Глава 6. Второй вызов.

Она стояла у камина в своей квартире, сжимая в пальцах старую кружку с остывшим чаем. В отражении стеклянной панели рядом с камином — её собственное лицо: усталое, закрытое, чуть ироничное. Гермиона надела простое тёмно-синее платье до колен и широкий шерстяной кардиган — не ради комфорта, а чтобы прикрыть всё, что не хотелось показывать. Надо было идти. Уговаривать себя, что это просто вечер и просто встреча с друзьями. Просто — привычный ритуал. Но внутри всё скукоживалось от одной мысли: снова смотреть в глаза тем, кто смеётся, будто войны не было. Слушать, как «надо двигаться дальше». Притворяться. Она выдохнула, поставила кружку на полку рядом и шагнула в камин. Когда Гермиона вышла из камина, запахи Норы ударили в ноздри раньше, чем она успела толком вдохнуть: жаренная картошка, сладкий горошек с мятой, печёная тыква с розмарином, ванильный пудинг и, конечно, фирменный пирог Молли. Дом был наполнен теплом — не только от очагов, но от голосов, шагов, смеха. Казалось, сама магия в этих стенах отзывается эхом привычек, воспоминаний и любви. Она огляделась: всё оставалось почти таким, как прежде. Под ногами — коврик, такой же кривой, как всегда. На стенах — яркие вязаные украшения, под потолком — пучки сушёной лаванды. Немного перекошенные полки, полные фотографий и чашек без пары. Скатерть в цветочек. Старый чайник с вмятиной у ручки. И в этом уюте — всё, что когда-то было домом. И всё, что теперь ощущалось чужим. Молли обняла её крепко, сердечно, как будто могла этим объятием залатать трещины внутри. Гермиона выдавила слабую улыбку. — Боже мой, Гермиона, ну наконец-то… — прошептала она ей в висок. — Дорогая, как ты похудела! Ты точно ешь? — Молли обеспокоенно оглядела её с ног до головы. — Я в порядке, прости, Что опоздала. — привычно. Вежливо. Неискренне. — Что ты, ты на самое вкусное! Ну проходи, проходи. Все на кухне. Её шаги были почти бесшумны на деревянном полу. Камин трещал, за окном шумел ветер. Все сидели за кухонным столом — всё как раньше: Гарри, Джинни, Джордж, Билл и, конечно, Рон. Он встал первым, улыбнулся и шагнул к ней — порывисто, словно не прошло и дня. Не всё как раньше. Одного члена семьи за столом не было. И уже никогда не будет. — Гермиона! Ну, ты где была? Тебя даже сова не находит! — и, не дождавшись ответа обнял её. Она позволила. Его руки обвили её плечи, но она не обняла в ответ по-настоящему. Лишь машинально хлопнула ладонью по его спине, и отступила на шаг. — в Архиве, — коротко. — Много работы. — Всё так же. — Он криво усмехнулся. — Ничего не меняется. «Меняется», — подумала она, но не сказала. — Ну конечно, — усмехнулся Джордж. — Как будто кто-то ожидал другого. А мы тут пудру тестировали: теперь волосы становятся не только лиловыми, но ещё и шепчут проклятья на древнеэльфийском. Все засмеялись. Только она — нет. Они все вместе сидели за длинным столом. Джордж, сияющий, рассказывал о новом изобретении: фейерверке, который взрывается в виде летящего кексика и распыляет запах мандаринов. Джинни взахлёб делилась новостью — её новая колонка в спортивном отделе «Пророка» набрала больше отзывов, чем статья на первой странице. Её глаза блестели, а Гарри — молча улыбался, слушая Джинни, потирая пальцами край чашки. Все смеялись. Гарри что-то комментировал, Билл хвалил пирог, Молли суетилась с