18. Выбор

— Чем, чёрт возьми, ты думал, когда решил тащить детей в поместье?! Эймон чуть пошевелился – боги, простыня ощущалась такой неприятной. — А как они поймут, если не увидят своими глазами? — голос Оберина звучал упрямо. — Рейнис уже трижды едва себя не угробила, убегая куда-то, а без примера они ничему не научатся. Веки налились свинцом. Казалось, будто самое трудное испытание в его короткой жизни – это попытка открыть глаза. — Они дети! Взгляни на них! — Эймон почти видел, как мать размахивает руками. — Один прикован к постели, у другой, возможно, сотрясение, а третий и вовсе может остаться овощем! — голос Эшары стал тише, но от того лишь страшнее. — Как ты думаешь, они достаточно насмотрелись? Раздался тяжёлый вздох. Эймон хотел потереть лицо, но пальцы едва слушались. Его движение тут же спровоцировало лёгкое цоканье обуви по полу – мать спешила к нему. Он оказался прав: тонкая ладонь коснулась его подбородка и осторожно повернула голову набок. — Эймон? Мальчик мой, открой глазки, слышишь? Он застонал, но всё-таки заставил себя разлепить веки. В комнате была приятная полутьма, лишь несколько свечей тускло горели на тумбе рядом с… Рейнис. Зрение прояснилось мгновенно. Он попытался подняться, но крепкая рука матери тут же его остановила. Он метнул на неё недовольный взгляд – и тут же сдался под её ледяным прищуром. — Как себя чувствуешь, солнышко? Голова кружится? Где-нибудь болит? Он нехотя позволил уложить себя в кровать. — Со мной всё в порядке, просто хочу пить. Эшара налила воды и поднесла кубок к его губам. — Медленно, Эймон. Не спеши. — Рейнис... — сказал он, убирая кубок от губ. — Будет в порядке. Раны на голове всегда выглядят хуже, чем есть на самом деле. От падения у неё остался синяк, но ничего страшного. Он с облегчением выдохнул. — Визерис и Дейнерис... — С ними всё сложнее. Эймон нахмурился, наблюдая, как мать взбивает его подушку. — Что значит – сложнее? — Твоей тёти... нет. Он резко дёрнулся, но мать вновь прижала его к постели. — Как это – нет?! — Её увели наёмники. Они пошли на юг, что странно, учитывая, где находится Вестерос... Оберин считает, они воспользовались попутным ветром, потому что у наших кораблей больше вёсел. — Эшара присела рядом и погладила его по руке. — А твой дядя... он лежит в соседней комнате. — Он здесь?! — его сердце подпрыгнуло. Но он тут же вспомнил нож. — Он… — Жив. Но мы не знаем, очнётся ли. Лезвие прошло мимо сердца – спасибо богам. Лекарь называет это глубоким сном. Он потерял много крови, но быстрая реакция Оберина, быть может, спасла ему жизнь. Эймон закрыл глаза и простонал: — Какой ужас. Как всё могло пойти так плохо? Эшара сверкнула глазами. — Твой дядя предупреждал тебя. Дважды! А ты не послушал. — Потом её взгляд смягчился. — Но я понимаю. Не знаю, что произошло в деталях... — она нежно провела рукой по его волосам, как в детстве. — Но знаю одно: ты жив, твоя сестра тоже, и твой дядя... по крайней мере пока. Будем молиться, чтобы так всё и остовалось. Она поднялась с кровати. — Никогда больше так не поступай, Эймон. Твоей сестре я прочту ту же самую лекцию. Но ты больше никогда не пойдёшь против воли своего дорнийского дяди. Я была... — её голос задрожал. — Я была в шаге от того, чтобы потерять самое дорогое... — она показала пальцами крошечный зазор. — Всего в шаге, Эймон… Я не знаю, что бы я делала без тебя. Обещай мне, что никогда больше не сделаешь ничего подобного. Видя её отчаяние, он сделал единственное, что могло её утешить: раскрыл объятия. Она рухнула в них без колебаний, крепко прижимая его к себе. — Клянусь, muña. Такого больше не повторится, клянусь. — Голос его сталь чуть тише. — Никто больше не тронет мою семью. Я не позволю. Они долго сидели так, на крошечной кровати, которая едва выдерживала вес двух человек. И только когда Эшара попыталась