ночами, залитыми черновиками речей, репетициями танцев и мыслями о том, что надеть, кого позвать и кого игнорировать. На город опускались сумерки, будто тот склонял голову перед последним актом этой затянувшейся пьесы. Лунный свет, проникая сквозь прозрачный тюль, оставлял бледные следы на отполированных до зеркального блеска полах зала. Снаружи раздавались голоса, шелест атласа, невнятный смех. Перед парадным входом выстраивались машины. Внутри — мягкий свет от подвесных ламп, музыка, что звучала будто из старого радиоприёмника. Одри появилась не сразу. Её платье — второе, то самое, в изумрудном оттенке, который подчёркивал цвет её глаз и играл бликами в движении — казалось почти нарисованным на теле. Плавный вырез вдоль ключиц, тонкая ткань, оголяющая спину. Волосы были убраны, несколько прядей искусно оставлены обрамлять лицо. На запястье — лёгкий браслет, не слишком яркий. В дверях зала рыжая первой заметила её и, отпив из бокала, лишь хмыкнула: — Убивать будешь сегодня? Одри медленно усмехнулась: — Посмотрим, кто выживет к полуночи. Где-то в глубине зала, стоя чуть в тени, профессор Синнер оторвался от разговора с деканом, не скрывая, как именно его взгляд задержался на ней. Рут была великолепна в своём вызывающем коктейльном сером платье — с глубоким, но всё же расчетливо сдержанным вырезом на груди. На ней был лёгкий шлейф табачного парфюма, густые тени подчёркивали светлые глаза, делая её взгляд хищным, почти ведьминским. Она смеялась звонко, с нажимом, порой заносчиво — вилась между двумя-тремя парнями, не удосужившись даже кивнуть Одри, что стояла у стойки с бокалом белого вина, отпивая медленно, чтобы хоть как-то занять руки. Вечер, начавшийся с уверенности, с мимолётного ощущения собственной силы, расползался под кожей пустотой. После группового танца, где её движения были точны, где платье — почти крылья, а тело — точно подчинённое ритму, всё стихло. К ней никто не подошёл. Однокурсники растворились парами, преподаватели были заняты поздравлениями. Остались только музыка, чужие разговоры и бесконечное чувство, что всё, что должно было случиться — уже случилось, только не с ней. Она стояла в углу, спиной к стене, наблюдая, как один за другим люди исчезают на улицу — покурить, поцеловаться, забыться. Свет рассеивался, звуки сливались в глухую какофонию. В этот момент одиночество ощущалось особенно телесно. Одри осторожно поправила бретельку, будто это могло дать ей хоть тень уверенности, и отпила ещё глоток — холодный, терпкий. Ей вдруг подумалось: а придёт ли он? Получив на руки безликий кусок картона с напечатанным именем и словом «диплом», она даже не стала прислушиваться к поздравительным речам. Всё это казалось чужим, отрепетированным спектаклем, в котором ей досталась роль прихожей. Одри молча спустилась по ступеням, будто сбегала — от праздника, от людей, от себя самой. Никто не заметил её исчезновения. Ни Рут, увлечённой вниманием парней, ни преподаватели, занятые вежливым светским обменом рукопожатий и улыбок. Мир продолжал кружиться под музыку, не замечая, как одна из фигур в платье исчезает в сторону выхода. На улице вечер уже начал дышать прохладой. Одри сняла каблуки и, не задумываясь, бросила их в ближайшие кусты — со звуком, похожим на выдох облегчения. Ноги ныли, как и сердце. Платье липло к коже. Она пошла босиком, неспеша, но и не медля, в сторону ближайшей автобусной остановки. Мимо проезжали машины, чьи фары отражались в её зрачках, делая взгляд чуть пустым. Пустой дипломный вечер. Пустые бокалы. Пустая улица. Пустота — единственное, что сопровождало её уверенно. У самого края тротуара, где шум машин сливался в гул, вдруг резко прозвучал голос — низкий, с хрипотцой, знакомый до дрожи: — Что ты делаешь? Одри вздрогнула так, будто её выдернули из мыслей. Обернулась. Малек стоял чуть в стороне, освещённый вспышками фар проезжавших автомобилей. Его силуэт казался почти нереальным в тёмном костюме и с пальто, небрежно перекинутым через плечо. Он смотрел на неё так, будто в первый раз видел — босую, с немного растрёпанными волосами, держащую в руках смятую ткань подола. — Я… — она сглотнула, ощутив, как голос запутался где-то между усталостью и горечью, — …ухожу домой. — Босиком? — Он сделал шаг ближе. — После всего? Она не ответила. Просто пожала плечами, будто всё это уже не имело значения. — Мне показалось, ты хотела, чтобы я пришёл. — Мне тоже, — сказала она почти шёпотом. — Но, наверное, зря. Он подошёл ближе, и теперь