подносами. А Гермиона сидела с краю. Облокотившись на руку, тихо водила вилкой по тарелке и почти ничего не съела. Курица с травами, картофель с чесноком, свежий хлеб. Всё было вкусно. Она это знала. Просто… не чувствовала вкуса. — Гермиона, милая, тебе не понравилось? — Молли обернулась от кастрюли. — Нет, нет, всё отлично, просто… я не голодна. Спасибо, Молли, — вежливо. Она услышала, как Рон что-то шепнул Гарри. Не разобрала слов, но почувствовала взгляд. Один из тех, что пронзают до костей. Гермиона услышала только то, как Гарри прошипел «Не надо». — Эй… Гермиона, — Рон наклонился к ней. — А что с тобой вообще? Ты как тень, страшно худая. Исчезла. Даже с Гарри почти не говоришь. И с Джинни тоже. Я уж не говорю обо мне. Она сделала глоток воды. Медленно. Чтобы не задохнуться. — Я занята, Рон. — холодно. — Занята? Постоянно? Полгода, Гермиона? Даже больше! Ты вычеркнула всех нас из своей жизни. Что происходит? — Я же сказала. Я работаю. — Хватит врать, — резко. Громко. Даже Гарри дёрнулся. — Ты просто прячешься в своей скорлупе! И всем этим видом — «не спрашивайте меня, мне плохо» — ты только делаешь всем хуже! Ты кажется специально приходишь с этим лицом, чтобы мы чувствовали себя виноватыми! Гермиона вздрогнула. — Рон, — сказала Джинни, — остановись. — Почему? — вспыхнул он. — Это же правда. Все мы прошли через дерьмо. Все теряли. Но ты будто носишь на себе этот чёртов Хогвартс, как рюкзак с кирпичами. Молли замерла с половником в руке. — РОНАЛЬД! — крикнула она. — Да она… она делает это специально! Словно мы обязаны ходить вокруг неё по кругу, бояться спросить, а не то она снова замкнётся на год! — Заткнись, — прошептала Гермиона. Голос сорвался. — Просто… заткнись. — Ты не одна, Гермиона! Ты думаешь, только тебе было больно? Думаешь, только у тебя остались шрамы? Но мы ведь не ходим с этим лицом вечной трагедии! И тут что-то внутри неё треснуло. Она встала. Медленно. Чёртова вилка выпала из руки. — Потому что ты, Рон, умеешь забывать! — голос её зазвенел. — Но я, мать твою, до сих пор просыпаюсь от собственных криков. Я всё ещё чувствую кровь под ногтями, когда вспоминаю, как мы бежали. Моё тело постоянно бьёт дрожь от круциатуса. Я вижу лица мёртвых, стоит мне закрыть глаза и помню каждое имя на чёрном камне. И только мне приходится каждый день притворяться, что я могу жить как раньше. — она закричала — А я не могу! Я каждый божий день думаю — почему тогда я просто не умерла! В комнате стало тихо. Даже часы, казалось, замолчали. — И знаешь, что самое худшее? — прошипела она. Он молчал. — Что ты… вы все…просто живёте. Будто это была глава, а не чёртова мясорубка. Будто это просто история. Как будто война — это выпускные экзамены, которые можно сжечь и не вспоминать. И — да, чёрт возьми — мне сложно дышать, когда вы тут смеётесь, ведь всё уже позади! Рон хотел было что-то сказать, но она резко вдохнула, как от удара. — Я пойду, Рональд. Ты прав, я делаю только всем хуже. Она повернулась к Молли, и голос вдруг стал почти нежным: — Прости. Это не про тебя. Спасибо за ужин. Гарри соскочил с места и рванул к Гермионе, но она уже исчезла в треске зелёного пламени. В Норе осталась тишина. Вилка лежала на полу. Молли уткнулась лицом в ладони. Джинни медленно встала из-за стола и направилась в ванную. А Рон сидел, застыв. И впервые за весь вечер — молчал.

