Глава 7: Услуга за услугу

      Она долго не решалась нажать зелёную трубку.       Номер, выданный Рут под предлогом «он может помочь», казался ей выстрелом в спину, сделанным с любовью. Одри знала этот голос. Слишком хорошо, чтобы делать вид, что это просто совпадение. Голос принадлежал мужчине, который исчез так, будто его не существовало. А теперь — она звонила ему сама. Потому что выбора не осталось.       Щелчок соединения. Один гудок. Второй.       — …Я думала, ты мёртв, — сказала она первой.       В ответ — тишина. Затем тёплый бархатный голос:       — И я тоже скучал, Одри.       Она выдохнула. Не потому, что стало легче. А потому что слишком долго держала это внутри. После колледжа даже не знала общаться с ним на равных или обращаться как к профессору, хотя за год они успели достаточно сблизиться, чтобы продолжать на «ты».       — Мне сказали, ты можешь помочь с лицензией. Помнишь, у меня была такая… официальная бумажка, которая позволяла спасать людей и не выглядеть при этом безумной?       — Конечно. Не помнить тебя, — донеслось тихо, — и всё, что у тебя отняли?       — Ты говоришь так, будто это ты её у меня забрал.       — А ты говоришь, будто не хочешь её вернуть. — Снова усмешка. — Приезжай в Sacra Terra. Мы поговорим. Заодно, возможно, и с твоими демонами познакомимся. О, прости, вы ведь уже знакомы?       Одри сжала переносицу.       — Малек… ты не меняешься.       — Я совершенствуюсь.       — И кто ты теперь, святой отец, министр помощи падшим?       — Всего лишь человек, у которого есть нити, за которые можно дёргать. Ключик. И вопрос. Ты идёшь за ним — или остаёшься там, где всё равно никто не верит тебе?       Секунда молчания. На языке горел ответ, но она его проглотила.       — Завтра. Девять утра.       — Буду ждать.       Он повесил трубку первым.       Одри медленно опустила телефон.       Мысли застыли в точке, но прежде чем они успели окрепнуть, их пронзил звук. Тонкий, живой — будто скрипка не играла, а говорила, заикаясь между вдохами.       Одри вздрогнула, обернулась. Где-то за её спиной, сквозь высокие оконные рамы, просачивалась музыка. Она приоткрыла дверь в коридор и последовала за звуком.       Рафаил стоял на балконе. Скрипка покоилась на его ключице, пальцы касались струн почти нежно, будто боялись причинить боль. Он не смотрел в её сторону. Наверное и не знал, что она слышит.       Или знал.       Она замерла у косяка, не проронив ни звука. Какая-то часть неё — взрослая, рациональная, сломленная — хотела уйти. Не мешать. Но другая… другая впитывала каждый дрожащий звук, будто это было первое настоящее, что с ней случилось за долгое время, чудо.       Если бы кто-то спросил, как звучит забвение — она бы ответила: вот так. Одинокая скрипка в тени балкона.       Рафаил закончил. Смычок замер. Он всё так же не оглянулся. Но сказал:       — Не люблю публику, Одри. Но в каком-то смысле даже рад, что ты осталась послушать.       Она слабо улыбнулась.       — Представь, что меня и не было вовсе. Но мимо красивой мелодии пройти и не получается.

***

      Лифт поднимался бесшумно, внутри было слишком тихо, слишком холодно. Огни на панели тускло мерцали, и каждый пройденный этаж отзывался в груди тонким, едва ощутимым сжатием. Как будто не лифт шёл вверх, а что-то внутри неё медленно опускалось к месту, где спрятаны старые страхи и непроговоренные обиды. И дело было вовсе не в лифте.       И всё же, если дьявол когда-нибудь открывал отель — он бы выглядел именно так. Безупречно.       Створки разошлись. Она вышла — каблуки глухо стукнули по мрамору, звук тотчас же потонул в давящей роскоши. Зал встречал её золотым свечением люстр, тишиной и зеркалами.       Одри подошла к лобби, скользя взглядом по идеально отполированным поверхностям. Никого. Ни стойки администратора, ни гостевого шума. Только покой, похожий на музейный.       Через мгновение — будто по сценарию — откуда-то сбоку всё же вышел мужчина в чёрной униформе, с идеальной осанкой и взглядом, в котором ни следа живого интереса.       — Добро пожаловать в Sacra Terra, — произнёс он слова, будто выученные наизусть. — Вас ожидают, мисс Лэнг.       Она кивнула. Ни тени улыбки, ни вопросов. Её имя даже не прозвучало.       В зеркале за его спиной, как ей показалось, промелькнуло что-то… чёрное. Платье? Тень? Миг — и ничего не было.       Он указал на проход, украшенный бархатом и мраморными статуями. Там, за высокой дверью, её ждал тот, ради кого она сделала этот шаг.       Малек Синнер.       Он сидел за массивным письменным столом, погружённый в полумрак, будто среди декораций к какому-то фильму. Серый костюм, волосы, зачёсанные назад, едва выбившиеся мелкие волосинки на лбу, ровная спина и сцепленные в замок руки, поднесённые к губам.       — Одри, — наконец произнёс он.       И в этом одном слове было всё: спокойствие, ожидание… и та едва уловимая, но неоспоримая власть, что ломает чужую волю не силой — присутствием.       