их разделяло лишь несколько шагов. Ветер слегка шевелил подол её платья и его пальто. Одри не ответила, но и не отступила. Просто подошёл вплотную и, не спрашивая разрешения, набросил ей на плечи своё черное пальто. Ткань была тяжелой, пахла чем-то терпким и знакомым — его кабинетом, кофе, бумагами и табаком. Одри на мгновение прижала ворот к щекам, затаив дыхание. — В этом городе слишком много стекла, — заговорил он, будто продолжая незримый, внутренний диалог. Его голос звучал у неё над ухом, ровный, чуть ниже обычного. — Все бегут, скользят по асфальту, бликуют, разбиваются. А потом ещё удивляются, почему больно. Они шли рядом, освещённые тусклым светом фонарей. Одри молчала. Он будто бы и не ждал слов. — Я ведь, знаешь, не люблю эти праздники. Все это — как церемония отпевания иллюзий. Шумно, безвкусно, с фальшивыми улыбками. Но… — он замолчал, словно что-то обдумывая, — в этом вечере ты была единственным настоящим чудом. Она слабо усмехнулась. — Даже босиком? — Особенно босиком, — ответил он, открывая ей дверь машины. — Ничто так не обнажает человека, как усталость и разочарование. И каблуки, выброшенные в кусты. Она села внутрь, всё ещё укутанная в его пальто, как в кокон. — Ты заметил? — Я всегда замечаю, Одри, — тихо сказал он и закрыл за ней дверь. — Конечно, — протянул он, чуть склонив голову, пока машина мягко тронулась с места. — Прекрасный выбор. Выбраться одной с выпускного бала, без звонков, без прощаний. Просто выкинуть туфли и исчезнуть. Настоящий триумф зрелости. Он говорил как обычно язвительно, с оттенком театральной насмешки. Не для того чтобы задеть, скорее — проучить. Не давать молчанию слишком долгого права на существование. Он замолк. Одри не отвечала. Голова её была отвернута к окну, волосы сползли на лицо, а пальцы, всё ещё вцепленные в его пальто, мягко сжимали белоснежные стебли лилий, покоящиеся на коленях. Она уснула. Малек оглядел её боковым зрением. Медленно перевёл взгляд на дорогу и впервые за вечер замолчал по-настоящему. Словно что-то в этом сгорбленном силуэте, утомлённом, тихом, было священнее всех слов. «Ты даже не представляешь, Одри, — подумал он, — насколько ты всем нужна. И в правильных руках ты поможешь мне исполнить долг». Но не произнёс ни слова. Машина неслышно скользила по пустынной трассе, погружённой в туман и тьму. Мир вокруг словно вымер: ни света, ни движения — только равномерный шум шин и редкие всполохи фар, выхватывающие из мрака полосы разметки. Девушка продолжала спать, прижавшись щекой к стеклу, обхватив руками букет белых лилий. Лицо её, уставшее, беззащитное, выглядело почти детским. Она вздрагивала во сне — то ли от холода, то ли от какого-то бродящего под кожей беспокойства. А он смотрел. Через короткие промежутки — не задерживая взгляд слишком надолго. Просто… наблюдая. Не спешил. Он никогда не спешил, особенно в важные моменты. Его пальцы покоились на руле, но мысли были далеко за пределами этого автомобиля. Где-то между телом, которое может быть брошено в канаву… и смыслом, который он должен был из этого извлечь. Одри. Слишком живая. Слишком искренняя в своей наивности. И именно поэтому желанная. Вдруг его телефон завибрировал. Экран вывел знакомое имя рыжульки. Он остановился у обочины и ответил. Тишина в салоне, кроме её медленного дыхания. Затем голос — тихий, упрямый, почти затаённый: — Не сейчас. — Рут, — ровно произнёс он, устало, — ты не знаешь, как близко она подошла. Она сама идёт в пасть, слепо. И это слишком удачно, чтобы… — Убьёшь момент. — Она перебила. — Одри — связующая. Она приведёт***
Прошёл ровно год с того странного, будто выветрившегося из памяти вечера выпускного. Тогда Одри покинула праздник тихо, никем не замеченная, с букетом лилий в руках — и с грузом, который ни цветы, ни диплом не могли облегчить. Она не знала, что в ту же ночь Малек подписал заявление об уходе, исчезнув из учебной жизни так же стремительно и бесследно, как вошёл в неё. С Рут они переписывались всё реже. Рыжая, как и грозилась, уехала в свою богом забытую деревушку с домом на отшибе и полусумасшедшей матерью, что читала Таро и разговаривала со шкафами. Из общения остались короткие сообщения: стикеры, сухие «живу» и «держусь». Иногда, если Рут была в настроении, она присылала голосовые, и Одри на минуту возвращалась в ту самую душную столовую, где рыжая, забавно хохоча, выливала лимонад на белую рубашку парня, который никогда ей не принадлежал. А сама Одри… Она начала всё заново. Сделала