***

Она едва не споткнулась, оказавшись у себя в квартире. Воздух — тёплый, сухой, чужой. Словно стены подслушивают. Гермиона прошла в глубь и только тогда позволила себе выдохнуть — коротко, порывисто. Горло жгло. Внутри всё сжалось в невыносимый узел. Она сняла кардиган и уронила его на пол, будто кожа больше не выдерживала прикосновений. Сделала несколько шагов — и вдруг резко остановилась. «Ты своим холодным лицом делаешь только хуже». Эта фраза, как гвоздь, снова вонзилась в голову. Как заклинание. Как круциатус. Хуже. Она не понимала, как. Как кто-то, кто видел её страх, её кровь, её руки, дрожащие в лесу, — мог это сказать. Как тот, кто когда-то обнимал её, пока она кричала ночью во сне, мог… так. Её дыхание участилось. Она почти захлёбывалась им. Прислонилась к стене, а потом — рухнула на пол. Не села. Именно рухнула, как подкошенная. Пальцы сжались в кулаки, ногти врезались в ладони. Она дрожала вся мелкой и неуправляемой дрожью, как будто тело больше не могло сдерживать то, что копилось внутри месяцами. — Как ты мог… — прохрипела она. — Как ты мог… сказать это… мне… Истерика пришла не сразу — а резко, словно ударом. В грудную клетку вонзилась железная рука, сжавшая всё внутри до невозможности. Её тело выгнулось, её душу ломали. От боли она вскрикнула, но даже не своим голосом — диким, срывающимся. Гермиона судорожно вдыхала, но воздух не доходил до лёгких. Грудь сдавило, как в ловушке — сдавило так сильно, что ей показалось: если не вырвется наружу — она просто задохнётся. Слёзы хлынули — без предупреждения, без пауз. Горячие, обжигающие и беззвучные вначале, но через секунду — с резкими, порывистыми рыданиями. Губы дрожали, плечи вздрагивали в такт удушливым всхлипам. Первый раз за всё это чёртово время — она по-настоящему плакала. Не в подушку, не в темноте, не с зажатыми губами — а открыто, грязно, изломанно. С настоящей, разрывающей болью. — Зачем я осталась?! — вырвался крик. Всплеск магии вырвался из неё, как удар сердца. Всё, что было на ближайших полках, — посуда, вазы, лампа — взорвалось. Не в пыль, а в сотни осколков. Стекло впилось в кожу. Она инстинктивно подняла руки, защищаясь, но было поздно — тонкие линии крови заструились по запястьям и ладоням. Один из осколков полоснул её по щеке, оставив алую каплю на скуле. Другой врезался в подушечку большого пальца — она выронила дыхание от боли, но не обратила на это ни малейшего внимания. Грейнджер схватила чудом уцелевшую бутылку с виски, с трудом открутила пробку дрожащими и скользящими от крови пальцами, сделала глоток. Потом ещё. И ещё. Прямо из горла. Алкоголь обжёг гортань, но Гермиона не остановилась. Она закашлялась, но снова приложилась к горлышку, будто только это способно выжечь всё внутри. — Вы все говорите «надо жить дальше»… А как?! — завопила она в пустоту. — Как, если всё, что я чувствую — это ВИНА?! Она встала и шатаясь, вытерла слёзы тыльной стороной ладони — по ладоням растекалась кровь, но она не чувствовала. Лицо покраснело, под глазами начали проступать пятна. Это был не просто плач. Это была истерика. Грязная, тяжёлая, настоящая. Без купюр. Без маски. Сигареты. Где-то на кухонной стойке. Она добралась до них, уронила коробок, после чего трясущимися руками подняла и вытащила одну. Пальцы были заляпаны кровью, но она даже не посмотрела. Прикурила. И, затянувшись, снова осела на пол — среди разбитых осколков, среди книг, перевёрнутых пергаментов и упавших листов. Всё внутри неё было в руинах. И сквозь дым, сквозь распухшие глаза, сквозь бьющийся в горле крик — она посмотрела на камин. — К чёрту всё… Она встала. Медленно, будто с огромным усилием. Подошла к камину. Загребла волшебного пороха и дрожащим голосом произнесла адрес. Вечерняя тень скользнула за ней, когда она шагнула в зелёное пламя. Не в Нору. Не к тем, кто говорил, что она «должна жить дальше». А к тому, кто не требовал от неё ничего. И в чьём присутствии можно было хотя бы не притворяться.