разжать объятия, он крепче прижал её к себе. Она ответила на его порыв, но в её голосе прозвучал вопрос: — Эймс? Всё ли с тобой в порядке? Он зарылся лицом в её плечо. — Скажи мне, милый. Пожалуйста. Он вдохнул её знакомый запах и выдохнул, прежде чем слова сами вырвались наружу: — Я убил человека, muña. Я убил его... и... — наконец хлынули слёзы. — Какое-то время я наслаждался этим. Он причинил боль моей сестре... И все те секунды всё, что я видел, было красным. Рыдания душили его. — Во мне было столько ярости. Я хотел, чтобы он страдал сильнее, чем Рейнис… Многократно сильнее... Эшара тихо зашептала, обнимая его, гладя по спине. — И самое страшное... я не знаю, что теперь чувствую. Не понимаю. — Тш-ш, — её пальцы скользили по его волосам, совсем как тогда, когда он был ребёнком, чей рост едва достигал её колен. — Всё в порядке. Рейнис в порядке. Разве не это было твоей целью? Защитить сестру? Ты сделал то, что должен был. Ты причинил боль плохому человеку, чтобы спасти свою семью. Разве это был плохой поступок? Эймон отстранился, растерянно глядя на мать. — Иногда, милый, приходится делать вещи, которые другие сочтут дурными, чтобы уберечь близких. Скажи, ты мучил его ради того, чтобы доставить боль? Он замотал головой. — Ты ударил его потому, что он ранил твою сестру и мог причинить ей ещё больший вред, если бы ты не вмешался? Эймон кивнул. — Милый, чувствовать замешательство – это нормально. Я знаю тебя, Эймс. Я знаю, что ты хочешь быть другом каждому, знаю, что не хотел причинять вред тому человеку… но я также знаю, что ради защиты своей семьи ты пойдёшь на всё, преодолеешь любые преграды. — Она поцеловала его в лоб. — Один лишь тот факт, что ты думаешь об этом, значит, что тебе не всё равно, Эймон. — Но разве это не делает меня чудовищем? В этом не было никакой чести… Я просто прыгнул ему на спину и… и… Она нахмурилась, но мягко повернула его лицо к себе. — Не было чести в том, чтобы защищать семью? Эймон, ради тебя и твоей сестры я совершила бы многие плохие вещи. Куда более ужасные, чем просто ударить человека ножом в спину. Семья – это всё, что у нас есть. Это наше наследие, это причина, почему мы любим, это причина, почему мы сражаемся. Золото, власть, влияние – всё исчезает, а семья остаётся. Сильнейшие семьи держатся вместе до самой смерти, пока не передадут бразды правления своим детям. Защищать семью – это не чудовищно. Это твой долг, никогда не забывай об этом, сын мой. — Это не твоя ошибка привела нас к этой ситуации, Эймон. Он вздрогнул. Оберин был так тих всё время их разговора, что он и забыл о его присутствии. — Твоя мать права. Ты не я. Ты наследник Железного трона, и с моей стороны было верхом безответственности позволить тебе пойти со мной. Несмотря на твои мольбы и просьбы, тебе там места не было, даже если твоя семья была в опасности, даже если как глава дома ты обязан был заботиться о её безопасности. В руках Оберина был длинный предмет, он спокойно поглаживал его. — Иногда мне так легко забыть, что ты, как и Рейнис, не я. Что у вас куда более значимое предназначение, чем простое стремление к острым ощущениям, и что одна ошибка способна перечеркнуть десятилетия трудов. — Он поднял длинный предмет перед собой, глядя на ткань, которой он был обёрнут. — Семья – наша величайшая сила, Эймон. Одно лишь её существование даёт нам силы, заставляет делать то, чего мы иначе не смогли бы… но семья также может стать нашей слабостью, и ею воспользуются те, кто знают, что ты заботишься… Он опустился на одно колено возле постели Эймона. — Иногда… самое трудное, самое мучительное – это не делать ничего. Эймон нахмурился. — Как я мог ничего не делать, когда Дейнерис и Визерис… — Я ничего не делал, когда верил, что твой брат, и твоя сестра мертвы! — Оберин замер, потом глубоко вдохнул, обуздывая свои эмоции. — Я