Отмазка

      Дуэли среди братьев — не редкость. Ничего из ряда вон выходящего.              Во дворце давно шептались, что переживший опасную болезнь Наследный принц изменился. Хай предполагал, не на много. Но, видимо, ошибался.       Принц был выше, не сильно крупнее или проворнее его, но явно яростнее прежнего.       Клинки всегда звучат громко — каждый удар с новой нотой. Бою можно задать собственный такт и вести мелодию. Всегда ли Хай рассчитывал всё до таких мелочей? Конечно же нет.       Он много тренировался, но мало думал над тактикой, что приносило свои увечья — на правой руке появилась первая царапина. Ничего, он перебентует её позже (если выживет).       Отдышаться времени и то меньше — пара секунд. Если бы не женские крики вокруг, он бы и не понял, как сильно они с братом уже друг друга покалечили.       — Ты в хорошей форме. — Хай тряс правую руку, перехватывая в левой клинок. — Не думал, что настолько.       — Во время такого не откровеничают.       Хаю показалась, что он говорил это с неподдельной ненавистью. Если бы Наследный принц мог воспламеняться, то уже бы сделал это пойдя на противника. По крайней мере, Хай был в этом уверен.       — В чём проблема? Сосредоточиться не можете? — Он постарался нанести удар с боку, но попал принцу по ноге.       — Нет, лишь ты так теряешь бдительность.       Наследник снова замахнулся, руки у него устали, ноги уже подкашивались, хотелось прокашляться. Одежда, до этого идеальная и чистая, окрасилась кровью противника.       — Что вы. — Ладони будто обожгло кипятком, тёмный ручеёк проник под красный рукав, проползая по локтю. — Мы только начали.       Глубокий порез на ладонях, конечно, беспокоил, но не так сильно как собственное достоинство. Програть — закопать себя заживо. Хай не может отдать это место ему.       — Ты выдыхаешься, соберись! — проорал Хай. Перед глазами уже плыло. Он еле еле мог перехватить клинок из одной руки в другую. — Мы принцы или кто вообще?!       Он знал, что провокация — самый лёгкий способ заставить человека атаковать первым, и использовал это против противника, нанеся ему удар по шее эфесом меча.       Госпожа Гёкуё всегда была мудрой, все это знали. Особенно сын бывшего смотрителя гарема.       Настроить сына против брата для неё самая лёгкая задача.       Император не издавал указ о запрете войн между наследниками, но и ранее не допускалось, что кто-то вообще начнёт что-то подобное.       «Гёкуё обвела вокруг пальца даже отца. Сколько ей потребовалось на организацию сего мероприятия?»       Ответ пришёл мгновенно:       «Всего месяц».       Не было никакой болезни. Наследный принц отменил встречу не из-за недугов, а потому что Гёкуё знала — он проиграет Океанскому принцу. Шанс на победу в разговорной схватке была минимальная, и госпожа выбрала более беспроигрышный вариант — победить второго наследника физически.       Хорошо, раз Императрица желает схватки, то Хай безупречно исполнит её молчаливую просьбу.       — Тебе же нет дела до трона, правда? — спросил Хай в перерыве между ударами. — Так зачем пытаешься убить меня?       Цяньлун потряс головой, будто хотел заплакать, но собрался и снова ринулся на Хая, повалив того на пол, прижав клинок к горлу.       — До трона нет дела, Цан Хай?       На горло очень давит, дышать тяжело. Он давит, больно.       — Ты когда-нибудь задумывался, о том, что ты высокомерный, жадный, и яростный трус?       Прямое оскорбление высокой личности. Но это не главное — откуда в Цяньлуне столько ненависти?       — Вы Цан Хай, не замечаете, как принижаете всех вокруг. Стоите на балконе распивая вино с таким видом, будто не находитесь под прицелом фэйфы.       Он же сейчас его убьёт!       — Попробуй прожить мою жизнь, а затем соглашайся на бои.              «Слезь с меня сволочь!»       Хай попытался схватиться руками за клинок, но ладони онемели и не хотели подчиняться. В глазах темнело. Он ненавидел Наследного принца, ненавидел Гёкуё, ненавидел всех, кто сейчас находится здесь. Ему хочется пнуть Цяньлуна, ударить с такой силой, что вылетит зуб.       — Хоть раз подумай, сколько ты приносишь хлопот.       Хай не задумывался — просто ударил что есть сил.       