Она не ответила. Только села. Спина ровная, подбородок гордо вздёрнут — но внутри всё сжалось. Слишком хорошо она помнила этот голос. Эти паузы между словами. Тот медленный, мучительный ритм, которым он привык врезаться в её уверенность.       — Я бы сказал — неожиданно, — продолжил он, чуть откинувшись в кресле. — Но, признаюсь, ждал этого дня. Любопытство? Нет. Скорее… закономерность.       Он улыбнулся одними уголками губ, и эта полуулыбка была скорее язвой, чем жестом.       — Ну что ж. Скажи мне, Одри… с чем ты пришла?       Она сглотнула и всё же — она не отвела взгляда. Потому что, в отличие от прежней себя, теперь знала: кто первым опустит глаза, тот уже проиграл.       — Ты ведь не просто соскучилась, раз набралась смелости набрать меня, — заметил он, едва уловимо усмехаясь. — Что стряслось, Одри? Кто-то снова не оценил твоей врождённой непокорности?       — Мне нужна лицензия, — ответила она быстро, без прикрас.       — Та самая бумажка? — переспросил он с ленивым интересом, приподняв бровь. — Надо же, ты ведь всегда плевала на мнение «системы».       — Плевала. Пока эта система не начала плевать в ответ. Мы же вчера это обсуждали.       Малек медленно откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы у подбородка, внимательно наблюдая за ней. Глаза его блестели — не от участия, нет. От игры.       — Ну хорошо, допустим, — протянул он. — Если тебе так нужна эта жалкая формальность, я достану её. Чистенькую. Настоящую. Даже с тиснением и золотой каймой. Всё, как ты любишь.       Он сделал паузу, будто выжидая.       — Но?       — Никакого «но», — ответил он, криво усмехнувшись. — Просто мне нравится, когда ты приходишь ко мне. Просишь. Хмуришь брови, как сейчас. Как будто хочешь меня ударить. А в глазах всё равно — ты хочешь другого.       Лэнг резко отвела взгляд, будто отбросив его слова. Потом снова посмотрела. Ровно. Холодно. Почти. Она умела терпеть. Сдерживать собственное сердцебиение.       — Ты всё тот же.       — А ты стала ещё интереснее, — отозвался он тихо. — Всё ещё считаешь, что должна была спасти всех?       Она сжала челюсть.       — Я сделала всё, что могла.       — Нет. Всё — это когда ты выбрасываешь пациента из окна, чтобы он не убил тебя и других. Когда кровь на твоих руках — это цена, а не ошибка. Жестокость — это не аномалия, Одри. Это естественная часть жизни.       Она вздрогнула. Пальцы крепче сжались на подлокотниках.       — Ты правда думаешь, я должна была…       — Я думаю, ты хотела быть хорошей. А выживают далеко не хорошие — выживают те, кто умеет выбирать.       Пауза. Он приподнял бровь.       — И теперь ты выбрала прийти ко мне.       Она смотрела на него молча. Он усмехнулся — чуть угловато, без настоящей радости.       — Хорошо. Я достану тебе эту бумажку. Если она для тебя всё ещё важнее.       — Спасибо.       — Не благодари. Мне просто интересно, кем ты станешь, когда снова позволишь себе быть врачом. И кем ты была всё это время без этой подписи. Формальности. И для чего?       Он прошёл к столу с ленивой, почти рассеянной уверенностью, на секунду задержавшись у раскрытой тетради. Казалось, невзначай поднял её — и в этот же момент Одри сдавило грудную клетку. Толстая, в старом переплёте, с едва заметным заломом на верхнем углу. Знакомая до отвращения. До навязчивого узнавания.       Он встретился с ней взглядом — мимолётно, будто проверяя, заметила ли она. Затем молча открыл полку столешницы и швырнул туда, резко и буднично, как будто это был список покупок, а не… Она не задала вопрос. Не спросила, откуда у него дневник Рут. А вернее её вторая часть, написанная от руки.       Потому что знала. Потому что сердце гулко отозвалось воспоминанием — строчкой, вырванной из студенчества, из тех ночей, когда она украдкой листала страницы и однажды… увидела его имя. Один из отрывков — с участием Малека — тогда стал сном. Странным, полубессмысленным, слишком живым. Там был он — в аудитории. Там была она — не девочка, не женщина, не врач. Только голос, взгляд и дрожь в запястьях.       Откинулась чуть назад, сдерживая эту горечь узнавания — почти ревности, почти страха. Что ещё он знает?       Тьма аудитории сгущалась, но свет от одинокой лампы на столе выхватывал его силуэт с пугающей четкостью. Профессор стоял так близко, что Одри чувствовала тепло его дыхания, скользившее по ее коже, как неосязаемый, но настойчивый шепот. Ее сердце колотилось, точно пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки, и каждый удар отдавался в висках, заглушая все, кроме его присутствия.       — Так легко сдаете позиции.       Она хотела ответить, но слова застряли в горле, растворяясь в жарком тумане, что окутывал ее разум. Взгляд пригвоздил ее к месту. Одри не заметила, как ее тело поддалось назад, подчиняясь неведомой силе, и холодная поверхность стола обожгла лопатки, когда она легла на него спиной, раскинув руки, словно отдаваясь во власть сна. Дерево под ней было ледяным, но оно не могло погасить пожар, разгоравшийся в ее груди, там, где гордость боролась с чем-то темным, запретным.       