в темноте

Аэропорт был полон чужих голосов, запаха кофе и гулкого эха утренней суеты. Снаружи — стыло. На часах — 8:47 утра. На лице Евы — солнцезащитные очки, за которыми прятались глаза, не спавшие полночи. Её чемодан глухо стучал по кафельному полу, а она сама выглядела как реклама первых полос таблоидов: чёрное пальто, узкие джинсы, идеальная укладка, острые скулы, и та походка, которой ходят женщины, пережившие слишком многое и ставшие только злее. Рядом стояли Даня и Лера. Настоящие. Родные. Те, с кем не надо играть. Подруга была в тёплом худди, с растрёпанными волосами и термокружкой, из которой пахло корицей и карамелью. Она смотрела на Еву и крутила в руках бутылочку увлажняющего спрея. — У тебя губы сухие, — сказала она. — У меня душа сухая, давай с этим разберёмся сначала, — хмыкнула Ева, забирая у неё спрей и прыская на лицо. — Слушай, ну… всё будет нормально. Там, в Китае. Контракт, движуха, хайп. Ты всё это делаешь с рождения. — С рождения я плакала под утро и пила из бутылки. Сейчас, в принципе, ничего не изменилось. Они обе засмеялись. Даня стоял чуть в стороне, с руками в карманах, напряжённый. Смотрел на Еву, как отец, провожающий ребёнка в армию. Он никогда не любил эти командировки. Особенно такие. Слишком много людей, слишком мало контроля. Он подошёл ближе и обнял её крепко. Без слов. Просто прижал, как будто боялся отпустить. — Ты же будешь есть, да? — тихо, в ухо. — Буду, Даня. Там даже рис есть. — Не шути. Ты знаешь, что я волнуюсь. — Я знаю, — шепнула она. — Но мне надо. Я устала бояться всего. — Тогда просто… если что, звони. Без повода. В любое время. Даже если ты просто хочешь кого-то нахуй послать — звони мне. Она усмехнулась и кивнула. Его глаза блестели. Он слишком многое видел. Слишком много раз держал её, когда она падала. Лера тем временем ковырялась в сумке. — Вот, держи. Твоя любимая маска для лица, леденцы, два маленьких шоколадных батончика, и ещё этот гель для рук, он пахнет как мороженое. — Ты — мой запасной мозг, Лер. Спасибо. — Ты — моя самая проблемная подруга. Зато красивая и с контентом. Они обнялись крепко, почти до боли. В динамике над головой заговорили: — Внимание! Рейс CA910 Пекин, регистрация заканчивается через двадцать минут. Это был её рейс. Она выдохнула. — Ну всё…пора… Лера вскинула брови: — Надеюсь, ты не встретишь там никого… лишнего. — Я тоже на это надеялась, — тихо ответила Ева, не глядя в глаза. Они отошли. Ева повернулась, покатила чемодан вперёд, уверенной походкой, и… внезапно, прямо перед зоной досмотра, услышала знакомый смех. Обернулась. В толпе, в метрах десяти, она увидела несколько фигур — парней, громко переговаривающихся, с кофрами и рюкзаками. Братишкин. В очках, в чёрной куртке и с наушниками на шее. Мазеллов. В кепке, с капюшоном поверх, смеётся, как всегда, слишком громко. Дрейк. Смотрит в телефон, явно недоволен ранним вылетом. И… Он. Ваня. Он стоял чуть сбоку, в черном худди и кепке, с телефоном в руке. Улыбался кому-то из ребят. Слегка наклонился, что-то сказал — и в этот момент поднял глаза. Их взгляды встретились. И будто мир на секунду завис. Как в фильмах, где нет звука, только глухой гул в ушах и камеры, медленно приближающейся к лицу главной героини. Он видел её. Она — его. И вот в этой секунде: всё, что она так старательно прятала за очками, пальто и фирменной "мне похуй"-походкой, — всё задрожало. Он не подошёл.