Часть 6

Алай сидел на заднем сиденье чёрной машины Рокеля, уткнувшись лбом в холодное стекло. За окном моросил мелкий снег — тот самый, что казался романтичным всего пару дней назад. Сейчас он раздражал. Рокель молчал. Не потому что не знал, что сказать, а потому что Алай выглядел как выжатый до дна. Он наконец заговорил сам: — Ну, ты как? Живой? Алай усмехнулся — криво, вымученно. — Живой. Но будто мне кто-то внутренности вырвал и выкинул. — Классика. Молчание. Минутная пауза, только звук печки. — Я знал, что это случится, — выдохнул наконец Алай. — Знал. Всё это время. Каждую чёртову встречу, каждую переписку — у меня в голове голос повторял: «Скажи. Сейчас. Пока ещё не поздно». Но я не сказал. Ждал. Тянул. Надеялся, что как-то рассосётся. Что не узнает. Или если узнает — уже будет пофиг. Но ей не пофиг. Конечно не пофиг. Рокель покосился на него. — Потому что она нормальная. Не из этих, кому на репутацию плевать. Ты играл — а она жила. И впустила тебя, чёрт бы тебя побрал. — Спасибо, бро, очень поддержал, — буркнул Алай, закрыв лицо руками. — Я не знаю, что теперь делать. Я всё испортил. Её взгляд… Она на меня смотрела, как будто я никто. Даже не враг — просто пустое место. И я заслужил это. Но я ведь… я правда изменился, Рок. С ней — я другим был. Я хотел быть другим. — Тогда почему не сказал ей об этом споре раньше? — спросил Рокель, без упрёка, просто честно. Алай опустил руки. — Потому что струсил. Потому что впервые в жизни хотел, чтобы кто-то видел меня не как шута, не как парня с понтами. Хотел, чтобы она верила. А правда… она всё испортила бы. Я думал, если скажу, всё исчезнет. А теперь вот — всё исчезло всё равно. Только хуже. Он замолчал, снова уставившись в снег. — Что делать? — тихо спросил он. — Скажи, что делать, Рок. Как вернуть её доверие, если она теперь даже смотреть на меня не может? Рокель вздохнул, притормозил на обочине, заглушил двигатель. Повернулся к другу и посмотрел прямо. — Ты не вернёшь доверие, если будешь сидеть и жалеть себя. Если хочешь что-то доказать — делай это делами. Хочешь вернуть её? Забудь про красивые слова и начни вести себя как тот, кем ты был рядом с ней. Хочешь вернуть — пройди путь заново. Только без лжи на старте. Алай долго смотрел в пустоту. Потом вытер лицо ладонью. — Пройти заново… Он кивнул — чуть-чуть. И в его глазах что-то появилось. Настоящее. Тихое, упрямое. — Окей. Тогда я начну с того, чтобы перестать быть трусом. Хватит ныть. Надо сделать хоть что-то. Пусть даже ради одного шанса.