Он склонился ниже, и расстояние между ними исчезло, растворилось в полумраке. Мужская рука коснулась края ее блузки. Ткань, легкая и предательски тонкая, подалась под его движением, натянулась, обнажая полоску кожи над ключицей. Одри судорожно втянула воздух, но это только усилило головокружение. Его дыхание — горячее, почти осязаемое — скользнуло по ее шее, и она почувствовала, как его губы, едва касаясь, оставили на коже след, похожий на укус. Не болезненный, но резкий, он пробудил в ней дрожь, что прокатилась от шеи до кончиков пальцев. Еще один укус — чуть ниже, у основания шеи, — и ее тело выгнулось, словно подчиняясь его воле, а не ее собственной.       — Вы уверены, что хотите сопротивляться? — Он не ждал ответа, и она не могла его дать. Ее пальцы впились в край стола, черные ногти царапнули дерево, но это не помогло вернуть контроль. Укусы горели на шее, точно метки, которые она не могла ни стереть, ни скрыть. Они пульсировали в такт ее сердцу, и Одри была готова поклясться, что в полумраке его глаза сверкнули хищным блеском.       Женская гордость, уязвленная и непокорная, попыталась вскинуться, выстроить барьер из остатков самообладания. Но что-то внутри — что-то темное, жадное — тянуло ее к нему, заставляло поддаваться, растворяться в этом сне. Его рука, все еще удерживающая край блузки, замерла, но ткань уже сползла с плеча, обнажив кожу, которая горела под его взглядом.       — Это всего лишь сон, Одри, — прошептал он, и его губы, так близко к ее уху, оставили еще один след — не укус, но почти осязаемое прикосновение, от которого сердце пропустило ещё один удар. — Или вы хотите, чтобы это было больше?       Она не ответила. Не могла. Ее тело дрожало, разрываясь между желанием оттолкнуть его и страхом, что он отступит. Сон сгущался вокруг нее, как дым, и она не знала, хочет ли проснуться. Не сейчас. Не когда его тень так близко, а ее кожа хранит жар его укусов, словно клеймо, которое она будет носить еще долго после того, как откроет глаза.       Лиловатый отсвет мониторов, едкий, прокисший неон, разъедал их кожу, спаянную в полумраке аудитории. Волосы девушки смолой липли к плечам.       Руки — грубые — чертили её рёбра, грудь, бёдра, выдирая из кожи немой отголосок. Мышцы запрокинутых рук гудели. Укусы, царапины, лиловый свет, мигающий, как больной пульс, выжигал в их плоти. Ненасытность — не чувство, а ток, что хлестал их вены, и этот отсвет, дёргаясь, ловил их ритм.       Он уселся в кресло, сцепив пальцы под подбородком, и позволил себе короткую, почти ленивую улыбку. Её это задело. Слишком уверенный взгляд, слишком хорошо он её читал.       Девушка нахмурилась.       — Что смешного?       Он приподнял брови, не меняя позы.       — Абсурдность попытки вернуть лицензию… через меня.       Сказано было нарочито сухо, отстранённо. Как нечто очевидное. Почти скучное. Но Одри знала — это не о лицензии.       Он улыбнулся в тот самый момент, когда понял: она узнала тетрадь. Узнала и не смогла удержать в себе ни тревоги, ни воспоминаний. И он видел это.       Чёрт бы его побрал, он всё видел. И всё же она не отвела взгляд. Не сбросила напряжение с плеч, не позволила себе сорваться. Только слегка дернулась мышца у щеки.       Он снова улыбнулся — на этот раз уголком губ, без всякой иронии. Пугающе спокойно. Как хищник, уставившийся в глаза добыче. Ничего не ответил. Просто перевёл взгляд на полку, где исчез дневник.       В дверь постучались, и девушка встала, чуть опустив взгляд, но не потупившись. Просто устала. Просто хотела уйти.       — Тут о мероприятии через месяц. Отчёт, — прервал их мужчина. — Мне оставить и уйти?       Тяжесть его взгляда — будто нажим на затылок — не ослабевала даже тогда, когда она медленно подошла к окну, проведя ладонью по подоконнику. Воздух был душным. Она перевела взгляд на стену, где по номерам висели аккуратно выстроенные ключи. Один из них — продолговатый, старинный, с тёмной ручкой — почему-то привлёк её внимание.       — Да, я ознакомлюсь позже.       Медленно, почти машинально, Лэнг протянула руку, чтобы коснуться его.       — Это моя коллекция, — раздался голос у самого уха. — И мне не очень нравится, когда к ней прикасаются.       Одри замерла. Не потому что испугалась, нет — скорее потому что ощущение его дыхания на коже, низкий тон, близость… всё это было слишком внезапно. Слишком личным.       Удивительно, как быстро вылетают слова из головы. Слушала ли она его дальше — даже сама навряд ли ответила бы на этот вопрос верно. Она не обернулась, лишь опустила руку. Не давая повода. Не уступая.       — Извини, — коротко ответила она.       Малек, наоборот, не спешил отступить.       — Какие твои любимые цветы, Одри?       Она вздохнула.       — Не знаю, — ответ был честным, почти усталым. — Всё, что я хотела, уже сказала. Мне пора возвращаться.       — Понимаю.       Он шагнул в сторону, дав ей путь. И всё же, прежде чем она прошла мимо, она почувствовала на себе его взгляд. Такой же тяжёлый, как и в первый момент встречи.       «Не изменился. Вовсе».