У него тяжёлый кулак, и тренировки отменные, удар поставлен Башанем давным-давно. Он точно сломал ему нос.       — А ты когда-нибудь попробуй пожить в чьей-то шкуре, и понять, как сложно кого-то терять, особенно отца!       С такими словами Хай потерялся. Он уже не разбирал, бьёт ли лицо, или гладит подушку в постели, устраиваясь поудобнее. Раз за разом, как зима сменяет осень и наоборот.       Секунда. Раз. Три. Пять. Секу-н-да. Р-аз. Тр-и. Пять.       Секунда-раз-три-пять.       Хай бьётся лбом о рыжую голову Наследного принца, перед тем, как понимает — его что-то оттаскивает от еле дышащего тела.       В ушах всё ещё звенит, он едва различает в тумане образ собственной матери, которая не подходит, а отдаляется от него в сторону всё той же рышей головы.       — Вернись! Отойди от него! — Он брыкается, бьёт того, кто его держит, рыдает и истерит. Лицо покраснело, весь мир дрожит.       — Хай! — кричит кто-то над ухом. Голос знакомый, но доносится из под воды. Той же, в которую Хай нырял вчера. — Ты себе больно делаешь!       Он выдирает свои тёмные пряди, визжит, пока это не переходит в дикий вопль и топтанье ногами по полу.       Хай не хочет видеть перед собой ничего — всё смешивается в одну большую кучу, которую уже не возможно разгрести. Тело перестаёт отзываться на боль и обмякает, не хочет подчиняться и падает окончательно.       Некто, державший его до этого, поднимает всё тоже извивающиеся тело с паркета и, неожиданно для Хая, прижимает к себе, обнимая.       — Хай, дыши. — Зуйгецу гладит сына по спине.       Пелена ещё не уходит из глаз полностью, но теперь Хай судорожно хватается за яркие отцовские одежды, лишь бы его не отпускать.       Теперь ему стыдно.       — Зуи, дай ему тёплой воды! — кричит Маомао, оказывая Наследному принцу первую помощь.       Он слушается — относит сына в более укромное место, не забыв захватить кружку с тёплой водой. Поставив его на пол, отдаёт.       Хай хватает эту кружку, будто она — единственное и неповторимое, что ему нужно в этой жизни. Пьёт сразу всё, закашливается.       — Тише, не давись.       Вот бы отец знал, насколько Хай зол. Не просто хочет топнуть ножками, а хочет ударить собственного отца.       — Да лучше бы подавился. — кидает он, стявя кружку на пол.       — Нет, не лучше.       — Тебе без меня было бы лучше. — Хай книвит лицо яро смотрит Зуйгецу в глаза.       — С чего ты взял? — Он, видя сына таким, теряет дар речи.       — Ты правда хочешь знать?       Он смотрит из подполья. Сейчас Хай очень похож на свою мать — у Зуйгецу мурашки по спине.       — Потому что тебе нет до нас дела. — начал он. — Тебе есть дело только до работы, какая тебе польза знать, есть у тебя сын или нет?       Зуйгецу не строит из себя идиота, он прекрасно понимает, почему сын так говорит. Изменения в его поведении он заметил ещё давно, но списал это на волнения перед важными церемониями очищения и изнуряющие тренировки. Теперь же всё вылезает наружу.       — Ты забыл о маме, забыл обо мне, о Найю. О нас всех. Хочется ещё больше признания от брата? — Сын оттолкнулся от него и прислонился к холодной стене. — Куда тебе больше?! Тебе не достаточно того, что уже есть? Ты самый уважаемый человек в этой стране после Императора. Не говори только, что ты настолько алчный.       Зуйгецу спокойно слушал: не пытался перебить или заткнуть. В отличии от него, который в возрасте Хая был забитым обществом, его сын стал более уверенным.       — Снова и снова я вижу как мама кашляет, ей больно, а ты просиживаешь стулья на работе заполняя свои жалкие попытки быть человеком. — Слова полились одним большим потоком, быстрым и холодным. — Я мелочен, ты даже не человек, отец, ты – дно. — прошипел Хай.       Мало кто задумывается, но словами можно нанести гораздо бо́льшие увечья, чем самым острым клинком. И Зуйгецу, такой групый, оставляет на себе порез. Кровь стекает по артерии к сердцу. Движется не вниз, а вверх, оставляя ком в горле.       — Но нет, ты пробиваешь дно. Свою дочь ты тоже выдашь замуж сразу, как ей исполниться двенадцать? Нет, я не против — твоё право. Но ты хоть раз задумался о том, что она у тебя есть?       