О вечной весне

Когда становится невмоготу — вот как сейчас, когда их опять нещадно трясёт, словно в эпицентре бедствия, — Лиф обращается к одному воспоминанию. Не вслух, мимолётно, будто боясь осквернить его прикосновением прожжённой жизнью взрослой женщины. Где-то ей нужно оставаться юной и живущей, как бабочка, одним днём. Хотя бы в своей памяти — и, наверное, лучше было бы, если и в памяти Дрейка. Но Лиф никогда не спросит, помнит ли он тот день. Не теперь, когда гордость раздулась и стала больше её самой. …Они встречались уже два месяца. Всё происходило стремительно, и Лиф могла только усесться поудобнее, чтобы её не выбросило из этой сумасшедшей карусели. Она была настойчива и упряма, Дрейк — покорен и мягок, но в его послушности ощущалась сила, от которой кружилась голова. Их тянуло друг к другу — и продолжало сливать в одно целое, даже когда они решили быть вместе, словно скручивало в одну нить, обрывая все другие. Лиф теряла драгоценную свободу, но не могла — не хотела — сопротивляться. Рядом с Дрейком было до смерти хорошо, без него было никак, пусто, как при сотворении мира. Омут, в который она не то что бросилась с головой — добровольно повесила на шею камень и связала себе ноги, чтоб уж наверняка. Была поздняя весна — что в Городе, что у Лиф в душе. Они часто сбегали в старые районы, тогда ещё полные жизни, не загадывавшие наперёд, что там уготовано в будущем. Здесь всё цвело, пело и зеленело, и Лиф с Дрейком прогуливались по тесным улочкам, утопавшим в листве, потому что здесь дышалось легче, чем в каменных джунглях небоскрёбов. В тот день они пробрались на чердак заброшенного дома, наглухо заколоченного от таких бессовестных посягательств. Оглушительно пахло жимолостью: по дороге Дрейк нарвал мелких молочных цветов, которые теперь были что у него, что у Лиф во всех карманах и складках одежды. На чердаке не было электричества, но из щелей между досками на окне проникал, крадучись, солнечный свет. Лиф целовала его, едва не кусая губы. Дрейк стойко сносил её напор с улыбкой, как делал всегда, как продолжает теперь. Хорошо зная, что её это раздражает и заводит. У неё уже был опыт, но с Дрейком всё было по-другому — всегда. Она даже не могла описать — только помнить прикосновения и взгляд, и полоумное желание стереть в порошок разделявшее их пространство. Наслаждение оказалось таким острым, что напугало. Ничего больше не было, кроме него. Даже её самой. Она не успела перевести дух, как на улице началась гроза. Вспышки молний выхватывали из сгустившегося полумрака лицо Дрейка — расслабленное, но никогда не открытое до конца, будто она смотрит на него сквозь мутное стекло. Ветер выл так, что Лиф не слышала своего дыхания. Дождь ударил на пробу, замер — и обрушился упругим ливнем, который промчался через Город за полчаса. В углу чердака протекала крыша. Прячась от прохлады, Лиф куталась в плед, который своровала из Логова Джеймса. Дрейк, нагой, прижимал её к себе. Запах жимолости осел в лёгких — до сих пор где-то там носится, если вдохнуть поглубже во время плача. Лиф была бесповоротно счастлива, до оглушения. Скажи тогда Дрейк, что они расстаются, она бы не услышала. Но Дрейк молчал и, удивительно, не курил. Пристально рассматривал её лицо в темноте. — Меня зовут Шерил, — решилась признаться Лиф, когда взгляд Дрейка начал возбуждать и раздражать — в равных долях. — Джеймс дал мне новое имя, потому что я начала новую жизнь. — Шерри. Как вино, — сказал Дрейк только и никогда больше не звал её по старому имени. Она была благодарна. Она стала Лиф и ею умрёт когда-нибудь. Под нетерпеливым грохотанием дождевых капель в голове не могло зародиться ни единой мысли, кроме одной: этот день она хотела бы записать на кассету и крутить, пока плёнка не размагнитится. В конце концов, такое счастье не может жить вечно — даже в мыслях. Ему тесно и больно в рамках. Как самой Лиф. Как Дрейку.