***

      Дом встретил её непривычной тишиной. Ни приглушённых голосов в холле, ни шагов на лестнице — только гулкое эхо собственных движений. Одри, нахмурившись, медленно поднялась по скрипучей винтовой лестнице, прижимая к себе тонкую папку с записями. Наверху, где обычно звучала музыка Рафаила или возня из комнаты Каса, было подозрительно тихо. Лишь у одной из закрытых дверей тенью проскользнули голоса — Раф и Давид. Что-то обрывочное, глухое, но различимое.       Одри остановилась. Прислонилась боком к стене, пытаясь различить обрывки. Клуб… убийство… что?       Прижалась сильнее, но доски пола хрустнули, и она поспешно отпрянула. Сердце ухнуло вниз, будто предчувствуя нелепую импровизацию. Окно на лестничной площадке было приоткрыто — выход на балкон. Может… оттуда?       Глупая идея. Безумная. Но ноги уже двигались, а рука потянулась к подоконнику. Одри прикусила губу. Каменная стена была шероховатой, кирпичи — влажными после утреннего дождя. Слишком поздно останавливаться.       — Стоит сообщить Микаэлю? Или Фел разберётся?       — Стоит. Что было найдено на месте преступления?       — Так Фелония этим и занимается сейчас, но у нас пока нет ничего в руках, с чем можно было бы идти к Микаэлю.       Тайны, интересное расследование и хрупкая девушка, еле различающая их диалог. От неудобной позы спина сразу дала о себе знать. Когда пальцы соскользнули, у неё в голове пронеслось не «я упаду», а «если они увидят — это конец. Конец. Позорище».       — Минуту…       Но падения как такого-то не произошло.       Рывок. Чьи-то мягкие руки перехватили её в воздухе — под грудь и спину — и мир на мгновение застыл. Сквозь лёгкий туман в глазах она увидела… Рафаила. Он стоял на траве под балконом, будто знал. Будто ждал. Она не успела удивиться — только отвести взгляд.       Секунду спустя сверху показалась ленивая физиономия Давида. Тот облокотился о перила, слегка прищурившись.       — Мадам, — протянул он, — если хотели упасть кому-то в объятия, можно было выбрать момент романтичнее.       Одри только закрыла глаза и вдохнула глубже, зарывшись лбом в плечо Рафаила.       — Убейте меня, — прошептала она.       — Поздно. Уже спасли, — усмехнулся ангел тихо.       Так себе шпион.       — Раз на то пошло, посвятим в дело всех, — без особой церемонии объявил Давид, присаживаясь на подлокотник кресла в гостиной.       Тишина, царившая в зале, чуть дрогнула — Кассиэль оторвался от старого альбома с вырезками и склонил голову набок.       — А что тут делает Одри?       Давид лишь пожал плечами.       — Надо, Кас. Надо. Иначе завтра наша оценщица свернёт себе шею.       — В каком смысле? — сдвинув брови, уточнил Кассиэль, настороженно глянув на Одри, которая стояла у камина будто ни при чём. Папка с её делами — всё ещё в руке.       — В прямом, — лениво отозвался Давид. — Долгая история. Местами я бы даже сказал вертикальная.       В этот момент в зал зашли Микаэль и Фелония — оба с выражением той особой сосредоточенности, когда шутки уже неуместны. Пора браться за дело серьёзнее.       Фелония, не оглядываясь на присутствующих, бросила на журнальный стол тонкую папку с фотографией.       — На теле последней жертвы обнаружен знак, — коротко отрезала она. — Принадлежит одной из сект, из-за которой в этом районе пропадают люди. Всё указывает на неё. Именно она нас интересует.       Тишина снова вернулась — уже не пустая, а глухо наэлектризованная.       Одри едва заметно сжала пальцы. Так вот почему в их агентстве все ходят с кругами под глазами и пистолетами в прикроватной тумбочке. По крайней мере, Кассиэль.       Начальник перевёл взгляд на неё.       — Добро пожаловать в «Астрею», Одри. Настоящая работа начинается сейчас. Многие считают, что это просто символ, — начал Микаэль, подойдя к старому буфету и положив на стол пожелтевший свиток с выцветшими знаками. — Но «Зверь» — не метафора. Это существо, чьё имя было забыто, потому что никто не хотел его помнить. И правильно делали.       Он бросил взгляд на каждого, будто проверяя, не дрогнет ли кто-то первым.       — Его последователи зовут себя глашатаями, — продолжил он ровным, почти молитвенным тоном. — Они не безумцы, хотя тебе, Одри, так покажется. Их цель — подготовить тело для его вхождения. В физическом смысле. Зверь завуалирован… пока. Но если грани между мирами прорвутся — он будет здесь.       Лэнг стояла вполоборота к окну, как будто сама решала, стоит ли ей впускать в себя всё это.       Она медленно выдохнула и чуть нахмурилась.       «Завуалирован?» — перекатилась в сознании какофония скепсиса.       — И вы гонитесь за… Тем, что сами не знаете?       — Можно и так сказать, — улыбнулся в тридцать два зуба демон.       — Давид! — прервал Микаэль.       Сделав вид, что ловит вибрацию, она извлекла телефон и приложила к уху.       — Алло? Да… сейчас. Извините.       И, даже не скрываясь особо, вышла в коридор.       Давид проследил за ней взглядом, изогнув бровь, и негромко бросил:       — Надеюсь, хотя бы оператор у неё настоящий.       — Позволь ей, — вмешался Рафаил спокойно, — каждый усваивает безумие по-своему.       Микаэль не отвлёкся ни на секунду. Он развернул карту с отмеченными исчезновениями и, касаясь точек, продолжил:       — Вот здесь впервые появился знак. Мы явно что-то упускаем. Просто раньше мы не смотрели под нужным углом.       