хотел… о Семеро, как же я хотел ворваться в Красный замок и прикончить Роберта Баратеона с Тайвином Ланнистером… но я не сделал этого. Мой брат напомнил мне, что порой самый трудный выбор может оказаться самым правильным… и за терпение я был вознаграждён твоей сестрой… и тобой. Глаза Эймона расширились. — Ты никогда не станешь Эйгоном, мы никогда по-настоящему не будем связаны кровью, несмотря на прошлые браки… но ты всё равно один из нас. Мои дочери видят в тебе одного из своих, для Рейнис ты не сводный брат, а просто брат… и ты не просто замена моему мёртвому племяннику… ты – это ты. Ты тот, кого я с гордостью могу назвать своей семьёй. — Он взял руку Эймона в свою. — Так что не вздумай отказываться от той семьи, которую мы построили – несмотря на всех врагов, преграды и потери – лишь из-за того, что безрассудно хочешь воссоединить её чуть раньше времени. Сделаешь ли ты это для меня, Эймон? Слова застряли его в горле. Оберин не был тем человеком, который часто говорил о… чувствах. Ну, за исключением тех, что касались телесных удовольствий и искусства любви – вещей, которые он старался держать подальше от своих и своей сестры ушей. — Я… я сделаю это. — Он высвободился из объятий Эшары и повернулся к дяде, на этот раз обняв его. Оберин на мгновение напрягся, удивлённый жестом, но затем тоже обнял его. Их объятие было гораздо короче, чем с Эшарой, но это было нормально – Оберин обычно приберегал свои объятия только для дочерей. Отстранившись, дядя снова посмотрел на свёрток в своих руках, словно решая, что наконец настало время поговорить об этом. — Если есть хоть один урок от моего брата, который я действительно принял близко к сердцу, так это тот, что великая сила часто рождается из ещё большей трагедии. — Он начал разворачивать ткань вокруг предмета. — Я пока не знаю, какую судьбу боги уготовили для тебя, но я знаю, что могу помочь тебе стать к ней на шаг ближе. Ткань постепенно спадала, медленно обнажая длинное дымчатое лезвие. Сверкающее в свете свечей, оно казалось почти поглощающим свет. Когда показались рукоять и гарда, у него перехватило дыхание. Два серебряных дракона на концах гарды, сияющий красный драгоценный камень на конце рукояти, вероятно, дороже любого замка в Вестеросе. Рукоять из чёрной кожи с волнообразным узором. — Блэкфайр… — Сказал он шёпотом, но судя по резким вдохам, что донеслись с другой стороны закрытой двери, гвардейцы услышали его. Им потребовалось всего несколько секунд спора между собой, прежде чем королевские гвардейцы нарушили протокол и ворвалась в комнату, желая проверить, не обманул ли их слух. Эймон слышал, как с другой стороны постели его мать тихо посмеивалась, бормоча что-то о мальчишках и о том, что они никогда по-настоящему не взрослеют. Он осторожно взял меч в руки, так, чтобы не касаться острого лезвия, ведь читал о невероятной остроте валирийской стали. — Как…? — Люди, которых я отправил проверить хранилища во время нашей вылазки… только один вернулся. Эймон моргнул. — А Дорея? Служанка? Дядя покачал головой. — Пропала. Копейщик сказал, что было немало наёмников, грабивших хранилище; они сражались, и большинство из них были убиты, вместе с моими людьми. — Оберин слегка постучал по дымчатому клинку. — Судя по всему, наёмники так торопились уйти, что не проверили, остались ли выжившие, забрали лишь один сундук и немного золота. Это… — Он указал на меч. — Было внутри одного из запертых сундуков, которые воры пытались вскрыть силой. — Не могу поверить… — сир Герольд опустился на одно колено рядом с ними, не отрывая глаз от меча. — Ваша Милость… могу я? — Он жестом попросил передать ему меч. Эймон усмехнулся и передал легендарный клинок гвардейцу. Глаза Артура не оставляли меча, они были сужены, а губы стали тонкой линией. — Зачем эссоссийскому торговцу, магистру, меч королей? Как