Кислица

...

      Первая слеза Маомао упала на маленький свёрток спустя всего пятнадцать минут после его рождения. С помощью мужа она смогла сесть и посмотреть на спящую девочку.       Её материнское сердечко не выдержало, и слёзы полились из глазок мощным водопадом, всхлипы наполнили комнату. Сверчки стрекотали за окном, а светлячки летали вокруг деревянных створок, наблюдая за единением мамочки с малышкой. Хрупкое чудо родилось двадцать восьмого февраля.       — Моя малышка... Моя стойкая девочка... — нашептывала Маомао.       Миниатюрный кулёк был достаточно спокойным, больше не кричал, тихо посапывал. По сравнению с Хаем, девочка была очень маленькой, хрупкой, и худенькой. Зуйгецу еле успевал утирать безудержно лившиеся по щекам слёзы, сидя на коленях рядом с кроватью, глядел то на дочь, то на маму.       — Ты огромная умница. — лёгкий поцелуй в щёку любимой — всё, на что он был сейчас способен.       Где-то за дверью слуги валились с ног от усталости, Рикусон с облегчением выдыхал, узнав о рождении принцессы. Акушер перемывал руки снова и снова, отдавая некие указания и попивая чай для бодрости.       — С ней всё хорошо? — если стратег захочет знать всё, Рикусону придётся доложить. Как никак, а он единственный его подручный, оказавшийся рядом с его дочерью в такой момент.       — Роды тяжёлые. — врач вздохнул, — Была остановка сердца, она родила девочку, дальше — темнота. Родившаяся принцесса тоже была без пульса, но непосредственно перед мамой пришла в себя. — повисла тяжёлая пауза, — Госпожу мы зашили, какое-то время ей будет тяжело ходить, но уверен, что господин Лунный принц поможет ей в этом.       — Как сама принцесса?       Даже если Маомао — приоритет для стратега, то новоиспечённый член императорской семьи — для империи.       — Девочка в стабильности. Только недоношенная, мало весит и дышит еле-еле, можно сказать — борется за жизнь. Ручки-ножки хиленькие, принцесса имеет плохой аппетит, не уверен в том, как пройдёт грудное вскармливание.       « И будет ли вообще. В случае с Океанским принцем, он голодал. » — мысли Рикусона бежали впереди событий.       Хай так и уснул под дверью родовой, весь заплаканный, уставший и стёртый переживаниями, детский крик утих и превратился в пищание от кошмаров во сне.       — Она такая маленькая... — ладонь принца могла накрыть более двух третей новорождённой.       — Недоношенная. — Маомао было грустно. Неожиданно, душу пронзила ярость, обжигающая и зудящая, ярость на Рикусона.       — Ка Мао СуанНайю. — прошептал он.       — Почему?       Имя по традициям и обычаям выбирает отец ребёнка или старший в семье. Хоть у Зуйгецу и было право назвать сына так, как он хотел, он всё равно отдал право выбора Маомао. Теперь же, смотря на малышку, он точно знал, это — её имя и никак иначе.       — Она будет похожа на тебя. — встав с колен, Зуйгецу пришлось обойти кровать и прилечь с другой стороны лицом к обоим. Малышку переложили на постель, а Маомао еле-еле перевернулась на бок.       — Ты действительно хочешь назвать нашу дочь кошачьей кислицей? — мягкая улыбка сама расползлась по лицу.       — Императорской кошачьей кислицей. — гордо изрёк принц.       Маомао лишь кивнула, не в силах возразить и предоставить свой вариант, сокращение имени ей было вполне по душе — Найю.       Время потихоньку текло, за окном постепенно окончательно стемнело, а дыхание Маомао выровнялось в такт сопению малышки, маленькая ручка хваталась за материнский пальчик, ища единственного человека, который ей нужен.       Лёд тает, потихоньку становится тоньше, а затем растворяется в воде, будто его и не было, мягко окутывает своим холодом воду, а затем теплеет. В покоях тоже было тепло, швы ныли, но не доставляли огромного дискомфорта, маленькая масляная лампа горела на тумбочке возле постели, в поместье была полная тишина. Слышимый треск фитиля успокаивал взбудораженный и испуганный разум Зуйгецу.       