Хай говорил о Найю так, будто он её действительно любит. Но быстрее прилетал её для громогласной речи, чем из действительного желания обратить на неё внимание. Он бы не против отдать её замуж, да знает, что тогда благоверный её умрёт ещё до ритуала бракосочетания.       — Думай о том, что ты бросил собственного сына и променял свою жену на какую-то жалкую работу! Я тебя ненавижу, ненавижу за всё, что ты для меня делал! — Ненависть переходящая в истерику, или наоборот? — Ты самый худший отец на свете! Лучше бы я родился простолюдином, но с хорошим отцом!       Хаю было уже плевать, что почувствовует отец, пусть ему тоже будет больно, пусть он тоже поймёт, как это — быть отвергнутым, брошенным.       — Да, я плохой отец.       Поднимая озлобленные глаза, маленький принц увидел не то, чего ожидал. По его представлению отцу должно быть настолько больно, что, возможно, его лицо перекосит, и он прольёт слёзы. Но вместо этого на его лике было лишь разочарование и признание одновременно.       И ярость.       Хай снова попятился к стене.       — Хай, ты думаешь, лучше было бы, если бы я стол у тебя над головой и ты видел, как я не могу ничем помочь своей же супруге?       У Зуйгецу не было намерений запугать сына, но именно это он сейчас и делал.       — Только что мы узнали, что ты, оказывается, ненавидишь меня и хотел бы родиться у кого-то другого. — Он наклонился, дабы быть с сыном на одном уровне. — А ты знаешь, что скорее всего, не выжил бы? Что, скорее всего, тебя могли бы изнасиловать в детстве?       Конечно, насилие над мальчиками было в меньшем количестве, чем над девочками, но если брать квартал удовольствий.       — Ты не знаешь, как это — постоянно жить за счёт собственного огорода. И мне очень жаль, что ты не знаешь своего долга.       — Я!       — Не перебивай. — остановил Зуйгецу. — А теперь слушай: я на работе целыми днями не из-за желания увоить уважение Императора, а из-за попыток найти твоей маме лекарство.       Сказать, что говорить об этом больнее, чем переносить обработку клейма — ничего не сказать. Это оказалось сравнимо с операцией на живую.       — Я стараюсь. Чтобы добиться результата нужно стараться и снова и снова терпеть поражения, одно за другим. И тогда, маме станет лучше. — Зуйгецу даже попытался улыбнуться.       — Это не изменяет того факта, что ты плохой отец.       — Я не спорю с тобой. Мне действительно жаль.       В душе хотелось подойти к Маомао, и, обняв её, позволить себе хотя бы немного поплакать. Но ему нельзя, он должен держаться сильным перед сыном.       Всё же было неприятно слышать от собственного сына такие слова в свой адрес. И всё же...       — И я надеюсь, ты понимаешь, какие теперь у всех будут проблемы. — Зуйгецу покрасился на уже очнувшегося принца, и Маомао, придерживающую его голову.       — Я буду во главе страны, не он.       — Красноречиво.       Сам Лунный принц рад такому решению сына не был. Встать во главе страны не только огромная ответственность, но и огромная вероятность скорой смерти. Покушения, ставшие после выхода Маомао на пост императорского лекаря только продуманнее, с каждым годом только опаснее.       Никто не знает, не находятся ли они под прицелом даже сейчас, стоя в укромном месте.       — В таком случае тебе не нужно было соглашаться на предложение Наследного принца. — Он заказывал волосы в высокий хвост, дабы открыть шею. — Ты не имеешь право его калечить.       Хай сжал кулаки, его, как маленького ребёнка, тыкали в свой же косяк. Это очень бесило.       — Он несёт за это ответственность, ведь его было предложение. — ответил он закатывая глаза.       — Тебе бы за такой жест, буть ты даже немного ниже по статусу, выкололи бы глаза.       Все проблемы сына — его проблемы. Как бы Зуйгецу не пытался заколотить у себя в голове, что Хаю уже тринадцать, и он взрослый, его действия говорят о другом.       — Ты же мог быть серьёзным. Где эта твоя черта сейчас? — он провернулся на сына. — Где же те мозги, которыми ты умело пользовался в свои шесть-семь лет?       Он заметил, как Хай сгорбился, складывая руки на груди. Взгляд, очерствевший и яростный, смотрел прямо в душу леденящим холодом.       — Там, где и мама семь лет назад.       Догадаться, о чём он говорит, было не сложно.       