магистр из Пентоса мог заполучить меч королей? Освелл согласился, также внимательно осматривая меч. — Мы можем быть уверены, что это подлинник? Клинок был утерян во время восстаний Блэкфайров, последнее его появление было в Спорных землях. Как он мог оказаться в хранилище… — Он нахмурился. — И зачем? Эймон с улыбкой наблюдал, как старший рыцарь королевской стражи обращается с мечом, словно с величайшим даром. — Рейнис говорила о странном сне перед тем, как мы направились к особняку: она видела двух драконов вокруг головки сыра, красный ел, а чёрный стоял рядом, наблюдая и скорбя. Может ли это быть, как-то связано? — Блэкфайры исчезли, они повержены и уничтожены. Сир Барристан, Королевский гвардеец, который преклонил колено – как вам хорошо известно, был тем, кто убил последнего из них. Возможно, сон просто означал, что оружие снова окажется в руках истинного дракона? Сир Герольд, казалось, наконец удовлетворённый, передал его Артуру, который с энтузиазмом принял меч. — Ты сказал, чёрный дракон скорбит, неужели он бы не скорбел, если бы символ их восстания забрали? Думаю, что откусывание сыра можно интерпретировать как нарезку, ведь взяли мы меч у торговца сыром. Артур нахмурился, затем взял меч обеими руками и замахнулся – клинок вонзился глубоко в прикроватный столик Эймона. Эшара вскрикнула, а Оберин бросил на рыцаря свирепый взгляд, так как сидел прямо рядом со с ним. Ему едва пришлось приложить силу, чтобы вытащить клинок из дерева. — Это настоящая валирийская сталь, только Рассвет рубит так чисто. Я не знаю, настоящий ли это Блэкфайр, но это валирийская сталь. Его мать фыркнула. — Неужели нужно вести себя как ребёнок, брат? Разве нельзя было проверить меч, не разрушая мебель? Он пожал плечами и передал клинок Освеллу. — Можно было, но это было бы не так интересно. — Он такой лёгкий… — пробормотал рыцарь. — Я и представить себе не мог, что когда-нибудь в жизни буду держать в руках валирийскую сталь. Оберин приподнял бровь. — У дома Уэнт нет своего родового меча? На мгновение Освелл поднял глаза от меча. — У Дома Мартелл тоже нет родового клинка, если я правильно помню. Они редки и чрезвычайно дороги. — Справедливо. Освелл вернул меч в руки Эймона. — Когда вы вернётесь в Вестерос, нужно будет прикрыть эфес, Ваша Милость. Там нет ни одного знатного человека, который не узнал бы этот меч и то, что он символизирует. Эймон убрал меч в ножны, бросив на него последний взгляд, прежде чем положить рядом с кроватью. — Я знаю, я всё ещё не могу поверить, что он настоящий… — Эймон покачал головой. — Я хочу научиться им пользоваться. Я знаю, что это не то же самое, что меч, выкованный из обычной стали, и знаю, что я не был готов к тому, что случилось в поместье… Я не хочу, чтобы подобное повторилось. Никогда. — Тогда мы научим вас так же, как учили раньше. Он покачал головой. — Нет, этого недостаточно. Мы удвоим количество моих уроков, и мне всё равно, насколько плотным будет график и каким изнурительным он окажется… Мне нужно учиться. Я не соглашусь ни на что меньшее. — Эймон… — Нет, мам. — Его голос был твёрд, как сталь. — Ты не изменишь моего решения. — Он повернулся к гвардейцам. — Вы поможете мне? Герольд нахмурился, но не стал возражать. Артур кивнул. — Мы поможем. Это наш долг, Ваша Милость. Освелл ещё раз посмотрел на легендарный меч, затем повернулся к двери. — Каждое утро, после восхода солнца, Принц Эймон. Остальные гвардейцы последовали за ним, и в комнате воцарилась тишина. — Не вызовет ли Блэкфайр ассоциации с мятежами? Может ли это причинить мне больше вреда, чем пользы? Я ведь даже не похож на Таргариена в полной мере. Эшара фыркнула. — Как и твоя сестра, но разве это делает её меньшим драконом, чем ваши предки? Он тут же отрицательно мотнул головой. — Конечно нет! Она, наверное, больший дракон, чем кто-либо из