***

Морана сидела на полу, прислонившись к кровати. В комнате пахло мандаринами и старой книгой, которую она давно не дочитала — Агата Кристи лежала на подоконнике, забытая. На коленях у неё была тёплая кружка чая, который уже остыл. Ена устроилась рядом, в тишине, не задавая вопросов. Просто была. Иногда это — лучшее, что можно сделать. — Я даже не знаю, с чего начать, — наконец выдохнула Морана. — Всё так быстро… развалилось. И больно. Не от того, что это правда. А от того, что я поверила, понимаешь? Ена кивнула. Молча. Ждала. — Я ведь... я держалась на расстоянии. Всегда. Со всеми. Потому что папа, потому что школа, потому что — доверять парням? Ха, лучше нет. А потом этот кретин. Этот шумный, надоедливый, слишком уверенный в себе… Он был везде. Но рядом с мной он был другим. Спокойный. Настоящий.И я повелась. Я правда подумала, что он изменился. Что он меня видит. Губы задрожали, и Морана замолчала, глядя в чай. Тишина. Только дыхание. — Ты его полюбила, — тихо сказала Ена, не спрашивая, а утверждая. Морана вскинула взгляд, будто хотела возразить, но не смогла. Сердце внутри сжалось. — Нет, — прошептала она. — Я… — Да, — спокойно перебила Ена. — Это и бесит, да? Не сам спор. Не эти идиоты в группе. А то, что он был ближе, чем кто-либо. И теперь это вывернуто наружу. Морана сглотнула. — Я не хотела. Я боялась. Я… Каждую встречу я думала: «Вот, сейчас что-то скажет — и всё, я исчезаю». Но он молчал. Он держал слово. Он не флиртовал, не трогал меня, пока я сама не… Не начала ему верить. Она сжала кружку крепче, как будто та могла защитить. — Мне никогда не дарили цветы. Он пришёл с тремя букетами, потому что не знал, какие я люблю. Он сидел рядом, когда я заснула. Укрыл меня. Он смотрел так… Господи, да кто так смотрит, если это просто игра? Голос дрогнул. Ена тихо дотронулась до её плеча. — Мо, слушай. Ты имеешь право чувствовать всё, что сейчас чувствуешь. Злость, обиду, боль, даже любовь — если она всё ещё внутри. Ты не дура. Ты не сломалась. Ты — человек. Живой. Настоящий. Ты хотела тепла — и нашла его. А он… Если он не врал, если хоть часть была настоящей — пусть теперь доказывает. Морана вскинула на неё взгляд, и в глазах стояли слёзы, но она не позволила им упасть. — Я не хочу, чтобы он доказывал. Я хочу… чтобы всё было как раньше. Где он просто приходил. Где я писала ему глупости ночью. Где я… — Где ты впервые почувствовала, что тебя понимают, — закончила Ена. Морана кивнула. Потом, впервые за весь вечер, позволила себе заплакать. Без слов. А Ена просто обняла её. Молча. Без советов, без анализа. Просто — рядом.

***

Прошла всего неделя. Но для Мораны она тянулась, как мучительный, затянувшийся холод, пробирающий до костей. После того разговора — последнего, громкого, рвущего на части — она не отвечала. Ни на сообщения, ни на звонки. Телефон вибрировал почти каждую ночь, ровно в те часы, когда он раньше писал ей своё привычное «Сладких снов». Теперь экран горел чужим светом. Пустым. Безмолвным. А в груди — только тишина и пустота. Больная, вязкая. В школе она словно исчезла. Шла быстрее, тише. Садилась за самые дальние парты. Избегала даже поворота головы в ту сторону, где бывал он. А он… Он смотрел. Каждый раз. Словно надеялся, что она поднимет взгляд. Что хотя бы мельком их глаза снова встретятся. Но Морана не смотрела. Каждый шаг по коридору был как борьба с собой. Каждое утро начиналось с мысли «может, всё-таки… ответить?» И тут же гасло под тяжестью воспоминания. Того унижения. Обидного, режущего, как лезвие по коже. Она не плакала. Не позволяла себе. Только крепче стискивала пальцы, когда ловила себя на желании набрать его номер. Пальцы дрожали над экраном. Сердце срывалось с ритма. Но она не нажимала. Просто гасила экран. Раз за разом. И всё равно… Каждую ночь, лёжа в темноте, она скучала. По его голосу. По его глупым смайликам. По тем тихим разговорам, что тянулись до полуночи. По его коротким «Ты как?», после которых вдруг становилось теплее. Она скучала по тому, как он умел быть другим — не тем дерзким и шумным, каким был на людях, а настоящим. Серьёзным. Нежным. Почти уязвимым. Только с ней. Она не понимала себя. Почему боль не ослабевает? Почему хочется снова рядом, но что-то внутри — кричит «нет»? Он продолжал писать. Иногда — коротко, отчаянно: > «Прости. Я идиот.» «Я не хотел так. Морана, пожалуйста.» «Ты для меня больше, чем всё это. Дай мне шанс всё объяснить.» Но она оставляла всё без ответа. Удаляла, не читая. А потом искала в удалённых. И читала. И снова ничего не писала в ответ. Снаружи — холод. Внутри — хаос. И где-то там, в этом хаосе, Морана терялась сама в себе. Разбивалась об обиду. И скучала. Очень скучала. Но не знала, как простить. Не знала… как снова начать.