А за дверью, в полумраке коридора, Одри всё ещё держала у уха беззвучный телефон. Только теперь не чтобы скрыться — а чтобы вспомнить, кто она вообще и зачем сюда пришла.       Закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Воздух в комнате казался холоднее, чем обычно. Или это просто ей так казалось.       Она молча прошла к кровати, села на край и провела ладонью по колену, словно пытаясь стереть с себя их фразы. «Зверь», «глашатаи», «вход в тело»… Все эти слова звучали как-то чересчур. Слишком театрально.       Слишком удобно, чтобы не дать ей уйти.       — Ну да, конечно, — выдохнула она себе под нос, — отлично сыграно. Собрались кружком и решили: «Раз Одри скептик — расскажем ей о конце света, может, поверит».       Натянула саркастичную усмешку, но во рту стало сухо.       Из шкафа она вытащила старый, потёртый чемодан и принялась складывать вещи. Размеренные движения. Механические. На автомате. Как будто это не она собирается уйти от единственных людей, с которыми хоть как-то сжилась за последние недели.       Открыла телефон — вызов Рут.       «Абонент не отвечает».       — Конечно, — прошептала Одри, глядя на экран. — А ты чего хотела? Добро пожаловать в реальность. В который раз.       Спустя пару минут экран мигнул. СМС от Рут:       «Одри, сейчас не могу. Напиши через несколько дней. Прости».       Она смотрела на текст, как будто он должен был передвинуть весы. Но ничего не изменилось.       Одри медленно захлопнула чемодан. Подумала. Потом открыла шкаф, с усилием приподняла чемодан и задвинула внутрь.       Пусть полежит.       Пусть все полежит.       Хоть на время.       Она подошла к зеркалу. Смотрела на себя. Долго. Как на незнакомку. Потом отвернулась, щёлкнула выключателем, и комната погрузилась в полумрак.       Она спала беспокойно. Сон накатывал полосами, то поднимая её на гребне воспоминаний, то опуская в вязкое, липкое беспамятство.       Шорох. Холодная трава под босыми ногами. Огонь костра танцует в темноте, лица вокруг размыты, будто нарисованы на стекле, по которому провели мокрой рукой. Запах ладана смешивается с гарью. И с чем-то ещё. Приторно-сладким. Смертельно сладким.       — Одри, пей. Это путь. — Голос матери звучал сдержанно, но в нём была железная хватка, которой она всегда держала её за запястье в детстве.       Тот самый голос, от которого не было спасения.       Рядом — отец. Молча наблюдает, будто не в силах ослушаться того, что выше его воли. Белая рубашка, светящийся символ на лбу.       В руках у матери — чаша. Глиняная. На стенках — что-то тёмное и вязкое, оставляющее след, как засохшая кровь.       Девочка дрожит. Тонкие плечи. Шепчет что-то — то ли молитву, то ли мольбу.       — Она должна пройти очищение, — кто-то произносит из круга.       — Пока в ней ещё тепло человеческое, оно мешает.       Она ощущает, как мать берёт её лицо в ладони, подносит чашу к губам.       Мир сужается до края сосуда.       Но…       — Нет! — сквозь рев пламени, сквозь гул голосов — выкрик.       Тёмная фигура выныривает из мрака, вырывает девочку из рук матери. Она взвизгивает — не от страха, а от неожиданности. Капли из чаши падают в костёр — и тот на мгновение вспыхивает выше человеческого роста.       Мир кувыркается.       Огонь превращается в потолок. Темнота — в простыню.       Одри вздрагивает и просыпается. В комнате тихо. Только капля пота, бегущая по виску, подтверждает: это было.       Она медленно садится, упираясь рукой в постель. Смотрит в темноту.       — Мне это приснилось, — шепчет сама себе.       Но внутри всё дрожит. Тело знает: это не просто сон.       Ладони всё ещё дрожали, когда она откинулась на подушки, прижимая колени к груди. Сон не отпускал, не растворялся окончательно — оставался в костяшках пальцев, в жжении глаз, в горле, будто всё ещё слышался надсадный голос матери.       Но тогда, будто по чьей-то воле, тьму разрезал тонкий, почти неуловимый звук.       Струна. Вторая. Третья. Скрипка.       Рафаил.       Он играл. Где-то за стеной, на балконе, под открытым небом. Ветер шевелил шторы, впуская в комнату прохладу ночи — и музыку.       Медленные ноты ложились в пространство мягко, как вечерний свет.       Он не знал, что она не спит. Не знал, что спасает её, хотя бы ненадолго.       Одри тихо встала, прошла босиком к окну. Он стоял, как всегда погружённый в себя, с полуопущенными веками. Скрипка лежала у плеча так, будто была его продолжением. Тонкая фигура в темном, черная прядь волос, отражение луны в глазах. Он смотрел в сад. И будто бы не видел ничего. Или видел слишком многое.       «Хоть что-то стабильно», — подумала она, позволив себе слабо улыбнуться.       Рафаил играл. И этого оказалось достаточно, чтобы на одну ночь, одну лишь ночь, не сойти с ума.       Следующий день оказался действительно тяжёлым.       — Я поеду к нему. И, боюсь, мне понадобишься ты, Одри. Его бред структурирован. Это значит, он говорит не чушь, а то, что считает истиной. Ты для него — не посторонняя.       Лэнг крепче сжала трубку, вжавшись плечом в оконную раму. За стеклом мерцал сырой свет улицы, на горизонте уже разгорался мраморный предрассвет.       — И что ты хочешь? Чтобы я сидела перед ним, как на исповеди? — с горечью выдохнула она. — Ты знаешь, чем это закончится.       — Я знаю, — тихо согласился Малек. — Но я не позволю этому закончиться плохо. Поверь мне…       Пауза.       — А взамен… — продолжил он медленно, почти интимно. — Ты будешь иногда рассказывать мне о той жизни. О вашей секте. О том, как вы жили. Что ты пила. Что тебе внушали.       Он не приказывал. Но в голосе слышался тихий, липкий интерес. Как у врача, изучающего редкую патологию. Или у зверя, впервые вдохнувшего запах крови.       Если утро начиналось так прекрасно, то день предвиделся ещё лучше. Позже, в участке, Фелония проводит Одри внутрь.       — Только вопросы, — предупредила она, кидая короткий взгляд через плечо. — Он изолирован. Стекло между вами — армированное. Даже воздух туда почти не проходит.       — Всё нормально, — отозвалась девушка. — Он просто сумасшедший, а я — просто инструмент.       Фелония ничего не ответила.       Подозреваемый был бледен. Глаза — затуманены. Но стоило Одри сказать первое слово, как он вскинулся:       — Ты! Ты же была там. В белом. С цветком в волосах. Ты же пила из чаши, когда пела та, чьё лицо нельзя вспоминать!       Одри замерла.       — Моя мать… — прошептала она.       Мужчина ударился лбом о зеркало так резко, что треснула плёнка безопасности. Из уголка брови побежала кровь.       — Она жива, но в Аду! — взвыл он. — И он… Он знает, где ты. Он придёт за тобой, когда ты снова заговоришь о прошлом. Он не простит. Не отпустит. Ты принадлежишь ему!       Крик бился о стенку, как выброшенный на берег зверь. А Одри, побелев, как мрамор, едва не выронила табличку с делом.       Фелония рванула её прочь, не спрашивая. Одри не сопротивлялась — только смотрела сквозь прозрачное стекло в глаза человека, который назвал её прошлое его владением.       И впервые за долгое время она действительно испугалась.

***

      С каждым днём, проведённым в «Астрее», Одри всё реже списывала происходящее на случайность. Сомнения осели в её сознании, как ядовитый дым — не удушающий сразу, но разъедающий изнутри. Она больше не называла коллег сумасшедшими, не пыталась упрямо отвергать то, что видела собственными глазами. И если раньше она считала себя сторонним наблюдателем, то теперь ощущала — её втягивают в эпицентр чего-то слишком древнего и страшного, чтобы объяснить словами. И каждая жертва. Каждое исчезновение. Каждое совпадение — всё указывало на то, что она — не случайность. Она — цель.       В тот вечер, когда в гостиной на столе появился букет из чёрно-красных роз и рядом лежала аккуратно сложенная лицензия — как плотно запечатанный приговор — Одри молча встала, не говоря ни слова. На карточке всего две строки:       «Ты получила, что хотела. Взамен — лишь разговор. Сегодня. В восемь».       Она не колебалась. Взяла букет, пряча в ладони дрожь, и ушла звонить Малеку.       «Что ему сказать? Я не приеду? Так в лоб?»       Звонок раздался в середине её бесконечного размышления. Она долго смотрела на экран, прежде чем коснулась трубки.       — Понравился подарок? Любимые цветы ты так и не назвала, я выбрал на свое усмотрение.       — Я не смогу приехать, — сразу выпалила она, не подумав.       На том конце последовало короткое, гулкое молчание. И затем — голос. Всё такой же: чёткий, спокойный, будто сдерживаемый.       — Тогда возьми с собой весь пансион «Астреи». Мне неважно, кто будет рядом с тобой. — В интонации скользнуло что-то едва заметное, может быть, усмешка. — Если тебе спокойнее за спинами охотников, пусть так. Я не возражаю. Мой отель гостеприимен.       — Ты сам слышишь, что говоришь? — нахмурилась она. — Я не понимаю, зачем этот цирк. Отель, банкет, фальшивые приглашения…       — Одри, — перебил он почти мягко. — Если ты не можешь доверять мне, доверься фактам. Вы ищете след. Я могу его предложить.       — Ты? — фыркнула она. — С чего вдруг ты решил помогать?       — Ты же просила помощи, — спокойно произнес он. — Вот она.       Она замолчала, чувствуя, как её собственные слова встают против неё. И он не стал давить. Напротив — будто выжидал, позволяя ей делать выбор самой.       — Ладно. Но я приеду не одна.       — Как пожелаешь, — отозвался он с лёгким оттенком чего-то — почти развлекательного — в тоне. — Главное, не опаздывай.       И он отключился, не попрощавшись.       Она ничего не ответила.       «Бред, я не собираюсь приглашать никого и не поеду».       Малек оказался более предусмотрителен, чем она ожидала. После прогулки в саду, когда она вернулась, в коридоре её уже ждал Микаэль. Белый ворот его пальто казался почти ослепительным на фоне мрачных стен.       — Меня, безусловно, радует то, что вы ещё не собираете чемодан и не проклинаете тот день, когда переступили порог «Астреи», — произнёс он почти тепло.       Одри, не меняясь в лице, поставила цветы на стол и склонила голову.       — Ну, о том, что все повстречавшиеся нам последователи некого «зверя» пытаются меня прикончить, вам уже известно, — отчеканила она сдержанно. — Так что выбор небогат.       Микаэль выдержал паузу, и его губы скользнули в лёгкой улыбке.       — Тогда не задерживайтесь. Нам предстоит вечер, и, смею надеяться, вы всё ещё хотите жить.       «Приглашение… Синнер!»       Но внутри у неё всё уже знало — в эту игру её не пригласили. Её в неё бросили.