то, о чём ещё год назад говорила с дрожью в голосе: устроилась психиатром в клинику Гудлам, маленькое, но уважаемое медицинское учреждение, где никто не называл её «студенткой», никто не ждал от неё демонстративного апломба. Здесь она работала — порой по шестнадцать часов, — принимала пациентов с паническими атаками, когнитивными искажениями, шизотипическим расстройством. Впервые за долгое время всё было… спокойно. Она носила простые водолазки и собирала волосы в низкий хвост. В её блокноте не было рисунков, только сухие схемы. Она не танцевала. Не заговаривала о литературе. А когда коллеги спрашивали, почему у неё такой взгляд — будто она кого-то всё время ждёт — Одри мягко отводила тему в сторону. Имя Синнера не звучало вслух уже много месяцев. Оно как будто растворилось, словно мираж, рассыпавшийся под дождём. Но иногда в полупустом коридоре, когда скрипела дверь или вдруг мелькал знакомый профиль, Одри всё ещё оборачивалась. Автоматически. Почти безнадежно. И каждый раз, когда этого не случалось, она лишь закрывала глаза. — Доброе утро. Скандал разгорелся стремительно — как спичка, брошенная в сухую траву. И хотя всё началось с одного пациента, случай в клинике Гудлам стал громким делом, которое обсуждали в новостных сводках, на форумах и в профессиональных кругах. Пациент, молодой мужчина с острым психозом, ранее не раз проявлял агрессию к персоналу. В тот день всё вышло из-под контроля. Одри — действуя инстинктивно, на грани, нарушая протокол, но спасая других и себя — сделала выбор, который впоследствии её уничтожил. На камерах было видно: она подошла слишком близко, сказала что-то, что никто не разобрал. Спустя несколько секунд — нападение. Пациента ввели в медикаментозный сон, но он так и не вышел из него. Кома длилась уже месяц, и никто не хотел слушать объяснений. Одри лишили лицензии. Официально — за нарушение этики и процедур безопасности. Неофициально — чтобы спасти лицо учреждения. — Это же абсурд, — выдыхала она подруге в голосовых. — Протокол? Да этот протокол трещал по швам с первого дня, когда нас оставляли один на один с буйными. Но всем наплевать. Главное — красиво выставить виновного. Теперь она с лёгкой насмешкой называла себя «психиатром без права подписи», с той самой язвительной усмешкой, которую она получала от профессора. — Я, конечно, мечтала быть женщиной, о которой говорят, — бросала она с горечью в голосе, — но не с таким послевкусием. Видимые последствия были очевидны — у неё больше не было кабинета, пациентов, прав на практику. Но едва ли кто-то догадывался, что самым болезненным было то, что её собственное имя теперь звучало с пренебрежением. Одри Лэнг — не психиатр, а персонаж газетных заголовков, желтушных блогов и пересудов в коридорах. Не специалист, а трагикомичная фигура, которую лишили будущего. Ирония заключалась в том, что сам пациент, вокруг которого всё и закрутилось, уже давно не присутствовал в этой истории. Его молчание было криком, на фоне которого Одри никто не хотел слушать. Сейчас она быстро собирала вещи, отрывисто, будто боялась передумать. Папка с бейджами, три книги, чашка с отколотым краем — всё летело в сумку без порядка. Лицензия, некогда торжественно вложенная в рамку, теперь валялась под документами, как старый чек. Общественное мнение, как волчья стая, уже сцапало её по всем статьям. Она вытащила с полки старую папку. Та сама раскрылась, и из неё выпал гладкий бежевый сертификат. Сертификат за исследовательскую работу под научным руководством проф. Малека Синнера. Слово «отлично» было подчёркнуто каллиграфическим росчерком. Он. И она вспомнила, как получила этот росчерк, села на край кушетки, провела пальцами по сгибу колена. — Простите, у нас уже набраны темы. — Свяжитесь с ассистентом, он подберёт вам кого-то попроще. — Вам не хватает базы для полноценного исследования. Может, вы оформите обзор? Одри кивала, вежливо улыбалась, уходила из одного кабинета в другой, пока не осталась только одна дверь. Та самая. Она стояла у неё, ненавидя всё: эту дверь, себя, его, необходимость. Но распахнула. Он даже не поднял взгляд. Только сказал, как отчитывает время: — Ближе к выпускному и отчаявшаяся Одри Лэнг всё же приходит ко мне. Как трогательно. — Я… я выбрала тему. Клиническая психиатрия. Циклы пограничных состояний. Мне нужен научрук. — А почему не профессор Бейн? Или, скажем, мисс Эллисон? — Он медленно поднял глаза. — Они ведь куда как… доброжелательней. — Не интересные там темы… — А если