***

Вечер был обыденным — насколько вообще может быть обыденным в жизни человека, когда он замешан в поиске следов уцелевших Пожирателей Смерти. Он сидел у себя в гостиной, листая старый рунический фолиант, время от времени поднимая взгляд на мерцающее пламя в камине. На столе — полупустой бокал вина, рядом — разложенные копии спектральных проекций, оставленных Грейнджер после последнего визита. Он не ждал её сегодня. Но когда пламя в камине вспыхнуло ярче и с рывком в комнату вывалилась она — он замер. Грейнджер. Заплаканная. Сбившееся платье цвета выцветшего индиго — простое, чуть прилипшее к телу. Волосы растрёпаны. Скула рассечена, по скуле — свежий след крови, один из локонов прилип к влажной от слёз щеке. Руки дрожат. А в одной из них — бутылка магловского виски, наполовину пуста. Вторая — исцарапана, в осколках. Кровь стекала по пальцам. Он не успел открыть рта, как она шагнула внутрь, шаткая, вся сжавшаяся, будто на ней не кожа, а нерв. Губы дрожали. И вдруг она запрокинула голову и сделала глоток прямо из бутылки. — Грейнджер… — хрипло выдохнул он. Она будто не слышала. Слёзы продолжали катиться по её щекам. Она всхлипывала — не сдержанно, не горько — истерично. Плечи её подрагивали, руки дрожали, а в груди слышался стеснённый, рваный вдох, словно она захлёбывалась собственным воздухом. — Не трогай меня, — прохрипела она, увидев, как он делает шаг ближе. — Просто… не надо. — Что случилось? — голос Драко был уже совсем другим. Глухой, осторожный, но в нём — гул напряжения. Он видел кровь. Осколки. И этот взгляд — потухший, полный боли. — Всё. Всё случилось, Малфой, — она вскинула на него взгляд, такой поломанный, что у него на миг перехватило горло. — Всё это… я устала. Я… я пыталась… быть… нормальной. Она сделала ещё один глоток. И тут же разрыдалась. Резко. Громко. Без остатка. — Они говорят «живи дальше», — выдохнула она сквозь рыдания. — А я не умею. Понимаешь? Я не умею! Я не могу забыть… Я не могу дышать рядом с ними! Я не могу сидеть за их грёбаным столом и притворяться, что война закончилась. Я — осталась там, на том поле. А они — улыбаются, шутят, и смеются… Она осела прямо на пол. Опустилась на колени, обхватила себя руками. И начала стучать кулаком в грудь, будто пытаясь вытолкнуть оттуда эту невыносимую боль. — Здесь, — она ударила сильнее. — Вот здесь всё болит. Всё. — И снова. — Мне больно, Малфой. Мне так, чёрт возьми, больно… Сигналы магии, дёрнувшиеся от её рывков, вспыхнули — один из бокалов на столе треснул с лёгким звоном, лампа дёрнулась. Всё дрожало, как и она. Драко уже стоял рядом. Он не дотрагивался — знал, что сейчас она не вынесет касания. Но не мог и просто стоять. — Ты поранилась, Грейнджер — выдохнул он. — Тебе нужно остановиться. Это… это не поможет. — Мне всё равно! — выкрикнула она, прижимая израненные пальцы к груди. — Может, хотя бы физическая боль вытеснит эту… И снова захлёбывается рыданиями. Сигареты выпали из внутреннего кармана её платья, рассыпались по полу. Он опустился рядом. Молча. Просто рядом. Чтобы она знала — она не одна. — Грейнджер… — он говорил тише. — Хочешь — кричи. Хочешь — пей. Только не рви себя на части. Не здесь. И не так. Она, всхлипывая, мотнула головой. И вдруг резко, спонтанно, прижалась лбом к его плечу. Не как к утешителю. Не как к другу. Просто… к живому телу, которое выдержит. И не оттолкнёт. Он не пошевелился. Не дышал. Просто сидел. Позволяя ей плакать. Столько, сколько нужно. И впервые за долгие месяцы он понял: она больше не может держать это в себе. А он — не хочет, чтобы она держала. Не перед ним. Она рассказала не сразу. Сначала просто сидела, уронив голову ему на плечо, обхватив бутылку. Глаза затуманенные, в голосе — едва различимая дрожь. Алкоголь притуплял