Зуйгецу подозревал, что отправной точной в таком поведении начались именно роды Маомао, но не знал, что на правильной дорожке.       — Твоя мама пережила это.       — Только потому, что бабушка выталкала её с того света! — Хай огрызнулся, будто ему было противно стоять рядом с отцом.       — Хай, ты не знаешь всего, что было до. — Теперь уже он пугал сына. Голосом напоминавшим острый топор над головой.       — Так расскажи! Что же ты стоишь как экзотическая птица пялись на мои глаза?! — Мальчик держался стойко: не отводил взгляд и не двигался. — Да, они мамины, и они никогда не изменятся на твои, у меня её душа.       — И я этому рад.       Теперь было понятно, почему Хай перестал слушаться его, почему начал отдаляться, почему больше не ходил с ним на охоту. Между ними огромная пропасть, с крутым и горным склоном. В этой бездне даже не видно дна.       — И это всё, что ты хочешь мне сказать? — возмутился Хай. — Ты серьёзно просто вот так развернёшься и уйдёшь к Наследному принцу?       Нет. Он не собирается этого делать. В голове крутится назойливое «А Джинши бы так не сделал». Давно-давно крутиться, с того момента как его сын стал слишком похож на хитрого лиса. Личность, покорящая его душу в прошлом, сейчас напоминает о себе в настоящем.       Проблески былой мечты, которая сейчас похоронена под толстым грузом снега.       — Ты натворил дел. Я ответственен за это. — Он всё же развернулся в сторону, где Маомао уже говорила с Цяньлуном, помогая подняться с пола. — Ты должен запомнить. Тот, кто выносит приговор, сам заносит меч.       Зуйгецу не посмотрел на него, лишь добавил:       — Ты не должен церемониться будучи в церемониальных одеждах.       На этом разговор был завершён. Что именно он имел ввиду? Хай пока не знает. Разгадает ли? Покажет время.

***

      Маомао помогала прийти в себя Наследному принцу, пока её сыну было плохо. Она поставила свою жизнь выше помощи Хаю. Теперь винив себя за это.       Всё закончилось относительно быстро. Они вернулись в резиденцию к полуночи, и она приняла долгожданную ванную.       Босыми ногами дошагала до постели, в которой уже лежал супруг. Отнюдь не спокойный.       — Тебя что-то беспокоит? — Маомао расчёсывала свои волосы, едва видя себя в зеркало. Лунный свет освещал лишь одноимённого принца.       — Хай идёт к трону. Вот, что меня беспокоит.       Маомао хмыкнула. Наверняка она должна была удивиться, но для неё это не то, что не стало открытием, она знала об этом ещё с момента восстания семь лет назад.       — Он становится жестоким, не таким, каким был ранее. — Он перевернулся лицом к Маомао, наблюдая за ней со спины. — Не думаю, что такое для него подходит.       — Зуи. — вдруг остановила она. Её голая спина была открыта, и свет по ней мягкими волнами тёк вниз, к тонким икрам. — Ответь себе на вопрос, сын он тебе, или же пешка твоих страхов.       — Почему ты спрашиваешь?       — Твоя роль уже занята тобой, а его роль только пишется. — Она медленно двигала гремнем по отросшим волосам. — Но несмотря на это, вы переписываете роль, чтобы помочь другой быть дописанной.       — Иногда ты заставляешь меня подумать. — усмехается он, протирая лицо ладонью.       Слишком много думать — плыть по течению. Маомао плывёт по желанию подойти к супругу и растечься на его теле.       — Мышцы натруженные, нужно промять. — констатирует факт она, после чего целует его шею.       Зуйгецу молчит. Говорят лишь сверчки за приоткрытым окном и шелест листьев, похожий на шелест падающей на пол одежды. Уже не понятно, принадлежащий кому лунный свет падает на неё.       «Знать бы, какой сегодня день цикла».       — Маомао. — прерывается он. — Обещай мне, что ты примешь абортивное если это случится.       Она не сможет пообещать, ведь сделает всё, чтобы оно не сработало.       — Маомао.       — Смерть не так страшна и несбыточна, как ты себе представляешь. — Она делает маленькую паузу. — Но без тебя там достаточно холодно.       Маомао, зная, насколько её супруг чувствительный, давит на другие точки, дабы он отошёл от уже её больных. Хитрость ради спокойствия.       Он будет утопать в ней столько, сколько свет будет лить на них свои лучи.