них. — Именно. Этот меч может придать значимости вашим притязаниям, Эймон. Только будьте осторожны с тем, кому его показываете. Многие станут задавать вопросы, а ещё больше людей начнут искать ответы. Это палка о двух концах, им надо пользоваться осторожно. Он кивнул. — Я буду осторожен, мам, клянусь. — Он глубоко вдохнул. — Ты сказала, что наш… дядя в… глубоком сне? Оберин вздохнул, прежде чем повернуться и снова прислониться к разрушенному прикроватному столику. — Мне удалось остановить кровотечение и клинок не задел жизненно важные органы… Это было чудом, Эймон – иначе и не скажешь. — Он взялся за край кровати. — Но к тому моменту, как я до него добежал, он потерял уже много крови. Целитель говорит, что он может проснуться… а может и нет. — Оберин взглянул на племянника с сожалением. — Это больше не в наших руках. Всё, что мы можем, это кормить, мыть и следить, чтобы ему было удобно. Остальное – в руках богов, если таковые существуют. — Могу я… могу я увидеть его? После того, как увижу Рейнис, разумеется. Ответная улыбка Оберина была, пожалуй, самой мягкой, которую он когда-либо у него видел. — Что же, увидеть свою сестру ты сможешь, ведь она рядом. — он указал на кровать в другом углу комнаты, где под одеялом кто-то лежал. Эймон не колебался, он поднялся настолько быстро, насколько позволяло его уставшее тело и ноги. Он заметил, что руки его чисты, а на одежде нет крови. Он слегка покраснел – Эшара, должно быть, переодела его. Игнорируя обеспокоенный взгляд матери, он направился к сестре и сел рядом. Она была немного бледной, но в остальном выглядела хорошо. Сделал ли ты это, чтобы навредить мужчине, или чтобы защитить сестру? Конечно, он защищал сестру. Она бы сделала то же самое ради него без малейшего сомнений. А она бы сомневалась в правильности своих действий? Эймон читал о безумных Таргариенах. Эйрис, его дед, был худшим из всех. Эйрион Яркое Пламя, даже Мейгор – если его можно так назвать. Был ли он таким же? Он наслаждался этим. Разве он не должен был быть потрясён? Ему понравилось, что этот человек страдал за то, что навредил его сестре. Нет более благородного поступка, чем защита семьи. Возможно, его наслаждение или отсутствие такового не имело значения. Человек мёртв, а Рейнис жива благодаря этому. Он исполнил свой долг. Права ли была мать, говоря, что он не монстр, раз сомневался в своих действиях? Так ли всё просто? Он откинул чёрные волосы Рейнис – непослушные пряди волос закрывали её лицо, словно занавеска. Он удивлялся, как она их выносит – его волосы были длинными, но её волосы были длиннее в несколько раз. — Эймон? Он подскочил. Кажется, в последнее время, он стал часто так делать. — Я в порядке, мам. Когда она проснётся? — Надеюсь, скоро. Я предпочла бы, чтобы она скорее начала есть твердую пищу. Может, нам стоит навестить твоего дядю? — Проговорила она вопросительно. Он позволил волосам сестры выскользнуть из его пальцев и повернулся. — Да, давай. Первое, что он заметил, когда Эшара открыла перед ним дверь, было то, что они находились на корабле. Не в доме, где они останавливались прошлой ночью. Путь к каюте дяди был недолгим, она находилась прямо рядом с их собственной, как и говорила его мать. Она открыла дверь, вошла и начала зажигать свечи вокруг кровати спящего принца. Его дядя был… Он презирал это слово, но это было единственное, что могло по-настоящему описать, как выглядел Визерис. Он был красивым мужчиной. Почти неземным. Даже бледный и без сознания, можно было понять, почему люди так часто упоминали красоту их семьи, когда говорили о Таргариенах. Если его тётя Дейнерис выглядела так же, как её брат, когда вырастет, она стала бы девушкой, красоте которой нет равных. Следующее, что он заметил, было то, каким маленьким он выглядел. Даже после того, как он хорошо поел в Норвосе, или по