Когда сон практически одолел его, тело резко подкинуло, бросило в жар и холод, сбилось дыхание. Оглядев кровать, облегчение еле заметной дымкой окутало принца. Чувство тревоги не прошло, и, подставив ладонь ближе к носику спящей супруги, он убедился, что она живая.       Малышку и Маомао из темноты выделяло подрагивающее свечение, исходящее от огонька лампы и пары свечей. Родившая тихонько и равномерно дышала, грудная клетка медленно поднималась, и так же тягуче опускалась, нервируя принца.       Казалось бы, он уже давно должен отбыть в царство Морфея, уснуть безмятежным сном, как его дочь, и проснуться утром бодрым и готовым помогать своей жене. Но вместо этого владыка не может проспать даже двадцати минут, каждый промежуток времени длинной в девятьсот секунд тело и разум его поднимают, обязывая провести пульс Маомао.       Раз уж спать возможности у него нет, то он встанет с постели и выйдет из комнаты, увидит под дверью обмякшее тело измученного сына, и аккуратно, стараясь не разбудить, поднимет того с пола. Пронесёт его на ручках до соседней спальни, откроет дверь плечом и войдёт. Даст юному телу почувствовать приятный хлопок под собой, осязать, как с него снимают торжественную одежду и укрывают одеялом.       Хай попискивает, сжимает в ручках скомканный кусок одеяла, созданный из волокон благодаря труду насекомых.       Зуйгецу не размышлял, как мальчику пришлось плохо, пока его мама умирала, не задумался о последствиях такого давления на детскую психику. Он даже не удосужился выйти из родовой и сказать, что его мама жива, Хай заснул с мыслью о остановке материнского сердца.       Лунный принц не знал такого чувства — потеря матери. Его "мать" жива, в добром здравии и всегда рада его видеть. А Хай? Его просто бросили под дверью, он же впал в истерику. На детском лбу красовались ссадины и огромный фиолетовый синяк.       « Хай... »       Хай. Тот, кто всегда с мамой и помогает ей. Хай. Который покалечил себя, лишь бы отдать меч отцу. Хай. С маленькой родинкой за ушком и малюсенькой точечкой на правой пятке. Хай. Который в отличии от Ка Зуйгецу, не сомневается в своих решениях. Хай. Который в шесть лет столкнулся со смертью матери, не зная настоящего варианта событий. Хай. У которого тело всё в синяках и побоях от себя самого.       — Чёрт.       Зуйгецу выходит на свежий воздух, балкон спроектировали идеально: вид на сад, а рядом деревья. Небесное светило смотрит на него осуждающе, пристыдняет и выворачивает душу.       — Что я должен был сделать?       Монолог с луной — сомнительное действо. Если кто увидит — пойдут слухи о сумасшествии Лунного принца.       — Я не мог открыть ему дверь. Он только помешал бы.       Прекрасно-загадочный диск не отвечает ему, кажется, вообще не хочет выслушивать его негодования.       — Как я могу забыть, ты же немая.       Ночной воздух окутывал, расслабляя. Он и сам почти расслабился.       — Я эгоист. — Зуйгецу бьёт руками по изгороди. Твёрдое дерево отвечает вялым скрипом, — Если бы... Тогда бы ей не пришлось через это проходить.       Луна всё так же висит, не откликается на призывы войти в диалог с Лунным принцем. Было бы странно, если бы вступила.       — Кажется, всё это движется не в ту сторону. — пальцы зарываются в собственные волосы, сжимают и вырывают божественные ниточки. — Ещё и этот, — нецензурная брань вылетает изо рта, — подручный Стратега. Этот идиот ей что-то подсыпал, а перед этим рассказывал сладкие речи о каком-то деле. Будто у него других людей нет кроме неё! — хриплый крик вырывается из легких, пробегает по саду и ударяется о деревья.       Ветер обдувает ненавязчиво, легко, так же невесомо, каким было дыхание новорождённой Найю.       — Вот скажи мне, — он точно чокнулся, болтать с луной, как со знакомой, — Если я скажем, убью его, или может, задушу. Гнев императора будет сильнее гнева стратега? — он поднимает свою голову к светилу, серебристый ореол ярко выделяет диск.       — Ты всё равно не ответишь. Немая. Реки и то разговорчивее тебя.       