***

      Торговые отношения между Западом и центральной столицей упали. Такого не было уже очень давно.       Зуйгецу узнал об этом незадолго до приглашения Гёкуё в её приёмную. Догадаться, о чём пойдёт диалог труда не составило.       У Императрицы всегда пахло убийственными благовониями. Что в прошлом, что сейчас. Зуйгецу всегда приходилось сначала надышаться свежим воздухом перед тем как зайти внутрь.       — Присаживайтесь, Лунный принц. — Она, судя по всему, не собиралась первой заводить диалог, выдерживая напряжение.       Зуйгецу сел, но не стал брать в руки кружку с чаем, любозно ему предложенную молодой служанкой ранее.       Он заприметил пару новых портретов Императрицы, несколько ранее им не виданных ваз с разнообразными рисунками. Недавно привезённую вереницу разнообразных зеркал. Помниться, Лахань докладывал о внезапном исчезновении крупной суммы денег иностранным торговцам.       Собственно, Лахань докладывает о разнообразных тратах взятых из казны выходящие за рамки категории «Нужды страны». Раз госпожа больше не ждёт ребёнка, то и зеркало в вышесказанное не входит.       Возможно его вызвали в связи с нехваткой дипломатов и свадьбой принцессы Линли. Лунный принц мог бы стать одним из неплохих вариантов, кого можно послать в другую страну на переговоры и подписание торгового договора.       Так или иначе, перебирать множество вариантов у себя в голове было бы слишком долго. Поэтому он остановился на свадьбе принцессы.       — Какй мёд вы предпочитаете? — Гёкуё дружелюбно посмотрела на него.       — Я не имею одного конкретного предпочтения. — сразу ответил Зуйгецу. Конечно, у него был любимый мёд, но он не смел ответить чёткое название.       Для женщины в ярости она превосходно держала лицо, её выдавал лишь один мизинец на правой руке — слегка дрожал, Зуйгецу видел это.       — У Линли скоро свадьба. И я хотела бы, чтобы вы сопровождали нашу делигацию вместе с ней. — Гёкуё снова отпила чай, что её тоже выдавало. — Но это не единственная причина, по которой вы здесь.       Что она могла сделать? Оповестить о срочной поездке в Западную столицу?       — Вешать Ка Цан Хая будете, или выберите менее мучительную смерть?       У него костяшки на пальцах побелели от злости. Прямое оскорбление императорской семьи! Прочитав свод правил стало ясно — Хай обеспечил себе приговор по нескольким статьям. Начиная с того, что он назвал наследника по имени, и заканчивая покушением на него.       — Казни моего сына не будет.       — Кто сказал, что это будет казнь?       «Быть подвешенным», значит не только благородная смерть, но и значение одной из ссылок.       — Нет, наказания не будет. Императрица Гёкуё, при всём уважении, ваш сын предложил поединок самостоятельно.       — Он стоит выше по иерархии. — Госпожа была непоколебима. Стояла на своём как колокол. Хотя нет, анаконда явно душившая Лунного принца.       Даже благовония кажутся ещё более сильными. Залезают в лёгкие и встают комом в надежде убить. Если она скажет...       — И сам имеет право выбирать наказание для Океанского принца.       То Зуйгецу будет доставать козырь, который он, надеялся, никога не применять.       — Говоря об иерархии: я — брат императора, фактически второй стоящий претендент на престол. Моя жена — принцесса клана Ла, дочь императорского стратега, а вы знаете, не будь его было бы проиграно множество сражений. Мой сын — первый здоровый наследник престола после меня лишь потому, что он родился с первого зачатия без осложнений.       Ранее Зуйгецу молчал о настоящем положении дел. Они с братом давно изменили значимость ступень, и он давно был в курсе, где находится Хай в этой молотьбе. Но молчал, чтобы оставить своей семье спокойную жизнь.       Всё же когда приходится отмазывать своего же сына от ссылок и смерти, достанешь и не такие козыри.