Часть 4

Они договорились встретиться вечером, на старой набережной за городом — там, где почти не бывает школьников, а редкие прохожие просто проходят мимо. Место пахло речной прохладой, влажным асфальтом и поздней весной. Алай пришёл раньше. Он волновался. Почти так же, как перед важным экзаменом или родительским ужином. В руках он держал не один, а три букета. Один — из белых лилий. Второй — из ярких тюльпанов. Третий — из сирени, густой и ароматной. Он не знал, какие цветы ей нравятся. А спросить не решился. Морана появилась чуть позже, в пальто, с собранными волосами и привычно настороженным взглядом. Увидев цветы, нахмурилась: — Ты что… с ума сошёл? — Ну… — он почесал затылок, — я не знал, какие ты любишь. Вот… выбрал всё, что смог. Она опустила взгляд на букеты, потом на него, чуть прищурилась. — Никогда не задумывалась. Мне никто цветов не дарил. Ну… кроме отца. Раз в год. На день рождения. Алай вдруг стал серьёзным, как бывает редко: — Значит, теперь я буду. Морана резко вскинула на него глаза. В них было что-то непонятное — удивление, смущение, почти тревога. Она отвернулась, чтобы он не заметил выражение лица, и буркнула, пряча неловкость за лёгкой усмешкой: — Лучше не надо. Отец не поймёт, если я начну носить домой букеты. Неизвестно от кого. Он не стал настаивать. Просто протянул ей сирень. Она взяла, осторожно, как что-то хрупкое. Постояли немного молча, глядя на реку. Лёгкий ветер тянулся по воде. — Я не… — начала она вдруг, — не потому с парнями всегда холодно, что мне нравится. Просто… у меня отец. Он… такой, что если бы узнал… кого-то рядом со мной… Ты бы исчез за одну ночь. Без шанса. Он не терпит «посторонних». Даже друзей. Она слегка усмехнулась. — У него планы на меня. Всегда были. Алай кивнул, глядя в воду: — Понимаю. У меня так же. Только наоборот. У отца планы на меня. Я должен продолжить его дело. Один в семье — «наследник». Бизнес, связи, деньги. А мама — она просто… устала бороться. Она теперь просто устраивает мне встречи с «подходящими» девушками. Типа, чтоб род продолжался и красиво выглядел. Морана хмыкнула, не повернувшись: — Как будто мы — шахматные фигуры. Ход сюда, ход туда. Все знают, как будет лучше. Кроме нас. — Даа... мы как пешки, — усмехнулся он. — Только иногда хочется стать ферзём. Или хотя бы сбежать с доски. Она наконец посмотрела на него. Не как на клоуна, не как на назойливого ухажёра, а просто… как на человека, стоящего рядом. — Знаешь, ты иногда говоришь вещи, которые не ожидаешь услышать от тебя. Он пожал плечами: — Я тоже не ожидал. От себя. Они снова замолчали. Но уже — не в напряжении. В этой тишине было что-то иное. Тёплое. Надёжное. Морана прижала сирень к груди. — Не обещай мне ничего, ладно? Ни романтики, ни перемен. Просто… будь собой. Без образов. Без игры. — Договорились, — кивнул он. — Без образов. Они медленно пошли вдоль набережной. Камни под ногами были ещё влажные после недавнего дождя, но воздух уже потеплел, и ветер почти стих. Пахло сиренью — теперь она держала букет в руках, и аромат приятно витал вокруг них. — А ты всегда такой… — начала Морана, задумчиво глядя вперёд, — разговорчивый? — Нет, — он усмехнулся. — Только с теми, с кем хочется говорить. И кто слушает. Она чуть замедлила шаг и, не оборачиваясь, тихо сказала: — Я слушаю. Он посмотрел на неё сбоку — волосы чуть растрепались от ветра, глаза полузакрыты, пальцы теребят стебли сирени. Не поигрывая, не кокетливо — просто потому что в ней внутри шёл свой ураган. Они шли молча ещё минуту. Потом, будто сам по себе, его палец слегка коснулся её руки — лёгкое, почти случайное прикосновение, как будто в порыве сказать что-то и жестом привлечь внимание. Она чуть вздрогнула, но не отдёрнулась. — Прости, — пробормотал он и начал отводить руку, но её пальцы неожиданно накрыли его ладонь. — Всё нормально, — сказала она. — Просто… я не привыкла. И, немного помедлив, добавила: — Почти ни к чему не привыкла, если честно. Он не убрал руки. Она тоже не убрала. Они просто шли так, их пальцы едва соприкасались — без крепости, но и без отстранённости. Просто… вместе. — Можно тебя кое о чём спросить? — сказал он через некоторое время. — Попробуй, — сдержанно кивнула она. — Почему ты мне ответила тогда? Когда я написал. После всего. После крика под дождём. Она немного подумала и, не глядя на него, ответила: — Потому что ты замолчал. — Что? — Ты не стал лезть. Не начал писать глупости, как я ожидала. Ты просто… исчез. И я вдруг поняла, что этого стало не хватать. — Моих глупостей? — попытался усмехнуться он. — Нет, — она мельком посмотрела на него. — Тебя настоящего. Без этих масок. Он почувствовал, как где-то в груди стало тепло. Даже не от слов — от того, что она сказала их. Что не отвернулась. Что стояла рядом. На минуту повисла тишина. Он сжал её пальцы чуть крепче. Она позволила. — Знаешь, — сказала она наконец, — это странно. Быть с кем-то рядом — не потому что надо, не потому что ты «подходишь», а просто… потому что с ним не страшно. — Мне с тобой тоже не страшно, — сказал он. — Хотя должен был бы бояться. И Сварога, и твоего взгляда, и собственной дурости. Она усмехнулась. — Не обольщайся. Взгляд у меня всё ещё как у медузы Горгоны. — Ага. Но я готов окаменеть, если рядом ты. — Фу, Алай, — она качнула головой, но улыбка не сходила с её губ. — И это ты обещал — без флирта. — Ладно, ладно. Считай, сорвалось. Последний раз. — Угу. До следующего раза. И они пошли дальше — вдвоём, с сиренью в руках, с тёплым ветром и тем особым молчанием, в котором гораздо больше, чем в любых словах.