Всё же он предпочёл зайти обратно в поместье. Тоска и волнение за Маомао скреблись и царапались на внутренней стороне черепа.       Кошка не изменила своего положения: всё так же лежала рядом с малышкой. Зуйгецу аккуратно лёг напротив. Возможно, это противопоказано или какая-то ещё фигня, на которую ему абсолютно плевать. Мысли не вертятся вокруг нового ребёнка, любви к малышке не возникает, как было с Хаем сразу после его рождения. Смотря на сопящий кулёк, в душе ничего не ёкает и не отзывается.       А где та трепетность и дрожь в груди? Куда подевалась? Зуйгецу не знает, и узнавать даже не собирается.       Возможно, он оставил отцовскую любовь где-то там, в небытие Маомао. А может, она вернётся позже? Возможно, вообще не вернётся.       От этой мысли становится паршиво. Зубы скрипят от натиска, когда принц накрывает своё лицо руками перевернувшись на спину.       Он не тиран, не человек который, отдаст свою дочь в железную клетку, как это сделал Шишоу. Не станет её терзать или сильно ругать, всё же она — хрупкая девочка. Девочка, которую родила его любимая женщина.       И всё же, в желудке давно осела непонятная сера. Красивый мужчина хотел бы провалиться сквозь землю из-за нелюбви к Найю. Наверняка отцовская любовь к ней прибудет чуть позднее, когда он сможет хотя бы поспать, не вскакивая каждые пятнадцать минут для проверки пульса Маомао.

      ***

      Если бы солнечный свет не погас прямо перед Маомао, она бы не сразу проснулась от детского плача. Да, она настолько вымоталась. Где-то в глубине души ей было стыдно за такое.       Вскочив с кровати хваткой изящных рук она подняла малышку и с постели, начав укачивать. Если судить по опыту первого ребёнка — то бишь Хая — то скорее всего мелкая крикунья хочет есть. Конечно, именно сейчас кормилице нужно было отойти.       Когда крики из комнаты стали невыносимыми, и у Маомао заложило уши, дверь распахнул Зуйгецу, обеспокоенный и с полной решимостью как-либо помочь.       — Было бы неплохо, если бы ты позвал кормилицу. — кинула на его взгляд Маомао, стараясь перекричать орущее оружие массового поражения.       Какое-то время принц просто стоит в ступоре. Детский плач режет слух, но это не главное. Глаза с танзанитовым отливом проходятся от лица до груди Маомао.       — Маомао.       — Не самое время для разговоров Зуи.       Она еле стоит на ногах после нанесения швов. Правая бровь осуждающе выгибается вверх.       Но не успевает Маомао продолжить высказывать своё недовольство, как соски затвердевают от холода, руки слегка отодвигают от себя дочь, а взгляд падает на мокрые следы на халате.       — Вот ведь...       Разум быстро отдаёт указание снять с себя верхнюю часть халата, сесть на кресло и интуитивно приложить малышку к груди.       Она ни на что не надеялась. Набухшая грудь не всегда признак обильного количества молока, да и молока в принципе. Хай выкармливался, чем мог, то грудным молоком кормилицы, то молоком животного, после которого его рвало из-за проблем с желудком, который не мог переварить такое, и Маомао только больше корила себя за халатность.       Пухлые детские губы обхватили сосок и начали втягивать внезапно появившиеся капельки.       — Я... Зуи, кажется, она... ест?       Зуйгецу превратился в статую, ни вздохнуть не мог, ни сказать что либо, глядел с восторженным румянцем на открывшуюся ему картину.       Маомао покажется эгоисткой, но ей было всё равно, в какой позе в дверном проёме застыл её муж. Резкий прилив окситоцина вызвал у неё яркий румянец и едва заметную пелену перед глазами. Её тело действительно создало какую-не-какую капельку собственного молока?       — Хаха, действительно ест... — шёпот переходил в хрип, а хрип отдавался в горле и тешил уставшие связки.       Руки покалывало, ногу слегка трясло и пробивало дрожью снова и снова, стрела из неведомого ранее чувства прошла через уставшее тело Маомао и вырвала изо рта приятный вздох. Она даже не сразу поняла, насколько широкая улыбка расползлась по её лицу.