***

      Шум вечернего зала «Sacra Terra» бил в виски не хуже вина. Люстры горели, как будто на потолке вспыхнуло новое небо — из золота, стекла и предвкушения. Одри, шагнувшая внутрь между Микаэлем и Давидом, сразу ощутила, как шум обволакивает, приглушая все внутренние протесты.       — Живи настоящим, оценивай прошлое, игнорируй будущее, — философски протянул Давид, подмигивая ей и ловко поддевая щёку двумя пальцами. — И выпей со мной. Это не яд, но кто знает, вдруг будет веселее.       Она слабо усмехнулась, когда он чокнулся с ней, не спрашивая разрешения, и сделал глоток, заглянув в глаза чуть дольше, чем позволяло приличие.       — Ну? Уже лучше? — спросил он, опуская бокал.       — Мне хочется убежать отсюда через ближайшее окно, — прошептала Одри сквозь улыбку.       — Тогда дай мне минуту. Я схожу за стеклорезом, — серьезно кивнул Давид, но тут же отвернулся к гостям, уже начав легко, по-журналистски, выспрашивать об интересующих их деталях дела.       Микаэль тем временем вел себя сдержанно и формально, но иногда бросал на Одри взгляд — будто напоминая: не теряйся. Пары закружились в центре зала. Танец медленно подбирался к её краю. Давид, конечно, тут же ухватил момент и, пританцовывая, подбросил:       — Ну давай, раз уж не окно — так танцпол?       — Тебе просто скучно, — усмехнулась она, но позволила повести себя в круг, где чужие плечи, запахи и свет смешались в пестром калейдоскопе.       И всё было почти терпимо — почти — до того момента, когда она заметила его.       Он вошёл так, как входят те, кто не нуждается в приглашении. Как будто это место — продолжение его собственного тела. Малек Синнер. Тёмный костюм, безупречно сидящий. Остановился у входа, взгляд его скользнул по залу и, как по наводке, нашёл её. Одри застыла, похолодев до кончиков пальцев. Уйти. Скрыться. Провалиться сквозь землю.       Поздно.       — Он нас заметил, — пробормотал демон, безошибочно ловя перемену в её лице. — Хочешь, я скажу, что ты заболела?       — Ты скажешь, что я умерла, — прошипела она, — и чтобы меня не тревожили.       Но Малек уже подходил. Вежливо. Неспеша. Как будто его шаги не касались пола, а лишь оставляли после себя ощущение, что надвигается что-то плохое.       — Добрый вечер, — произнёс он всё так же спокойно и подчёркнуто любезно. — Рад, что вы приняли приглашение.       — Ну как было отказаться, — отозвался Микаэль, сделав шаг вперёд. — Нам действительно интересны те материалы, о которых вы упоминали. Любая информация может оказаться ценной.       — Конечно. Всё, что в моих силах, — кивнул Малек. Затем его взгляд вновь встретился со взглядом девушки. — Но, как вы понимаете, за всё приходится платить. Иногда — всего лишь словами.       Она сжала пальцы.       — Что именно хочешь?       — Ничего особенного. Лишь разговор. За бокалом вина. Без протоколов. Без лишних ушей. — Он чуть склонил голову. — О вашем агентстве. О том, как живётся среди… необычных коллег.       — То есть ты хочешь выудить у меня информацию? — хмуро переспросила она.       Он улыбнулся — медленно, почти лениво.       — Я хочу послушать, Одри. Остальное приложится.       И снова этот взгляд — мягкий, обволакивающий, как вино, которое пьют на закате перед чем-то важным.       И Одри уже знала — она не сбежит. Не сегодня.       — Нам всё же нужно отойти.       Они сидели в углу полупустого лаунжа отеля — лампа на стене освещала только их столик, как будто сам вечер хотел сохранить эту встречу в тени.       Синнер молчал, задумчиво вращая бокал с остатками вина. Его пальцы были спокойны, как и лицо — но в этой тишине и чувствовалась ловушка.       Одри откинулась на спинку кресла и впервые за весь вечер сама заговорила.       — Ты ведь не просто так просишь говорить с тобой. Не просто из каприза.       Он не ответил. Лишь чуть склонил голову, поощряя продолжить.       — Я думала… — она медленно провела пальцами по краю стакана с водой, — что всё это давно забыто. Что если я не вспоминаю — значит, этого нет. Но иногда, — она коротко усмехнулась, — достаточно только одного запаха… одного образа — и всё возвращается.       Малек чуть подался вперёд, его глаза замерцали с интересом.       — Подробнее? — мягко спросил он.       Одри выдохнула.       — Секта. Как и полагается. Тихий дом, где молчание ценили больше доброты. Отец молился чаще, чем говорил. Мать… у неё были странные глаза. Будто она смотрела не на меня, а сквозь. Всегда — сквозь. Она говорила, что я сосуд. Что внутри меня что-то великое. И это «великое» должно очиститься. Мне было шесть, когда она велела мне пить странный отвар. Горький, обжигающий. Я помню, как мои руки дрожали. Помню, как небо дрогнуло, как будто от страха за меня. И потом… темнота.       Она замолчала. Малек не вмешивался. Только смотрел, вырезая её слова в своей памяти.       — Я не верю в мистику, — холодно добавила она, пряча дрожь за прямотой. — То есть… старалась не верить. Но иногда я думаю: а если они действительно что-то знали? Если я действительно… «сосуд»?       Он улыбнулся почти ласково. Но в его глазах появилось то самое, что всегда пугало её: интерес. Хищный, умный, терпеливый.       — Вопрос не в том, что в тебе, Одри, — сказал он. — А в том, кто это туда положил. И зачем.       Она встретилась с ним взглядом.       — Вот ты и получил, что хотел, да?       — Не всё, — медленно сказал он. — Но достаточно, чтобы убедиться: ты всё ещё прячешь самое важное.       — А ты всё ещё охотишься за ним?       Он ничего не ответил. Только откинулся на спинку кресла, позволяя тишине между ними снова сгуститься.       И Одри знала — рассказала больше, чем собиралась. Но меньше, чем он ожидал.       А значит, игра продолжалась.       Малек наклонился вперёд, взял бутылку с темно-рубиновым вином и, не спрашивая, наполнил её бокал. Вино медленно скользнуло по стеклу, как кровь.       — Предлагаю игру, — произнёс он всё с той же ленивой невозмутимостью, как будто обсуждал что-то обыденное. — Ты пьёшь, если не хочешь отвечать. Я — если тебе удастся поставить меня в тупик. Пять вопросов. Подойдёт?       — У тебя странное представление об отдыхе, — фыркнула Одри, но бокал не отодвинула.       — У меня вообще много странного. Но тебе это, как ни странно, подходит.       Он поднял свой бокал, жестом предлагая тост.       — За искренность. Такую редкую… и такую опасную.       Одри коснулась краем бокала его стекла. Тихий звон — словно отсчёт.       — Начни, — сказала она.       — Хорошо. Первый: когда ты почувствовала, что тебе больше не страшно быть одной?       Она сделала паузу. Улыбнулась.       — Не помню. Пью. — И сделала глоток.       — Хитрый ход. Второй: если бы у тебя был шанс вернуться в ту ночь — выбросила бы пациента?       Она не колебалась.       — Нет. Я бы не позволила ему дожить до этой ночи. И тогда бы не пришлось выбирать и сидеть сейчас перед тобой.       Он чуть приподнял бровь, удовлетворённо.       — О, ты меня даже впечатлила. Теперь — твой ход.       — Почему ты исчез тогда?       Малек будто на секунду усмехнулся — уголком рта, не глазами.       — Потому что если бы остался — ты бы меня возненавидела. А я не хотел, чтобы ты запомнила меня слабым.       Он отпил, не моргнув.       Она следила за ним с недоверием. Было что-то странное в этой фразе. Что-то, что никак не складывалось в картину.       — Мой третий, — продолжил он, резко меняя тон. — Ты спишь с Давидом?       Она не сразу поняла. Лёгкий смешок сорвался с губ — нервный, рефлекторный.       — Что? — хрипло переспросила она.       Он не двинулся. Только наклонил голову ближе, опершись локтем о стол.       — Просто любопытно, Одри. Тебе, судя по всему, интереснее заигрывать с каким-то астрейцем, чем играть со мной. И это… забавно. Даже трогательно. Но ты ведь знаешь, что он не тот, кто сможет удержать тебя.       — Я не принадлежу никому, Малек.       — Это пока, — мягко сказал он. — Ты просто ещё не выбрала, чьей жертвой хочешь стать.       Он смотрел на неё. В упор. В наглую. В ту самую глубину, куда она никого не пускала.       — Задавай следующий, — бросила она, пряча дрожь, будто ветер прошёл по коже.       — Последний, — уточнил он. — И только честно. Чего ты на самом деле боишься?       Одри подняла на него взгляд. Бокал блеснул в лунном свете.       — Пью, — сказала она.       И выпила до дна.       Тишина упала между ними, густая, как дым.       Он молчал. Она тоже.       Их взгляды встретились на долю секунды — но этой доли хватило, чтобы понять: вечер закончился, а игра — нет.       — Интересно, — протянула Одри, поставив бокал и выпрямившись. — Ты решил меня споить, да? Или это был такой примитивный способ выудить всё, что тебя интересует?       Она говорила спокойно, но в каждом слове ощущение, будто между ними давно уже шёл незримый поединок и сейчас пришло её время парировать удар.       Мужчина всё ещё сидел, но бокал в его руке слегка качнулся, отражая золотистый свет. Он медленно откинулся на спинку кресла, разглядывая её с ленивым вниманием, как хищник, у которого нет нужды торопиться.       — Я бы предпочёл слово «эффективный», — отозвался он, не отрывая взгляда. — Но если тебе больше нравится «примитивный» — не стану возражать. Всё-таки ты здесь профессионал по ярлыкам.       Одри усмехнулась. Резко, почти нервно. Потянулась к тонкому полупрозрачному накидному платку, который лежал на её плечах, и скинула его — движением немного резким, будто сбрасывала с себя напряжение. Или защиту.       Малек потянулся.       Никакой спешки. Он наклонился ближе — слишком близко. Их разделяли не шаги — дыхание. Его тень легла поверх её.       — А это, — произнес он тихо, почти насмешливо, — такой же примитивный способ обратить моё внимание?       Он наклонился так, что его голос едва коснулся кожи на её щеке:       — Если да, то у тебя получилось. Безупречно.       Одри не дрогнула. Она смотрела ему прямо в глаза, словно проверяла, сколько ещё выдержит. Или он.       — Чего ты добиваешься, Малек?       — Я просто честен. Разве ты этого не хотела?       Она не ответила. Лишь отодвинулась назад, не отводя взгляда. И в этой молчаливой дуэли в тишине вдруг стало ясно: они оба слишком далеко зашли, чтобы вернуться туда, где всё было просто.       И, возможно, именно это — её главная ошибка.