крайней мере, Эймон на это надеялся, он всё равно казался… худощавым. Если он проснется, Эймону придется убедиться, что тот ест и занимается физическими упражнениями. Клинок или яд - не единственный способ умереть, и он не мог не волноваться. Мать принесла ему табурет и поставила его рядом с кроватью Визериса. Он тут же на него сел. — Дядя? — ответа не последовало. — Kēpus? Он вздохнул. — Боюсь, что это будет не так просто, мой дорогой мальчик. — Эшара положила руку ему на плечо. — Ничто из того, что мы можем сделать, теперь ему не поможет. Сейчас всё зависит от того, решит ли он вернуться. Визерис дожил до этого момента, я уверена, что он справится. — Это кажется несправедливым, мама. Почему Ланнистеры… и Баратеоны могут быть одной счастливой семьей, а нас снова и снова разлучают? Эшара сжала его плечо и усмехнулась. — О, дорогой мальчик. Я бы не была так уверена, что Ланнистеры и Баратеоны – счастливая семья. Люди Дорана донесли до нас слухи, что королева не проводит ни одной ночи в покоях мужа, а Роберт предпочитает… оплачиваемую компанию собственной жене. — Она хмыкнула. — Станнис, брат Узурпатора, известен тем, что спит с женой лишь дважды в месяц и что это долг, «который не доставляет ему удовольствия». Холодное сердце Тайвина Ланнистера умерло вместе с его леди-женой Джоанной. После чего ожесточённый, сломленный человек зациклился на создании наследия, которое переживёт его самого. Она отпустила его плечо. — Держись, милый. Даже сейчас, когда всё кажется таким безнадежным, я уверена, что ты приведешь свой некогда могучий дом к высотам, невиданным прежде. Просто будь сильным, твоя семья нуждается в тебе. — С этими словами она оставила его наедине с дядей. Визерис был одет в чистую одежду, его волосы слегка вились, как у него самого и у его отца, семейная черта, унаследованная от одного из предков. Были ли глаза дяди того же оттенка, что у него и его сестры? Или они были светлее? Каков он на самом деле? Был ли он добрым? Или трудная жизнь в дороге ожесточила его? Больше никогда. Больше никогда он не хотел видеть члена своей семьи нищим. Боги, ему было ужасно жаль их. Пока он с Рейнис наслаждались роскошью, которую Мартеллы могли себе позволить – роскошью, казавшейся почти безграничной, – их тёте и дяде не хватало даже еды, не говоря уже о собственном доме или страже для защиты. Но жить в этом пузыре было так легко. В безопасности рядом с близкими и друзьями. Он испытывал некоторое чувство жалости к своей далёкой, изгнанной семье, но он их не знал, даже не встречал… и всё же один из них был сейчас прямо перед ним. Без сознания и неспособный общаться. Не в состоянии ответить на миллион вопросов, которые он хотел задать. Теперь не было никакого пузыря. Лишь волна, кажущееся бесконечной чередой неудач. Грёбаный меч в обмен на, возможно, жизни обоих детей его бабушки. И как он должен был помочь тёте Дейнерис? Всё, что он знал, это то, что её забрали на юг. Утащила её туда толпа наёмников Ланнистеров. Разве это не было равносильно смерти? Должен ли он был сдаться, чтобы обеспечить безопасность своей оставшейся семьи? Как, чёрт возьми, он должен был это сделать? Мальчик, которому не так давно исполнилось десять лет. Он должен был поговорить со своим дорнийским дядей. Конечно, он мог что-то сделать для Дейнерис? Почему они не погнались за ними? Из-за состояния Визериса? — Мне нужно, чтобы ты проснулся, дядя Визерис. — Он взял его руку в обе свои. — Твоя сестра нуждается в тебе, а я не знаю, что делать. Мне нужна твоя помощь, чтобы быть сильным… — он понизил голос, небольшая трещина появлялась в его баритоне. — Я не хочу быть сильным в одиночку. Один, в каюте члена семьи, с которым он должен был радостно воссоединиться к этому моменту, он наконец позволил своим слезам свободно течь. К счастью, его семья позволила ему это. Дала