***

      Щёки краснеют, как яркий осенний закат, Хай ревёт и бросается к маме.       — Ма-ама!! Ты живая-я!! — он тянет каждое слово, ведь сам весь в соплях, слюнях и так далее по списку выделений во время истерики.       Маомао сама не понимает из-за чего, но опускается на колени и обнимает сына в ответ, крепко-крепко. Слёзы тихонько скатываются с её щёк на подбородок. А ведь три дня назад она думала, что потеряла его навсегда, и эта мысль заставила поцеловать его в висок.       — Мой хороший, мой родной, мой любимый Хай, ты мой мальчик. — эпитеты так и вылетали из женского рта.       Маленькая челюсть тряслась, лицо краснело и становилось похожим на помидор. Маленькое тело было измученно тоской по матери и неизмеримым счастьем, когда Хай понял, что маму у него никто не отобрал.       Маомао прижимала маленькую голову к своему плечу, сама ревела не меньше: нижняя губа была плотно закусана, глаза болели от того, насколько их зажмурили.       Его ручки, ножки, тельце, маленькая родинка за ушком, мягкие волосики и аккуратный носик — всё. Она старалась запомнить всё. Каждую детальку в своём сынишке. Все его проделки, неудачи и "я-больше-так-не-буду" вид абсолютно забылись, ушли на второй план и растворились также, как и мысли в небытие.       — Я по тебе скучала... — шёпот Маомао был редкостью. Хай обычно слышал либо спокойную интонацию её мелодичного голоса, либо громкую и отточенную, которую она использовала по отношению к слугам и медицинским работникам.       Признание далось легко, оно скатилось с языка Маомао, как масло с разгорячённой сковороды. Для Маомао слишком чуждо, слишком много, слишком по-новому. Всё слишком. Нет границ "сейчас", "прошлое", "будущее". Есть "момент", во времени нет цифр, оно бесконечно и неразделяемо, и лишь человек решил разрезать всю бесконечную цепочку на части, дабы не пришлось забивать голову философией, когда нужно использовать каждую частичку этой бесконечности на развитие чего-либо.       Зачем ей прошлое, когда сейчас в её руках — любимый сын? Да, порой неуклюжий, порой слегка непонимающий, порой капризный, радостный, когда не надо смеяться, не соответствующий огромному свитку с записями светских правил.       Но он самый лучший сын.       Маомао всегда будет так считать. Чувство необузданное, как и мир за границей. Оно настолько удивительное, что ей хочется испытать его ещё острее, смелее, проверить на смертельный яд.       Это и называется материнской любовью?       Она правда хорошая мама?       — Я тебя прошу, учись свободе у птиц и не оглядывайся назад, никогда. Когда я уйду, я всегда буду тут. — её щуплая рука легла на левую сторону его грудной клетки.       — Мама-а! — мальчика снова довели до слёз, он только оклемался от первого шока, как тут снова вынуждающая его на слёзы фраза.       — И помни, как бы я не закончила свою жизнь, ты всегда будешь для меня лучшим сыном. — она содрогнулась от наплыва собственных слёз, — Я никогда тебя не забуду и буду любить, что бы ты не делал в этой жизни. — слова, такие лёгкие, маленькие бабочки порхающие над разбитым любовью сердцем Маомао.       Хай уже стоять нормально не мог, падал на колени и зарывался поглубже в материнское ханьфу.       — И даже если я не лучшая мама, со своими тараканами и странными действиями, я всегда, запомни, всегда буду любить тебя.       « Я впервые сказала это кому-то... »       — Ты лучшая мама на свете! Самая умная и красивая мама! — прокричал Хай.       Простит ли она себе когда-нибудь эти слёзы? Для Маомао так... Естественно плакать. Впервые она так плачет, как скорбящий водопад, в голос, цепляясь за маленького сыночка, её любимого мальчика. Бережные и нежные моменты... Его рождение, его первые шаги и первые слова, первый выдернутый сорняк и первое отравление, первая пойманная змея, первый смех после выздоровления, первые осознанные объятия. Всё накатывает так неожиданно, что нос забивается, а дыхание выровнять невозможно.       Столько искренней любви в одной душе Маомао.       — Я тебя люблю. Люблю, люблю, люблю тебя. — прикрикивает Маомао. — Я так боялась тебя потерять, так боялась больше никогда тебя не встретить, не увидеть твоё взросление и не научить тебя новым комбинациям для создания лекарств.       Слова летят сами, она не контролирует себя. Говорит, говорит, говорит. Для неё, говорить такое вслух — ножевое ранение. Опасно, страшно. Но она готова получить хоть десять ножевых ранений в жизненно важные органы, лишь бы прикрыть своего сына собой. Она не знает, когда ещё сможет признаться в своей любви.       Сможет ли она вообще ещё почувствовать такое?