честно? — Они не взяли. — Ах да. У всех свои «дела». Однако я тоже занят, Одри. И я ничего не делаю, если меня об этом не попросят. Он медленно встал и подошёл ближе, в упор. Ждал. Смотрел. Молчал. Одри выдохнула. Плечи обмякли. — Пожалуйста. — Тихо. Почти шёпотом. Ох уж эти щенячьи глазки беды, свалившейся на его голову январским снегом. Он усмехнулся. Тонко, беззвучно. Взял её лист. — Завтра в девять. Не опаздывайте, Лэнг. А то я, знаете ли, сентиментальным не бываю. Малеку не нужно было больше. Ни длинных объяснений, ни завуалированных оправданий. Одно это слово — «пожалуйста» — он, казалось, пронёс в своей памяти, как медаль. Ведь нет ничего лучше разочарованного человека, цепляющегося за последнюю надежду в его лице. В настоящем она осторожно провела пальцами по букве «С» его подписи. Сентиментальным — не был. Но пришёл. Помог. А теперь исчез. И, может, в этом не было разницы: тогда, когда она начала всё, и сейчас, когда теряла. Такси ныряло в поток, Одри смотрела в окно, за которым город будто выцвел: обглоданные вывески, стеклянные бутылки, облупленные стены. В пальцах она крутила брелок — единственное, что решилась взять из кабинета, когда уносила оттуда остатки прошлого. Остальное в коробке прекрасно догорало на улице. Голос диктора по радио, весёлый, почти светский, прорезал салон: — …а теперь к другим новостям. Напомним, в клинике Гудлам, частном учреждении с высокой репутацией, был зафиксирован трагический инцидент: психиатр, имя не разглашается, нарушив протоколы обращения с пациентами, спровоцировал летальный исход. Пациент, страдавший острым психозом, умер спустя месяц в состоянии комы… Одри медленно сдвинула брови. Сперва молчала. Слова звучали в голове вторым голосом, с насмешкой: «Не разглашается» — и в то же время все знают. Фотографии. Заголовки. Обсуждения в «форумных чатах для заботливых мам». — Выключите, пожалуйста, — тихо попросила она. Таксист скосил на неё взгляд в зеркало — равнодушный, но без злобы. Пальцы коснулись кнопки, и радио смолкло. — Спасибо, — добавила она, опуская глаза. Дальше ехали в тишине. Только гул шин и отдалённое поскрипывание города. Впереди — новое место. Агентство «Астрея». Где никто не будет смотреть на неё, как на убийцу, как на ошибку системы. Или хотя бы — она надеялась — будут смотреть иначе. — Это здесь. Дверь в холл распахнулась с глухим стуком, и Одри сразу почувствовала — это место пахнет камнем, старыми книгами и чем-то ещё… Она едва успела сделать шаг вперёд, как навстречу ей вышел мужчина с холодным, сосредоточенным взглядом. Высокий, с широкими плечами, в тёмной одежде, он двигался как воин, кто давно научился слышать шаги других до того, как те войдут в комнату. — Вы Одри? — спросил он коротко, голос — сухой, как щебень. — Да. Я… только приехала, — сказала она, и чем ближе он подходил, тем яснее видела резкий шрам, пересекающий его щёку. Он не уродовал лицо, но делал его будто даже выразительнее. Над виском — тонкая седая прядь. Он не ответил улыбкой. — Слышал, тебя приняли как психолога-оценщика. В нём мелькнуло что-то отдалённо скептическое. — Да, — подтвердила Одри. — Я не в роли врача. Просто анализ… наблюдение. Поведение, реакции, предрасположенности. — Я не верю в психологию, — резко бросил он. — Люди либо опасны, либо нет. Это видно по глазам. А если не видно — значит, ты плохо смотришь. Одри молчала, наблюдая за ним с лёгким наклоном головы. — А по мне что видно? — тихо спросила она, всё ещё глядя на его лицо — на седую прядь, на усталую линию рта, на шрам, словно перенесённый из другого времени. Кассиэль не ответил. Лишь задержал взгляд на ней подольше — и прошёл мимо, как тень, оставив в воздухе ощущение недосказанного. Она выдохнула. Добро пожаловать в «Астрею». Одри молча смотрела в спину Кассиэлю, пока тот исчезал в одном из коридоров. «Капец… что за место, — подумала она, сдержанно закусив губу. — Если этот — один из сотрудников, то чего ждать от остальных?» Сглотнув и развернувшись, она пошла в противоположную сторону, стараясь не выдать смятения. Шаги гулко отдавались по каменному полу. Её взгляд цеплялся за детали: темные гобелены, старинные светильники, завитки пыли, неспешно кружившиеся в воздухе. Комнаты здесь дышали стариной и чем-то… неподвластным времени. Она свернула к гостиной, где в камине потрескивал огонь, и, наконец, позволила себе остановиться. Потянулась ближе к теплу, потирая пальцы. Всё было странно, слишком непривычно, и всё же — в этом месте было нечто