время взять себя в руки. Разговор с дядей помог, даже если тот не мог ответить, дать совет или обнять его так, как ему хотелось. Эймон знал, что не сможет вечно оставаться в этой маленькой каюте, рано или поздно кто-то придет и побеспокоит его, поэтому он собрался, вернул табурет на место и попрощался со спящим дядей, прежде чем покинуть каюту и направиться обратно в ту, что делил с сестрой. На этот раз у двери стоял сир Освелл, Герольд охранял Визериса, когда он только вошёл. Они всё ещё находились в порту, так что кто-то чужой мог проникнуть на борт и попытаться закончить начатое. Это насторожило членов королевской гвардии. Даже до того, как он открыл дверь каюты, он услышал тихие голоса внутри. Его мать и принц тихо разговаривали в углу напротив кровати его сестры. Он проигнорировал их и направился к сестре, залез на кровать и лёг рядом с ней. Кровать была настолько маленькой, что почти половина его тела свисала с края, но ему было всё равно. Он хотел быть рядом с ней и просто думать. Рейнис сказала, что у неё было плохое предчувствие перед тем, как они отправились в поместье. Она утверждала, что не знала почему… но он задался вопросом… — Могла ли она знать? Болтовня прекратилась. — Ты что-то сказал, Эймон? — услышал он голос матери. Он повернулся к ним, не отодвигаясь от сестры. — Я спрашивал, могла ли она знать… Она рассказала нам о своём сне… о том, что у неё было плохое предчувствие, что случится что-то ужасное. Он заставил себя принять сидячее положение. — Мне просто интересно, не упустила ли она что-то… Она колебалась, рассказывая о своём «плохом предчувствии», и просила нас просто довериться ей… Оберин кивнул. — Тогда я не придал этому значения, но теперь… Он бросил взгляд на Рейнис. — Я не могу не согласиться с тобой. — Я просто не могу перестать думать о том, что всё это могло быть предотвращено, если бы она честно рассказала о том, что видела... Если она действительно что-то скрывала. — Я думала, что на этот раз всё будет иначе. — Эймон вскрикнул и обернулся, встретив взгляд тёмно-фиолетовых глаз. — Что, если я не расскажу… мы сможем избежать трагедии… — Она слегка подвинулась, глаза её увлажнились. — Каждый раз, когда я предупреждала кого-то о своих снах… о будущем, всё шло к чертям. Я думала, что если однажды промолчу, позволю событиям идти своим чередом… будет иначе. Эймон мгновенно вскочил на ноги, полностью повернувшись к сестре, и свирепо посмотрел на неё. — Ты знала?! Ты знала, что произойдёт, и решила молчать? Ты могла погибнуть! Наша семья… — Я видела лишь проблески, Эймон! Я знала, что окажусь на земле, знала, что их уведут – Визериса и нашу тётю, знала, что должна помочь! Я сказала Дорану, что произойдут плохие события, и они случились, ничего не изменилось. Я рассказала тебе про Чёрного Козла, и мы были бессильны. Разве ты не видишь, Эймс? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Чем больше пытаешься бороться с течением судьбы, тем сильнее она тебя наказывает. Она повернулась к Оберину и Эшаре. — И это сработало… не так ли? Ответа не последовало. — Не так ли? Оберин вздохнул. — Думаю, это зависит от того, что ты считаешь успехом. Дейнерис пропала, её похитили. Я сразу же после происшествия во дворе отправил два корабля за ней, но не знаю, что с ними стало. Визерис в соседней комнате… в глубоком сне из-за потери крови, но жив. Одинокая слеза скатилась по щеке Рейнис. — Думаю, это лучше того, что я видела в видении. Эймон фыркнул. — Начинаю думать, что эти видения – лишь ложь и чепуха. — Он сел на собственную кровать. — Какой в них смысл, если будущее уже предрешено? Если ты не можешь его изменить? Разве не говорят, что Таргариены выше богов и людей? — Он ударил ногой по полу. — Сейчас я не чувствую себя таким великим. Оберин сел рядом с ним. — Не все Таргариены считали, что стоят выше