***

      Когда слёзы всё же перестают течь так явно, Маомао замечает краем глаза Зуйгецу, и не просто, а опирающегося на дверной косяк.       — Зу-уи. — усмехается Маомао.       — Я просто слегка прослезился. — отмахивается принц.       — Ты залил весь верх халата слезами, не ври мне. — лёгкие шаги приближают её к любимому, руки обвиваются вокруг мужской шеи, а затем просто... Обнимают?       Все слова, что жену нельзя любить настолько, чтобы плакать при мысли о её смерти — полная чушь. Зуйгецу любит, лелеет, тает и готов подставить свою спину ради любимой кошки. Если ему скажут пойти и спрыгнуть с обрыва, лишь бы она была в безопасности — он пойдёт и спрыгнет. Утонет, задохнётся, выпустит весь воздух и закроет глаза с мыслью о любимом сыне, жене и новорождённой дочери.       Объятия без пошлости, но всё ещё интимные, будучи полностью облачёнными в плотную одежду. Хочется кричать от нежности и желания сказать: "Я тут! Моя воля тут быть и я тебя люблю!". Он любит по-настоящему, любит яро и трепетно, боясь лишний раз сдуть пылинку с мыслями "Как бы не ранить?". Яркое солнце восходит на небосвод, оттеняя луну, давая ей отдохнуть от вечного ночного внимания, даёт блистать лишь для любимой кошки. Луна не может светить, она лишь отражает свет солнца. Луна не была бы серебряной и утончённой, не будь солнце столь ярким и ослепляющим. На жёлтое светило невозможно смотреть из-за его огромной мощи и величия. Луну же можно разглядывать и любоваться ей столько, сколь мелочной души будет угодно, ей никто не мешает, ведь она не умеет светить.       И Маомао любуется, заставляет новый метеорит упасть на поверхность серебристого диска. Где-то вокруг прекрасного светила возятся падающие звёзды, их так много и одна ярче другой, что смотреть противно — в глазах рябит. И лишь один маленький сгусток космической пыли, образующий собой звезду, не падает. Стоит вплотную и вдыхает его аромат.       Её взгляд красноречивее всех слов. В этих ледяных глазах кроется больше, чем любовь — принятие. Искреннее и неподдельное. Так сильно и нежно, так тяжело и легко, так горько и сладко, так опьяняюще и отрезвляюще.       « В жизни твоей, из долин цветущих огней, больше не случится, больше не случится. Вре-мя ве-дь нель-зя оста-но-вить, пока кровь кипит. »       В мыслях он повторяет эти слова снова и снова, он хочет пойти на тропу, за которой дорогую дорога, от источника к источнику, где лучится и цветёт, цветёт, цветёт апрель. Расцветает яркими красками, а растения распускаются, показывают свои лепестки и бутоны.       Наверняка там спокойно и безмятежно.       — Пап...       Детский голос нарушает всю идиллию объятий.       — Иди к нам. — мягко подзывает принц, подхватывая сына на руки. После того тут же стискивают в родительских объятиях.       Хай рад, действительно и неподдельно счастлив, слёзы уже не текут из глазок. Мягкая щека отца отчётливо чувствуется на собственной, а материнская, в районе шеи.       Всё хорошо, если бы не сдавленный писк, доносящийся из люльки.       Маомао приходится отвлечься от обнимашек, оставляя сына у Зуйгецу на руки, и подбежать к кроватке. В ней всё так же лежит маленький комочек, попискивает и похрипывает. Маомао аккуратно берёт дочь на руки, бережно укачивает, вправо-влево вверх-вниз, вправо-влево вверх-вниз. Постепенно малютка успокаивается и остаётся лежать на её руках.       Её отвлекает скрип пола рядом с собой. Причина тому — Хай, подошедший к ней и малышке. Взгляд зачарованный, он хочет потрогать нового члена семьи, но боится недовольства со стороны родителей. Нервно мнётся и кусает пальцы, опускает глаза в пол и тут же поднимает к сестрёнке.       Улыбка сама застилает личико Маомао, к парочке подходит её супруг. Они переглядываются, общаясь одним лишь взглядом.       « Ну что? Дадим ему подержать? » — она кивает в сторону Хая.       « Если это будет безопасно для малышки. » — Зуйгецу покачивает головой.       « Думаю, можно дать ненадолго. »       Так они научились разговаривать ещё во время первых шагов Хая, дабы маленький умник не догадался, что родители собираются съесть сладенького или вкусненького без него.       