манящее. — У тебя вид потерянной души, — раздался голос из-за спины, бархатистый, с лёгкой насмешкой. Лэнг вздрогнула — и тут же из-за её плеча протянулись две руки, в каждой — по бокалу. Один — с вином глубокого цвета, второй — с чем-то тёмно-золотым, пахнущим травами и корицей. — Два пути. Один — спасение, другой — гибель, — прошептал голос. — Один шепчет как ангел, второй соблазняет как демон. Какая сторона сегодня твоя, оценщик? Она медленно повернула голову и встретилась глазами с тем, кто стоял почти вплотную. Высокий, ухоженный, модник с безупречными кудрями и лёгкой тенью улыбки. — Давид. Юрист, личный бармен, местный философ и вечный балагур, — представился он с притворной важностью, подмигнув. — А ты, как я понимаю, та самая скандально известная красавица из новостей? — Спасибо за тёплый приём, — пробормотала Одри, стараясь сохранить серьёзность, но один уголок её губ предательски дёрнулся. — И… за выбор. Я, пожалуй, начну с вина. — Знаешь, правильные женщины всегда берут вино, — сказал он, подавая бокал. — А неправильные делают то же самое, просто позже. Она взяла вино, тихо поблагодарив. — Не бойся, не все здесь как Кассиэль. У него душа как сейф, замок сложный, да и ключ давно выброшен. А я — наоборот. Мне главное, чтобы разговор шёл. Он улыбнулся шире, и Одри вдруг поняла: эта работа точно не будет скучной. Давид неторопливо отпил из своего бокала, внимательно разглядывая новенькую, словно пытаясь разгадать её насквозь — но больше из игривого интереса, чем из желания надавить. — Так, — протянул он, делая шаг вбок, чтобы прогуляться вдоль каминной стойки. — Ты не сказала, что выбрала. Демон или ангел? — Учитывая, как вы подкрались сзади, — сухо ответила Одри, — склоняюсь к демону. — Превосходно, — театрально склонился он. — Добро пожаловать на тёмную сторону, Одри. У нас тут хорошее вино и скверная репутация. Она прищурилась. — А где… ваш начальник? Мне сказали, что будет собеседование. Давид махнул рукой, словно отгоняя муху. — Увы, наш славный руководитель нынче в отъезде. На задании. Он любит лично встречать новеньких, но, боюсь, тебе придётся довольствоваться мной. — То есть… собеседования не будет? — нахмурилась Одри. Давид на секунду принял серьёзный вид, понюхал ладонь — с задумчивостью сомелье. — Пахнет… формальностью. А ещё скукой. Не люблю ни то, ни другое. Да и, будем честны, кто вообще добровольно устраивается в старинный замок с подозрительно низким уровнем освещения и подозрительно высоким уровнем активности, кхм… нестандартной природы? Ты — вторая кандидатка за целый год. Одри приподняла брови. — Вторая? — Ага. Первая сбежала ещё до того, как ей успели выдать кружку с логотипом агентства, — подмигнул он. — Говорят, её что-то напугало в подвале. Или в кладовке. Или это был Кассиэль без кофеина. Тут мнения расходятся. Она задумчиво провела пальцами по ножке бокала. — Ну и правильно. Какой нормальный человек пойдёт устраиваться в такое место? Ещё немного, и вы скажете, что охотитесь за привидениями. — Ну, если скажу, — с улыбкой протянул Давид, — ты ведь всё равно не поверишь. Ты из тех, кто сначала скептически смотрит, потом скептически выжидает, а потом… остаётся. Одри хмыкнула. — А вы из тех, кто привык смеяться над серьёзными вопросами? — Я из тех, кто знает, когда нужно шутить. А когда — наливать. Угадай, какой сегодня день? Она задумчиво покрутила бокал в пальцах. — День, когда у меня не осталось другого выбора. — Ну, тогда ты точно по адресу, Одри. — Давид чуть склонил голову. — «Астрея» — последнее пристанище всех, кому больше некуда идти. Добро пожаловать домой. Одри поставила бокал на мраморную кромку камина и откинула с лица прядь волос. — Я прилягу? Хочу немного прийти в себя. Дорога была… утомительной. — Разумеется, — с готовностью кивнул он. — У нас есть одна прекрасная комната на втором этаже. Просторная, светлая, с большими окнами. Там раньше останавливались представители… хм… верхнего звена нашего «начальства». Так что, считай, тебе повезло. — Как мило, — устало улыбнулась она. Он сделал легкий жест рукой, словно отпуская её. — Располагайся. Почувствуй себя как дома, насколько это вообще возможно в этом замке. Одри повернулась, собираясь идти, но его голос окликнул её уже в дверях: — Подожди. А где твой багаж? Она остановилась, помедлив с ответом. — …Куплю новый. Давид приподнял бровь. — Так не делается, — сказал он с тем выражением, с каким ценители вина говорят, что нельзя запивать Бордо колой. — Особенно, когда ты — женщина с осанкой, достойной шелка и хороших пальто. Он подошёл ближе, не нарушая личного пространства, но словно оглядывая её и примеряя в уме цвета и фасоны. Его взгляд был не развратен, а профессионален — как у портного, умеющего читать по силуэту. — Мне нужно ровно полчаса. Дай мне это время, и я вернусь с тем, что тебе подойдёт. — Вы… собираетесь купить мне одежду? — недоверчиво уточнила она. — Нет, — улыбнулся он. — Я собираюсь вернуть тебе достоинство, завернув его в кашемир и вырез по фигуре. Не волнуйся, я знаю, что делаю. А ты просто… пока распакуй себя. Т.