богов и людей. Так о вашей семье говорили люди. Мы часто считаем божественным или потусторонним то, чего не понимаем. А что может быть более потусторонним, чем народ с фиолетовыми глазами и серебряными волосами, способный летать на драконах из страны, которая для Вестероса не что иное, как миф? Рейнис села на свою кровати, повернувшись лицом к Эймону: — Есть ли у нас тогда свобода воли? Имеют ли значение наши решения? Есть ли у нас выбор? Оберин обнял Эймона, прижимая мальчика к себе. — Я не знаю ответа, Рейнис. Ройнарская магия – тема столь же табуированная, как и валирийская магия крови, но я выбираю верить, что наш выбор имеет значение. Что боги или высшая сила не управляют каждым нашим шагом. Я выбираю верить, что мы можем приспосабливаться и расти. Он склонил голову, глядя в пол. — Я не философ, дорогая племянница. Думаю, Доран смог бы дать тебе ответ в тысячу раз лучше моего… но мне хочется думать, что жизнь похожа на мозаику, а не на реку. Много путей и поворотов, и нет одной линии, которой мы обязаны следовать. Рейнис нахмурилась. — А как тогда объяснить мои видения? Я никогда не видела, что произойдёт во дворе, лишь проблески… — Откуда ты знаешь, что само твоё присутствие там не изменило судьбу? Возможно, в другой реальности Визерис должен был погибнуть, а твоё вмешательство изменило это? — Или же моя опрометчивость привела ко всему этому, и им было бы лучше, если бы я не вмешивалась. — Возможно, но такие размышления сведут тебя с ума. Они ни к чему. Рейнис застонала. — Похоже, я начинаю понимать, почему так много Таргариенов сошли с ума. Дядя рассмеялся. — Это, вероятно, выдумка мейстеров. Безумных Старков было не меньше, чем безумных Таргариенов. Или Тиреллов, или Талли. Просто у них не было возможности продемонстрировать это безумие более... экстремально. Теперь настала очередь Эймона застонать. — Все эти философские дебаты вызывают у меня аппетит. Мам, есть что-нибудь поесть? Эшара рассмеялась, вставая и расправляя пурпурное платье. — Я принесу вам еды. А пока почему бы тебе не показать сестре, что нашли люди Оберина в особняке и каковы наши следующие шаги. Его глаза загорелись. Он вскочил с кровати и взял Блэкфайр, который был прислонён к разрубленному столику. — Смотри! Люди нашего дяди… вернее, человек нашёл это в хранилищах Иллирио! Он передал меч сестре, наслаждаясь, как её глаза постепенно расширяются, когда она осознала, что держит. — О боги… это… — Блэкфайр, сестра. Потерянный в веках, но теперь возвращённый нам. — Его улыбка померкла. — Жаль, что цена за него была так высока… Рейнис с недоверием гладила древнее оружие тонкими пальцами. — Не могу поверить… и он настоящий? Мы можем быть уверены, что это Блэкфайр? Оберин поднялся с кровати Эймона и начал медленно ходить по каюте. — Мы знаем, что это настоящая валирийская сталь, но не можем быть уверены, что это не подделка. Его так давно никто не видел. — И почему пентоссийский торговец владел таким сокровищем? — Мы не знаем. Всё, что я знаю – цена за его возвращение была слишком высока. Глаза сестры расширились. — Дорея была с копейщиками, когда ты отослал их, она…? Оберин покачал головой. — Погибла или захвачена. Человек, который принёс мне меч, вернулся один. — Понимаю. Она вздохнула. — Ты сказал, что дядя здесь… а что насчёт тёти? Мы не будем её разыскивать? — Как я уже говорил, племянница, мы не могли двигаться из-за состояния Визериса и не будем двигаться, пока целитель не скажет, что его можно переносить без риска. На данный момент, у них слишком большое преимущество. — Он вздохнул. — Всё, что мы можем сделать сейчас, – это надеяться, что мои люди вернут вашу тётю домой в целости и сохранности. — И что нам делать? Сидеть здесь сложа руки? — Мы продолжаем действовать по плану и двигаться на север. Мои люди вернут Дейнерис домой или умрут, пытаясь.