Зуйгецу присаживается перед сыном, берёт его маленькие ручки, тем самым заставляя его вздрогнуть, и поднимает предплечья и ладони Хая на определённый уровень.       — Вот эту ручку так, а ту сделай вот так.       Зуйгецу на примере собственный рук помогает сыну принять правильное положение.       — Теперь напрягай их, но не сильно, так, чтобы удержать её.       Зуйгецу улыбается, ярко, как луна отражает свет, будучи полной. Замечает, что сын слегка трясётся, но ничего. Зуйгецу подставляет руки под руки принца, дабы подстраховать малютку.       Маомао наклоняется, тоже присаживается и очень медленно, стараясь не разбудить малышку, кладёт кулёк на руки сыну.       — Держишь? — спрашивает Маомао.       — Д-да...       Девочка едва весит пару-тройку килограммов, достаточно увесисто для Хая, но он старается.       В его мыслях много-много сомнений: как не уронить? А ей комфортно? А она меня любит? Глаза сами наливаются слезами, не от горя или скорби, а от умиления своей сестрёнкой. Штиль потихоньку покидает водяной покров, его заменяют большие и увесистые волны, приваливающие на берег снова и снова, вздымая песок на дне и выкидывая на берег старинные камни.       Первые эмоции, вызванные видом сестрёнки захлёстывают ярко и неожиданно.       — Она такая крошечная! — он старается не отводить от неё глаза.       — Да. Родилась на свет чуть раньше, чем следовало. — Зуйгецу сейчас снова разреветься, ей Богу!       — Её зовут Мао СуанНайю. — Маомао нежно улыбается, поглаживая сына по спине.       — Красивое имя.       Трепет в детском сердечке только усиливается по мере возможности продолжать держать милую малышку на собственных руках. Он рассматривает её миленький носик-пуговку, губки бантиком, алые щёчки и длинные ресницы, таких длинных он ещё ни у кого не видел.       — Она похожа на маму. — вылетают слова, когда он поднимает голову на папу.       — Ты похож на меня, а она — на маму, всё правильно.       Принц действительно очень похож на Лунного владыку. Некоторые столоначальники преклонного возраста зачастую путают Океанского принца с Зуйгецу того возраста. Иногда им даже нужна была помощь после обморока, они рассказывали, что Лунный принц вдруг стал ребёнком.       — Хай, пора отдать малышку маме, ей нужно покушать.       Конечно же мальчик не хотел отпускать сестрёнку, прижал комочек к себе и нахмурившись, отодвинулся от родителей. Изобилие внимания по отношению к Найю обрушилось со стороны её брата.       — Ха-ай. — Зуйгецу повторил выражение лица сына.       — Не-ет! Я не отдам её! Это моя сестра!       Это бунт на корабле. Зуйгецу тёр переносицу в сотый раз, пока Маомао размышляла как можно бережно забрать малышку из рук её братика-собственника. На ум не пришло ничего более, как грозно посмотреть.       Но, как оказалось, никакой взгляд не обладает достаточной мощью, чтобы вцепившийся в любимую вещицу Хай отдал её матери.       — Нет. Я не дам Найю.       Не самое лучшее время выпячивать свой характер. Юный владыка об этом не задумывался, плевал на правила и откровенно капризничал.       — Хай, ей нужно поесть. — чётко выкинула Маомао.       Раздражение начало скрестись по её затылку. Бочки заливавшие внутренний огонь уже не помогали.       « Вот же ш бесячее чадо, отправлю тебя к папаше на месяц. »       Хай бы предпочёл продолжить свой бунт, если бы не мгновение, в которое малютка открыла глаза. Он потерял дар речи, такие больше, глубокие и завораживающие синие глаза. Ярче любого алмаза. Нет ни намёка на танзанит или сливу.       Вся синяя тройня синхронно повернула голову в сторону Зуйгецу. Он лишь вздохнул, стараясь удержать улыбку, стремящуюся растянуться по всему лицу.       — Видимо, мои глаза никому не достанутся.       Тяжёлый вздох и громкий смех. И грустно и смешно одновременно. Ему по барабану, какие глаза у Найю, главное, что она относительно здорова. Руки Маомао сами обвили торс супруга и сжали его.       — У вас с императором семейное. — хихикает травница.       — Не дави на больное. — его голос — обиженный бубнёж, никак не интонация человека, имеющего столь высокий статус в стране.       Сладкий смех травницы заливает комнату.