боль, но не уничтожал её. Он только подтачивал изнутри, как ржавчина. Как кислота. А потом — начала говорить. Медленно. Сквозь сдавленное дыхание. С паузами, как будто каждое слово приходилось вырывать из горла. Прерываясь на слабые, судорожные всхлипы. Порой — просто молчала, стиснув зубы, прежде чем заставить себя выдавить следующее. А он — не торопил. Не перебивал. Не задавал ни одного вопроса. Только слушал. И злился. С каждым её словом — всё больше. Всё ярче. Яд поднимался в горло. Как тогда, в шестнадцать — только теперь не было наивности. Только ярость. Он не сразу понял, что сжал бокал так сильно, что стекло хрустнуло. Он медленно поставил его на край стола и резко выдохнул. В голове что-то звякнуло, как резкий, ломающий металл звук. «Уизел. Гребаный. Рыжий. Выблядок.» Он не закричал. Но в груди бушевало. В жилах — кипело. На языке вертелись десятки слов, но он сдержался. Почти. — Ублюдок, — выдохнул он. — Ебучий рыжий ублюдок. Он сказал это тебе? После всего, что ты сделала? Он резко встал, будто сам себе мешал. Прошёлся по комнате. Повернулся. Прошёлся снова. — Грейнджер, ты… — он стиснул кулаки. — Ты могла бы оставить его в лесу. В тот день. Он тогда просто стоял, как кролик на бойне. А ты — ты защищала. Всех. Его. А он… Он не договорил. В глазах мелькнуло что-то тёмное. Чистая, жгучая злость. «Они не заслуживают её.» Он посмотрел на неё. Сгорбившаяся. В крови. В слезах. Со взглядом, который говорил: больше не могу. Он знал, что не может просто отвести взгляд. Не в этот раз. Он опустился на корточки перед ней. Медленно, как приближался к дикому зверю, который может укусить в любой момент. Или разбиться. Или исчезнуть. — Грейнджер… — он произнёс это тише, чем дышал. Она сидела на полу, осунувшаяся, промокшая от слёз, в синем платье, испачканном виски и кровью. Взгляд мутный, полупьяный, но боль — настоящая, яркая и обжигающая. В руках — бутылка. В пальцах — дрожь. Он осторожно взял её ладонь. В крови, вся в порезах. Осколки всё ещё торчали — мелкие, почти незаметные, и крупные — впившиеся глубоко. — Твою мать, — тихо выдохнул он. Он не спешил с заклинаниями. Пальцами, осторожно и точно, начал вынимать стекло. Каждый кусок сопровождался сжатием её пальцев. Она не кричала. Даже не вздрагивала. Только тяжело дышала и снова и снова делала глотки из бутылки. Когда он закатал рукава платья, чтобы проверить остальные повреждения, взгляд его упал на предплечье. Он замер. Сначала — шрам. «ГРЯЗНОКРОВКА» — выжженное клеймо, словно оно всё ещё горело на её коже. Он не отвёл взгляда. Но рядом — были другие. Рваные. Полосы от заживших заклинаний. От клинков. От проклятий. Разной глубины. Разного возраста. Некоторые почти исчезли — белые, как тонкие полосы. Но были и свежие. Слишком свежие. Он сжал челюсть, чтобы не выругаться. Сжал пальцы, чтобы не расколоть воздух вокруг себя. «Какого чёрта… сколько всего ты несёшь. И как никто, мать его, этого не видит?» Он наклонился ближе, прошептав очищающее заклинание, и, пока ткань рукава оставалась поднята, просто смотрел на её руку. На неё. Гермиона, почти без сознания от выпитого и боли, смотрела куда-то мимо него. По щеке текли остатки слёз. Она уже не пыталась скрывать, что сломана. Только дышала — часто, порывисто, как бы выныривала из воды. И тогда он подумал, впервые с той ночи в Мэноре: «Если бы я тогда что-то сделал… хоть что-то. Может, ей бы не пришлось учиться выживать в одиночку.» Он осторожно дотронулся до её скулы, чтобы поправить прядь волос. Она почти не отреагировала. Только выдохнула: — Больно… — Знаю, Грейнджер. — прошептал он. — Я знаю. Он не знал, что будет потом. Но знал одно: эту ночь он её не оставит. Никто больше не имеет права её ломать. Ни война. Ни память. Ни Уизли. Никто.