е отдохни, откройся. Он уже собирался выйти, как вдруг обернулся через плечо, на ходу поправляя воротник пальто: — Ах да, и постарайся не наткнуться на наших угрюмышей. Некоторые тут всё ещё не знают, как работает сарказм… и как вообще взаимодействовать с людьми. Он подмигнул и скрылся за поворотом коридора, оставив после себя легкий запах дорогого одеколона и ощущение, будто Одри влезла в спектакль, где не знает своей роли, но уже получила аванс. — Приютили, одели, осталось только накормить… Просторная, светлая комната — вопреки её ожиданиям. Потолки украшены лепниной, на полу — старинный паркет, местами прикрытый вытертым восточным ковром. Большое окно открывало вид на заросший готический сад: изломанные фигуры ангелов, замшелые тропинки, увитые плющом колонны. Всё выглядело так, словно дом спал вместе с прошлым, в которое она теперь вошла. Она подошла ближе, едва коснулась подоконника, как услышала мягкий скрип двери напротив. В полуоткрытой комнате мелькнул силуэт. Мужчина в белой рубашке, небрежно расстёгнутой на шее, с длинными до плеч чёрными волосами, сдержанно, почти застенчиво, взглянул на неё. В его глазах было что-то от лунного света — прозрачное и тягучее. Он слегка откашлялся, будто оправдываясь за собственную неловкость, и сказал негромко, с лёгким акцентом: — Не пугайтесь. Я… я тут просто живу. Одри приподняла брови, едва заметно улыбнувшись. — Тогда нам, похоже, предстоит жить по соседству. Он вышел чуть ближе, опираясь плечом о дверной косяк, и, опустив глаза, добавил: — Рафаил. Я занимаюсь оценкой… ну, скажем, вещей, у которых не только материальная ценность. Магия, проклятия, прошлое — всё это оставляет след. Он кивнул на её дверь. — Новенькая? — Одри. И да, видимо, теперь я тоже «живу» здесь. Он мягко усмехнулся: — Добро пожаловать в наш небольшой театр странностей, Одри. Затем вдруг как-то по-детски замялся: — Если будете спускаться, я… наверное, тоже пойду. Просто не хотелось выходить первым. Иногда я слишком громко «дышу», «передвигаюсь», «живу», и это пугает Кассиэля. Одри засмеялась впервые за долгое время — искренне и с облегчением. — Тогда давайте дышать пугающе вместе, — всё что она смогла добавить… Рафаил тихо улыбнулся, прикрыв за собой дверь.***
В доме было тихо. Давид, как обычно, вёл себя уверенно — с лёгкой игривостью в голосе, когда представлялся родителям пропавшей девушки. Он действовал по накатанной, улыбался, задавал правильные вопросы, вкрадчиво, по-деловому. Одри же, как психолог-оценщик, решила пройтись по дому. Давид не возражал — мол, может, интуиция у неё женская, психологическая, какая угодно, лишь бы не мешала. Одри медленно поднималась по деревянной лестнице, ступени чуть поскрипывали под её ногами. Она не знала, что ищет, просто хотелось взглянуть на комнату девочки, на стены, на книги, на беспорядок — вдруг что-то скажет ей больше, чем сухие ответы родителей. Она свернула в сторону, прошла мимо детской с выцветшими обоями и вдруг застыла. В тени дверного проёма стояла девушка. Голову она опустила так, что волосы спадали перед лицом, как чёрная завеса. Она дышала прерывисто, слишком громко. — Привет… — осторожно выдавила Одри, делая шаг назад. Девушка не двигалась. Потом резко подняла голову, и на миг лицо её замерло всего в десяти сантиметрах от лица Одри. Глаза пустые. Чужие. Как будто там — не человек. Одри дёрнулась, резко отшатнулась назад, ударившись плечом о косяк. Девушка не пошла за ней, просто склонилась, словно кукла, и исчезла в глубине комнаты. Минута напряжённого молчания. Лэнг боялась спросить ещё что-то, глядя в сторону этой комнаты, если, конечно, обитательница заползла на всех четырех конечностях по стене именно туда. Снизу донеслись напряжённые голоса. Давид говорил уже совсем другим тоном — резким, властным. Что-то происходило. Одри не стала вмешиваться. Вернулась на первый этаж, пошатываясь, села в гостиной