***

      Прошёл месяц с рождения малютки. С того момента в жизни Зуйгецу и Маомао кардинально всё изменилось. Появления молока у Маомао побудило вставать её каждые три часа ради кормления малышки. Сама же Найю начала потихоньку набирать вес. Иногда всё шло не в ту сторону и ей становилось безумно плохо, за что Маомао очень корила себя.       Через какое-то время на её макушке появились волосики уже определённого цвета — тёмно-зелёные — подарок от Маомао. Зуйгецу однозначно убедился, что весь запас его генов был истрачен на Хая.       Новорождённой не было и месяца, когда она впервые оказалась на руках у императора, получив титул принцессы-Форзиции. Или же Форзициевой принцессы. Ян (к слову являющейся ей дедушкой) долго не мог отвести от неё взгляд, после чего даже поблагодарил травницу.       Сама же травница достаточно резво шла на поправку, ходить было всё ещё неприятно, но швы начали потихоньку снимать, а послеродовой животик стал уходить. Молока было мало, чудо, что оно у неё вообще появилось, но принцесса много и не ела.       В жизни Хая тоже случились некоторые перевороты и трудности. Он стойко старался переносить снижение родительского внимания к нему, ведь родители были по большей части заняты новорождённой сестрёнкой. Мелкий оборванец частенько закатывал истерики у себя в комнате, дискутируя со своими деревянными солдатиками о том, что про него забыли.       Сестрёнку он, безусловно, очень любил, но тяжело признавался себе, что обижается на неё, и на маму, и на папу. Объятий и времени ему стали уделять меньше, и ещё меньше, когда малютка болела, про него вообще забывали на время её лечения.       В такие моменты он всегда шёл к большому озеру, смотрел на прозрачную синюю воду, размышлял о чем-то своём, и тосковал по жизни до её рождения.       Родителями быть сложно, особенно когда у тебя двое детей с разницей в шесть лет, и первый из них стал от тебя отдаляться. Зуйгецу старался наладить контакт с сыном заново, но тот лишь криво улыбался и говорил, что всё в порядке, Найю нужна помощь и он понимает. Отец чувствовал неладное, но младенцу не объяснишь, что именно сейчас нужно потерпеть и не трубить прямо в уши.       Всё же Хай стал более спокойным. Его эмоции и радость стали проявляться менее ярко, а в скором времени он стал похож больше на Маомао, чем на отца.