***

Свет бил в глаза сквозь жалюзи — холодный, лондонский, слишком резкий для похмельного утра. Она проснулась резко, будто вынырнула из глубокой воды. Лёгкие хватали воздух, голова разламывалась пополам, а тело отзывалось ноющей, тяжёлой болью. На секунду — пустота. Потом память. Камин. Боль. Крик. Виски. Малфой. Гермиона резко приподнялась, зашипев от боли — руки, перевязанные, отозвались рвущейся пульсацией. Тонкая повязка чуть промокла от запёкшейся крови, кожа под ней ныла, как рана после битвы. Она схватилась за голову — внутри пульсировал глухой, мерзкий звон. Похмелье. Она огляделась. Квартира. Не её. Темная мебель, камень, металл, кожа. Резкие углы и идеально вычищенные поверхности. Аромат древесного дыма и кофе. И ощущение — чужое, но безопасное. Квартира Малфоя. Всё верно. Она… пришла. Сама. Ночью. Разбитая. Грейнджер села, ноги коснулись холодного паркета, и тут же вспомнилось всё — как дрожали пальцы, как боль в груди рвала на части, как шептала что-то бессвязное, когда он вытаскивал стекло из её рук. И как не осудил. Не спросил. Просто был рядом. Паника начала подниматься к горлу, но в этот момент… дверь. Тихий щелчок — и он вошёл. На нём — дорогая белоснежная рубашка и тёмные брюки. Всё сидело безупречно, словно он не просто оделся, а готовился на заседание Совета. Волосы аккуратно зачесаны назад. Лицо — нейтральное, будто ничего не произошло. Но в глазах — внимательность. Сдержанная и острая. В руках — поднос. Стеклянный флакон с зелёным зельем и большая белая кружка. Аромат кофе окутал комнату тёплой волной. — Уже проснулась? — спокойно, без иронии. — На, выпей. Он поставил поднос на столик рядом с диваном, и только потом добавил, кивнув в сторону кресла: — Там лежит костюм. Мой. Я уменьшил — должен подойти. Душ в той стороне. Гермиона не сразу ответила. Просто смотрела на него, как на что-то незнакомое. Потому что в его голосе не было ни капли снисхождения. Ни капли любопытства к её слабости. И это почему-то больно тронуло сильнее всего. — Спасибо, — хрипло сказала она, беря флакон с зельем. Сделала глоток и горечь сразу обожгла язык, но мозг тут же прояснился. Сердце отстучало сбившийся ритм. Он молча пододвинул кофе. — Нам нужно поговорить, — только тогда произнёс он. — Про Локвудов. Сегодня — нет. Но завтра. Нужно всё сверить. Гермиона кивнула, принимая чашку обеими руками. — Хорошо. Я проверю защитные чары, карту и ту траекторию, которую мы вычислили с маяка. — И куб, — добавил он. — У него странная вибрация последние два дня. Надо его снова сканировать. Она вновь кивнула. Всё — по делу. Ни слова о вчерашнем. Ни взгляда лишнего. Ни «как ты?». Ни «почему?». И за это — она была ему почти благодарна. Почти. Она встала, подошла к креслу, взяла аккуратно сложенный серый костюм и, прежде чем выйти из комнаты, обернулась. Он стоял у окна, смотрел вниз, на улицу и курил. Профиль — резкий, сдержанный. Плечи напряжены, но не скованны. — Малфой, — тихо сказала она. Он обернулся. — Спасибо. За всё. На губах у него дрогнула еле заметная улыбка — не сарказм. Не издёвка. Просто молчаливое: не за что. Она исчезла в ванной, а он продолжал стоять у окна. Позади него — поднос с недопитым кофе. На подлокотнике — синяя нить от её рукава. И в воздухе — всё ещё витала неровная тишина, как отголосок чужой боли, которую он больше не мог игнорировать