и схватила со стола какой-то рекламный буклет — начала обмахивать им себя. — Столько лет образования… — пробормотала она себе под нос. — И я сижу в соседней комнате, пока мой коллега занимается экзорцизмом. Официально — усмиряет «девушку в состоянии психоза». Неофициально — пытается усмирить чёрта в теле. Великолепно. Она закрыла глаза и прислонилась к подлокотнику кресла. — Я ведь даже кофе не выпила. С потолка раздался хриплый крик. Где-то грохнула дверь. Давид, кажется, выговаривал что-то на непонятном языке. И Одри подумала: «Это либо очень, очень плохой театр, либо я схожу с ума». Но, конечно, себе она в этом не признается. Дверь хлопнула, и в гостиную вошёл Давид. Рубашка на нём была слегка перекошена, волосы растрёпаны, но на лице — привычная ухмылка, будто он только что вышел с фотосессии, а не из комнаты, где творилось нечто… странное. — Всё в порядке, — сказал он бодро, стряхивая пыль с плеча. — Занёс демона в бутылку. Одри, не открывая глаз, медленно положила ладонь на лоб. — Прекрасно. А девушку ты, надеюсь, в другую банку переложил? Давид усмехнулся, подошёл ближе и поставил на стол перед ней стеклянную бутылку из-под лимонада. Внутри плескалась чёрная жидкость, пузырящаяся так, как не должен пузыриться обычный лимонад. — Не волнуйся. Это резервуар для гнева, злобы и проблем с отцом. Девочка уже в порядке. Отдыхает. — Отдыхает, — скептически повторила Одри, глядя на бутылку, — надеюсь, не рядом с банкой с её внутренним миром. — Ты очень вжилась в роль психолога, — с улыбкой сказал Давид. — Я впечатлён. — Спасибо, я стараюсь. Особенно когда меня берут на задание, не предупредив, что в программу входит встреча с одержимыми, банки, шептание на латыни и беготня по дому как в дешёвом хорроре. — Зато ты не скучаешь, — подмигнул он. — А я, между прочим, спас тебе жизнь. Можешь потом купить мне кофе. — Куплю. Прямо в банке. С крышкой. На случай, если ты опять решишь «занести» кого-то. Он рассмеялся, а она всё ещё качала головой, глядя в потолок, будто проверяя, не сыпется ли на неё здравый смысл. Ворота особняка тихо скрипнули, пропуская машину на территорию. Уже смеркалось, и готические тени в саду словно накрыли дом. Одри первой вошла в гостиную и сразу же наткнулась на взгляды Рафаила и Микаэля. Оба стояли у камина: один — с чашкой чая в руках, другой — со скрещёнными на груди руками, как будто встречал возвращающихся с фронта. — Ну? — первым заговорил Микаэль с приподнятой бровью. — Как прошло первое задание? — Как по маслу? — добавил Рафаил с лёгкой иронией, но с интересом в глазах. Одри не остановилась. Не удостоила их ни взглядом, ни словом. Лишь молча провела ладонью по лицу — устало, театрально, с той безмолвной драмой, которая передаёт больше, чем целая лекция о разочаровании в жизни. И, даже не сбавляя шага, начала подниматься по лестнице. — …Она в восторге, — негромко произнёс Давид, появляясь в дверях с тем самым видом человека, который точно доволен собой. — По ней видно, — хмыкнул Рафаил. — Я бы даже сказал — растрогана до слёз, — продолжал Давид, глядя на её удаляющуюся фигуру. — Я же говорил: она оценит наши методы. Особенно те, где сосуды, бесы и немного экзорцизма по старинке. — Это был сарказм? — уточнил Микаэль, не отрывая взгляда от лестницы. — Нет, это была честная похвала! — Давид театрально всплеснул руками. — Ты видел, как она рукой по лицу провела? Это ведь уже на полпути к признанию, что она влюбляется в атмосферу. Рафаил сдержанно улыбнулся: — Или к тому, чтобы завтра не проснуться. — Ну, это уж как повезёт, — отозвался Давид и налил себе вина, не дожидаясь приглашения. Лестница скрипнула. Одри скрылась наверху, и только глухой хлопок двери дал понять: на сегодня её лимит мистики исчерпан.***
День второй. «Нет, ну правда, вы серьёзно?» — думала Одри, стоя с планшетом у двери скрипучего амбара, куда Давид и Кассиэль только что втащили подозрительно бормочущего мужчину. Через щель она видела, как Давид нарисовал мелом на полу странный символ и шептал что-то на латыни. Кассиэль держал фонарь — и молчал, как обычно, только сжимал челюсть, будто пытался не зарычать. Одри пожала плечами и открыла заметки по оценке психотического бреда. «В лучшем случае — групповая истерия. В худшем — утренний алкоголь и недосып», — записала она и сделала глоток кофе из термокружки. День третий. Пожилая женщина, у которой «дом сам пишет стихи на стенах кровью», сидела, завернувшись в плед. Рафаил в углу внимательно осматривал старинную