***

      В комнате свежо, Зуйгецу блаженно растекается по кровати, когда замечает свою жену рядом с комодом, разбирающую какие-то безделушки.       На груди и вокруг живота обмотана какая-то ткань, а из неё торчат маленькие ручки и ножки.       — Что это? — любопытство его поедает, новое изобретение умной кошки?       — А, это? Я думала, она много плакала когда я оставляла её в люльке, и я подумала соорудить ей замену рук, пока я буду занята.       — Она не упадёт?       — Нет, ткань надёжно завязана определённым образом, ей комфортно, тепло и уютно. — очередная баночка появилась в её юрких руках.       — Занятно.       Всё было бы чудесно, если бы не восторженные крики снизу, громкий звук распахнутой двери и Чуэ, влетевшая в спальню.       — Сестрица Маомао! — громко завизжала она, видимо, не заметила малютку в слинге на груди у травницы, — Я летела как только могла! Захватила с собой пару комплектов белья, покажу тебе как только разгрузим повозку!       Зуйгецу от неожиданности упал с кровати, после чего начал потирать больное место. Видимо, ему слегка защемило спину.       — Вот это ты пробралась! — сразу ответила Маомао.       — Да, я сама не ожидала, что у вас тут нет охраны или других вещей такого типа. А это тут кто? — её взгляд упал на малютку в слинге.       — Ребёнок.       — Ой да это я знаю! Как её зовут?! — Чуэ распирало от умиления этим чистейшим созданием.       — Найю.       — Какая она милашка!! Сестрица Чуэ может её взять?       Пораскинув мозгами, Маомао всё же разрешает взять ребёнка.       — Какая кроха-а! И так похожа на тебя, прям как две капли воды!       Зуйгецу всё же поднялся, усевшись на кровать. Недовольный взгляд говорил красноречивее любых слов. Он был явно не рад такому внезапному приезду.       — Так, сестрица Маомао, она просто милейшее создание в этой стране!       Чуэ прижала маленькое тельце к себе, а травница устало потёрла затылок, теперь уборкой явно не займёшься.       — Я слы...       — Встречай товарища-а!       В дверной проём влетает Башань, за ним приплёлся и муж Чуэ. У Зуйгецу глаза из орбит вылетают, когда на него наваливается Башань. Эти двое давно перестали слушаться правил касаемо их рангов и наконец-то стали приятелями.       — Стоп, а ты не должен быть в западной столице? — Зуйгецу встаёт, пожимает руку другу, и хлопает его по лопаткам.       — Так мне письмо пришло, что Маомао дочку родила, я подумал навестить вас, Юна с собой привёз. — широченная улыбка сияла на мужском лице.       Маомао всё больше и больше впадала в молчаливую ярость, мало того, что её никто не предупредил, так ещё и заявились всего лишь через месяц после её родов! Если Чуэ она ещё могла порадоваться, всё же она может хорошо помочь по хозяйству и занять Хая, то вот ещё одному ребёнку она рада явно не была.       Так ещё и вся это орава в их личных покоях, где хоть капелька уважения?       — Я всё понимаю, но это мои с Зуи покои, личные.       « Личное как говорится — не публичное. Пусть выходят пока я сама метлой не выгнала. »       Намёк был понят. А может, и не совсем намёк. Взгляд у кошки был острый и безумно раздражённый, кажется все вышли оттуда ради того, чтобы избежать её гнева.       Пока её муж разбирался со всеми внезапными гостями: общался, игрался с Юном и Хаем. Маомао с малышкой стояла на балконе и смотрела на хмурое небо. Малютка наоборот, глядела на маму своими огромными глазами.       — А я только хотела заняться лекарствами.       Вздох тяжёлый, из-за своего веса быстро слетает прямо на землю под балконом.       — Почему меня никто не предупредил? Я сейчас не в состоянии принимать гостей, да?       Найю что-то мямлит в ответ, скорее всего она даже не понимает, что именно мама сказала. В таком возрасте она большую часть времени просто спит.       — Этот импровизированный праздник собьёт тебе режим.       Не то, чтобы Маомао была сторонником чёткого распорядка дня — когда нужно уложить ребёнка, а когда поднять — новорождённые спят по мере необходимости, не опираясь на время. Но всё же, вечный шум и гогот рядом с ребёнком, хватание его из слинга с груди матери и явное желание полапать со стороны других людей — стресс для маленького кулёчка.       — Меня это всё неимоверно бесит. — Маомао шипит это через зубы.       Где-то в глубине души она надеется, что Зуйгецу додумается о её нежелании принимать каких либо гостей, даже если это близкие друзья. Может, объяснит им, мол, не время ещё, его жена устала и восстанавливается после родов, давайте встретимся позже. Но слыша восторженные разговоры с улицы, о какой-то новой фигне и дизайне лука для стрельбы, все надежды Маомао рушатся.       — Стрельба из лука.       Она переглядывается с малышкой, малютка ещё не держит голову стойко, и поэтому мама её придерживает своей ладонью.       — Может, отправить их пострелять? Мы останемся тут, а они хорошо проведут время, как думаешь, котёнок?       Что думает котёнок, она не поймёт, но точно попытается повежливее спровадить орущую компанию на активный отдых. Жаль только не понимает — мысли о своём состоянии нужно говорить супругу напрямую, а не через косвенные намёки.

      Но, Маомао осознает, чуть позже.