***

Он сидел в кресле напротив и наблюдал. Грейнджер склонилась над магической проекцией, пальцы чётко водили по точкам на карте, в голосе — ровность, в движениях — сдержанная энергия. Ни одной лишней эмоции. Ни тени боли, ни дрожи в пальцах. Ни даже намёка на то, что всего лишь несколько часов назад она рыдала в его квартире с разбитыми руками и виски на платье. Стержень. Этот чёртов стержень внутри неё был выкован под давлением войны. Он поймал себя на том, что снова рассматривает её. Не как соратника. Как явление. Как оружие, собранное из боли, воли и дисциплины. Руки забинтованы аккуратно, почти машинально. Как у человека, который делает это часто. Слишком часто. Но она не обратила на них внимания ни разу, как будто их не существовало. Не жаловалась. Не вздыхала. Просто работала. — Если щитовой купол Локвудов сохранился, нам придётся отключать его вручную. Снаружи он не активен, но я вижу рябь в слоях — как остаточный контур. Значит, что-то включается изнутри, — она говорила быстро, не глядя на него, но он внимал каждому слову. — Ты уверена, что артефакт на это способен? — Артефакт нет. Но вот этот контур, — она ткнула пальцем в одну из линий, — может быть реакцией на активный маяк. Второй. Или третий. У нас есть копия спектра. Мы совместим её с проекцией куба — он покажет, если сигнал повторится. — Значит, нам нужно пробраться внутрь, активировать куб в центральной точке и отследить всплеск? — В идеале — да. Но если сигнал пойдёт обратно, мы можем не одни его зафиксировать. — Ловушка? — Возможно. Или вызов. Не забывай, что говорил архивист. Второй маяк — это не просто координата. Это приглашение. И вопрос: кто откликнется? Он наклонился вперёд, сцепив пальцы. — У тебя с собой усилитель спектра? Она кивнула, доставая из сумки зачарованный металлический обруч с гравировкой. Он помнил его — старая технология, ещё времён Грин-де-Вальда, модернизированная под спектральный отклик. — Подключим к кубу. Если система работает, он даст нам хотя бы 10 секунд до активации волны. — А если не работает? — Тогда бежим. Или бьёмся. Он усмехнулся. Почти по-настоящему. — Вернулась старая Грейнджер. Та, что била в лицо заклятием, а потом ещё и мораль прочтёт. Она приподняла бровь. — А ты всё ещё Малфой. Только теперь с картами, спектрами и правильной стороной войны. — Я всегда был на своей стороне, — парировал он. — Просто теперь ты с этой стороны тоже. И снова между ними — тишина. Не неловкая. Рабочая. Доверительная. Почти. Он взглянул на её профиль. Чёткие черты. Никакой косметики. Только тень усталости под глазами и сдержанный взгляд, который видел больше, чем должен был видеть кто-либо в двадцать. И она всё ещё стоит. Говорит. Планирует. Ведёт. Он сжал челюсть. Не потому что был зол. Потому что восхищался. И ненавидел, что причина её силы — та боль, через которую она прошла. — Значит, завтра? — спросил он наконец. — Завтра. До рассвета. Пока их чувствительность к сигналам минимальна. — Она свернула карту, медленно, аккуратно. — Мы не должны оставить следа. Он встал и подошёл ближе. Хотел сказать что-то простое — вроде «будь осторожна» или «если что — зови». Но она уже подняла на него взгляд. Холодный. Сдержанный. И только в уголках глаз — едва заметная, почти незаметная благодарность. Он ничего не сказал. Просто кивнул. И подумал: «Она не сломалась. Значит, мы ещё можем это закончить.»