лампу. Одри, не выдержав, спросила: — Лампа проклятая, да? — Не лампа, — мечтательно сказал Рафаил. — Этот узор на подставке — шифр. Я слышал о подобном в Колумбии. Там был случай с зеркалом и… — Боже… — Одри отступила в коридор и уткнулась в телефон. «Надо найти нормальное место работы. Где не приносят лампы как улику против призрака». День пятый. Она стояла на краю подвала, куда спустились Микаэль и девушка по имени Фелония. Кто-то якобы слышал «пение». — Может, это просто канализация, — предположила Одри, прислоняясь к прохладной каменной кладке. — Или эхо древней боли, — отозвалась Фелония, поглаживая кожаную перчатку. Её голос был сладким, как мёд, и чуть издевательским. Одри устало выдохнула. — Нет, точно канализация. День шестой. К ним в кабинет зашёл мальчик лет десяти, державший в руках плюшевого кролика. Он сказал, что игрушка разговаривает с ним. Рафаил забрал кролика. Кассиэль проверил фонариком зрачки ребёнка. Фелония осторожно задала пару вопросов. Одри открыла ноутбук, создала новый файл и назвала его: «Кролик как проекция внутренней тревожности и расщепление личности у детей от 8 до 12 лет». Через десять минут плюшевый кролик испарился сам по себе. Ну, почти. Так сказал Давид. День седьмой. На крыше кто-то якобы танцевал ночью. Одри, разумеется, не видела ничего. Но Микаэль вышел на рассвете с сажей на пальцах и порванной манжетой, не сказав ни слова. — Всё в порядке? — осторожно спросила она. Он просто кивнул и ушёл, оставив за собой запах мяты и, как показалось, слабый шорох крыльев. — Фел, ты же работаешь в полиции, — прозвучало напряжённо от девушки, как будто она хваталась за последнюю соломинку. — Скажи, что хоть ты не веришь во всё происходящее… Фелония неспешно повернулась, отложив пистолет. На её лице было то самое выражение, которое могло бы украсить готическую икону: ровное, почти безэмоциональное, но с каким-то лукавым оттенком. — Я работаю с полицией, — поправила она. — Не путай. Мой бейдж — это формальность. Одри прищурилась. — Ну окей. Хорошо. Но ты же… ну, адекватная. Ты не веришь, что Давид буквально засовывает демонов в бутылки? Что Кассиэль может предчувствовать зло по запаху? Что Рафаил слышит шёпот предметов? Фелония на мгновение задумалась. Потом наклонилась ближе, приблизив губы к уху Одри, и прошептала, как будто делилась рецептом: — А ты думаешь, мне платят достаточно, чтобы я спорила с бутылкой, если она и правда шепчет? И, выпрямившись, добавила вслух: — На твоём месте я бы не ставила диагноз, пока пациент не закончит вылезать из потолка. Одри постояла молча пару секунд, потом вскинула брови и громко сказала в пустоту: — Я в дурдоме. Всё, официально. Повернулась и ушла, протирая очки.***
Одри сидела на подоконнике своей комнаты, обняв колени, с телефоном в руке. За окном вечернее небо рвалось оттенками серого. Сигнал набора — один, второй, третий… — Алло? — в трубке раздался голос Рут, бодрый и деловитый. — Привет… Это я. Одри. — Ах, звезда клиники Гудлам, — шутливо отозвалась Рут, но тут же, сменив интонацию, добавила: — Как ты там, милая? Жива хоть? — Почти. Или уже нет. Здесь, в «Астрее», творится что-то… ну, не совсем из учебников. — Так и должно быть, — ответила Рут загадочно. — Этот опыт может многому тебя научить. Ты уже начала понимать, зачем ты там? — Я начала понимать, что мне нужно как-то вернуть лицензию. Хоть частично. Хоть частично вернуть нормальную жизнь. Если это вообще возможно. Рут на секунду замолчала. Потом осторожно произнесла: — Есть один человек. Он… эксцентричен. Умён. Влиятелен. Он может подсказать путь, но… он не из тех, кому просто звонишь. — Рут, если ты сейчас скажешь, что мне придётся продать душу, то знай — я уже морально готова. — Хуже. Придётся позвонить Малеку. Ей послышалось, как Рут листает контакты. На минуту она замешкалась, но голос на том конце провода отвлёк: — Вот его номер. Записывай. Одри набрала цифры медленно, как будто каждое касание к экрану жгло пальцы. Она нажала кнопку вызова… и, услышав знакомый голос, на секунду замерла. — Да? — сухо и ровно ответил мужчина. Голос. Безошибочный. Тот самый, с лекций, с долгих ночей над статьями, с их последней встречи. — Профессор Синнер… — вырвалось у неё почти шёпотом. На том конце — тишина. Потом насмешливое: — Одри Лэнг. Какая неожиданность. Что, опять не с кем сходить на выпускной? Она закрыла глаза и крепче сжала телефон. — Нет, профессор. На этот раз всё серьёзнее.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!