***

Следующие дни будто шли по другой дороге, не той, что вела от школы к дому. Алай и Морана словно открыли параллельную реальность, где всё существовало по их собственным правилам. Без чужих глаз. Без шуток. Без масок. Именно в той старой библиотеке, что стояла у самого конца города, в доме с облупившимися ставнями и тяжёлой резной дверью, у них появилась своя «точка». Её редко посещали — библиотекарша была пожилая, слабо видела и не задавала лишних вопросов, а вокруг всегда было тихо. Пахло пылью, страницами, временем. Там они и встречались — среди забытых книг, под полусгоревшей лампой в углу зала. Разговаривали вполголоса, а иногда просто сидели рядом, читая каждый своё, пока пальцы невзначай соприкасались под столом. Прикосновения стали чуть увереннее. Не навязчивыми, не смелыми — просто своими. Её ладонь могла лечь на его колено, когда она что-то увлечённо рассказывала. Он мог убрать прядь с её лица, когда она зачитывалась и не замечала, как волосы падают на глаза. И в этих движениях не было кокетства — только тепло, которое росло между ними. Однажды, когда вечер был особенно холоден, а транспорт встал в пробке из-за аварии, Алай задержался. Он написал ей, что опаздывает на двадцать минут. Она не ответила. Когда он вошёл в библиотеку, всё было тихо. Даже дыхание времени будто стихло. И только у дальнего окна, на подоконнике с подушкой, где они иногда сидели, он увидел её. Морана спала. Рядом лежала раскрытая книга — что-то про Пуаро, по закладке. Щёку она уронила на ладонь, длинные ресницы дрожали, будто в сне что-то виделось. Пальто с неё сползло, руки замерзли. Алай подошёл медленно. Сел рядом. Аккуратно снял своё пальто и укрыл её плечи. Не разбудил. И только тогда — впервые — посмотрел на неё по-настоящему. Он не понял, почему раньше не замечал. Или не позволял себе замечать. Длинные, гладкие чёрные волосы спускались волной по плечу, слегка вились на концах. Её кожа — без макияжа, без защитного выражения — была почти фарфоровой. Нос ровный, губы чуть приоткрыты, дыхание лёгкое. Но дело было не в красоте. Она не была «красивой», как те, кто улыбался ему с обложек или с вечеринок. Она была настоящей. Словно её лицо хранило целую книгу — с болью, упрямством, одиночеством и тем крошечным светом, который она никому не показывала. Он не тронул её. Просто сидел рядом. Смотрел. Молча. Ожидая. И в этом молчании понял: он не просто увлёкся. Он влюбился. Так, что дышать стало сложно, но уходить — невозможно. Позже, когда она проснулась, он просто улыбнулся: — Прости, разбудил? Она зевнула, приподнялась и сонно пробормотала: — Нет… просто устала. И когда поняла, что укрыта его пальто, немного растерялась. Но не отодвинулась. Не смутилась. Просто села ближе. — Ты странный, — сказала она, глядя в окно. — Уже говорил, — усмехнулся он. — Но только для всех. А с тобой — вроде бы нормальный. Она немного подумала, а потом почти неслышно прошептала: — Может быть… только с тобой я тоже нормальная. И больше слов не нужно было. Тот вечер остался между ними. Как первые страницы чего-то важного. Того, что только начинало писаться. Осторожно. Молча. Честно.