***

Первые минуты тишины перед вылазкой всегда были самыми раздражающими. Точно тянущаяся струна между тем, кто ты есть, и тем, кем вынужден стать. Малфой стоял у кованых ворот заброшенного поместья Локвудов и щурился на туман, стелящийся по земле. Воздух был пропитан старой, застоявшейся магией. Противной, жирной, будто она стекала по коже. — Здесь пахнет дерьмом, — тихо бросил он, и рядом, чуть за его плечом, Грейнджер едва заметно хмыкнула. — Ты просто избалован чистыми подземельями Хогвартса. Он бросил на неё быстрый взгляд. Всё та же — собранная, точная, безупречная в действиях. И только забинтованные руки напоминали, какой она была пару ночей назад. Тогда, когда она почти развалилась у него на полу. А теперь — будто ничего и не было. Словно сшила себя заново и вышла в бой. «Грейнджер. Холодная как север. Гордая, до последнего вздоха. И всё равно идёт рядом.» Он повёл палочкой над замком. Механизм щёлкнул, но не открылся. Драко выругался про себя. — Тебе помочь? — спокойно спросила она, уже вытаскивая рунный ключ. — Только не говори, что у тебя есть отмычка от дома, которого не существует на магических картах. — У меня есть руны. — Она провела по древней металлической вставке. Магия кольнула воздух. — Держись рядом. Гермиона прошептала формулу. Воздух затрещал, словно ледяная кора. На миг ворота будто исчезли — осталась только дымка, слабо колеблющаяся в пространстве. Они шагнули вперёд. Поместье Локвудов — не просто брошенное здание. Оно гнило, но не умирало. Коридоры разрослись, как раны. Обои облезли, каменные арки дышали плесенью. Лестницы вели не вверх, а куда-то вбок. Дом был… поломан. Как психика тёмного волшебника после Азкабана. — Видишь это? — прошептала она. На стене блеснули знаки. Руны, вплетённые в архитектуру. — Ловушки? — И гораздо хуже. Они шли по коридору вровень, не торопясь. Малфой держал палочку под углом — готовый к ударам. Гермиона — будто чувствовала пространство. Она скользила по теням, каждый шаг — выверенный. На первом повороте сработало заклинание. Вспышка — резкий свет — и комната сжалась. — Пригнись! — крикнула она и толкнула его вбок, под себя. Потолок рухнул за их спинами, с грохотом и клубами пыли. Они лежали вплотную, дыхание — сбивчивое, пыль в горле. — Это не ловушка, Грейнджер. Это приглашение на ужин. — выдохнул он. — Полагаю, нас хотели подавить первым же курсом. — Она резко поднялась. — В следующий раз — сам следи за потолком. — Не успел. Ты слишком быстро прыгаешь на меня. — Не льсти себе, Малфой. Он усмехнулся и вытер ладонью лоб. Движение было нервным. Дальше — западная часть. Там, по карте, должен быть след второго маяка. Они знали: артефакт где-то здесь. И не просто спрятан — защищён. Именно здесь стены начали шептать. Словно дом жил. И не хотел гостей. — Ты слышишь это? — прошептал он. — Слышать — одно. Вопрос в том, на что реагировать. — она подняла палочку. — Слева. Там магическое искажение. Они свернули в библиотеку. Или то, что от неё осталось. Пыльные тома, выброшенные полки, полусгнивший ковер, и… тень. На полу — круг. Обрядовый. Всё ещё пульсирующий. В центре — артефакт. Камень. Чёрный, блестящий, как обсидиан, но внутри — та же вязь, что на их осколке. Та же, что на кубе. — Это он, — прошептала Гермиона. — И, разумеется, он не будет просто ждать, пока мы его подберём? — Конечно нет. — Она сделала шаг. Руны на круге вспыхнули. Он успел. — Протего! — заклинание сорвалось в воздух. От удара их отбросило. Взрыв света. Вспышка. Волна. Когда всё улеглось, он поднялся первым — и увидел, как она, шатаясь, поднимается с пола. — Грейнджер! Ты... — В порядке! — выдохнула она. — Бери артефакт, пока я держу контур. — С удовольствием. — Он шагнул в круг, сквозь сопротивление магии. Камень был горячим, пульсирующим. Почти живым. Он схватил его — и тут же всё стихло. Дом… замер. — Не нравится мне это, — пробормотал он. — Мне тоже. — Она подошла к нему ближе. — Уходим. Они вышли так же, как вошли — осторожно, тихо, почти не дыша. На выходе Драко обернулся. На миг ему показалось, что в окне второго этажа кто-то стоит. Смотрит. Но в следующее мгновение — только отражение. На улице он посмотрел на неё. Пыльная, с царапиной на щеке, с забинтованными руками. Но стоящая. — Грейнджер, — он выдохнул. — Напомни мне, почему мы не свалили это на отдел артефактов или аврорат? — Потому что они не видят того, что видим мы. Он кивнул. Артефакт пульсировал в его сумке. — Думаешь, это начало? — Думаю… — она медленно повернулась к нему. — Это был второй вызов. И где-то в глубине его груди — неприятно кольнуло. Потому что чувствовалось: третий уже идёт.