Она не двинулась. Но глаза — сказали больше, чем любые слова. Ева повернулась обратно. Прошла к стойке регистрации, медленно, с внутренним холодом, и отдала паспорт. На лице — маска. На душе — ветер. Начиналось то, чего она боялась больше всего. Они летели вместе, а от этого не убежишь даже в Китай. Паспортный контроль они прошли быстро. Ева — в очках, с капюшоном, как обычно, будто кто-то охотится за ней. За ней — тянулся запах духов, усталости и какого-то тревожного будущего. После досмотра все вместе направились в бизнес-зону. Кто-то из стримеров что-то ржал, кто-то уже залипал в телефон — на автопилоте. Брать штурмом чужие города, создавать шоу, быть кем-то на виду — для них это было рутиной. Она — как всегда одна среди толпы. — Сюда, вроде, — Илья первым нашёл дверь в лаунж и толкнул её плечом. — Ебать тут пахнет деньгами. — Или носками, — добавил Денис и кивнул на мужика, спящего в кресле с носками Adidas на виду. Ева усмехнулась. Вот это она понимала. Не выёбываются, не вылизывают каждую фразу для сторис, просто живые пацаны. Такие, с кем можно даже не говорить, а просто сидеть рядом — и спокойно. Они все расселись. Ева заняла кресло у окна. Сняла очки. Потянулась, чувствуя, как ноет спина. Кожа на руках казалась слишком тонкой, как будто вот-вот порвётся. От бессонницы, от голода, от напряжения. Рядом — Илья и Денис. Оба уже взяли кофе и какие-то сэндвичи с лососем. — Будешь? — Илья протянул ей половинку. — Не, спасибо. — Точно? — прищурился он. — У тебя вид, будто ты неделю не ела. — Это я так шикарно выгляжу, представляешь. — Ясно, энергией солнца питаешься. Он подмигнул, и она впервые улыбнулась по-настоящему с кем то кроме Кашина и Леры. Не натянуто. Не для фото. Просто… как человек. — А ты давно знакома с Дипинсом? — вдруг спросил Денис, с набитым ртом. — Ну… достаточно, — сказала Ева коротко и сделала вид, что уткнулась в телефон. Тема — скользкая. Особенно в таком обществе. Особенно в день, когда она и так чуть не разлетелась на куски. Денис кивнул, понял. Не настаивал. Вместо этого включил видос с каким-то тупым мужиком в Тиктоке и повернул экран к ней: — Смотри, вот это — кринж, но смешной. — Давай. Они залипли. Смеялись. Перекидывались фразами. Легко. Как будто они знакомы сто лет, а не минут двадцать. Илья вдруг наклонился ближе, бросил в сторону: — Слушай, я думал ты вообще такая… ну, колючая. Типа звезда-звезда. — А я и есть. Просто у меня батарейка села. — Понял. Ща подзарядим. Будешь нашим вайбом на всю поездку. — Только не делайте меня капитаном. Я в этой жизни уже накапитанствовалась. Все трое снова засмеялись. В этот момент за стеклянной перегородкой прошёл Ваня. Один. Он посмотрел в зал, и на секунду их взгляды снова пересеклись. Ева опустила глаза первой. Она чувствовала его взгляд спиной. Он не подошёл и слава Богу. Она развернулась к Илье: — Спасибо, что рядом. Серьёзно. — Да хорош. Нам с Дрейком с тобой норм. Без напряга. — А с другими напряг? — С другими — шоу. С тобой — как на кухне с чайком. — Я бы выбрала текилу, но мысль приятная. Их прервал звонок. Это менеджер Диана. — Через пятнадцать минут — посадка. Все собирайтесь, проверяйте паспорта и садитесь на жопы. Мы летим, чтобы работать, не сдохнуть и, возможно, подружиться. Всё. Я отрубаюсь. — Надо же, — буркнул Денис. — Как будто реально важно, чтобы мы подружились. — А вдруг, — сказала Ева. — Вдруг у нас всех здесь какой-то новый старт. Она не верила в это. Но сказать было приятно. Собрались. Пошли к выходу. Сзади кто-то из ребят что-то кричал, кто-то уже начал снимать сторис. Но она шла между Денисом и Ильёй, как будто под крылом. Ей было не страшно. Хотя где-то там, за спиной, шёл Ваня и, может быть, он тоже чувствовал, как начинает пахнуть бурей. Посадка была как ад на минималках. Толпа стримеров, полусонные, с рюкзаками, в капюшонах, уставшие ещё до начала путешествия. Ева стояла у выхода на посадку, в одной руке — паспорт, в другой — телефон, в голове — звенящий белый шум. Входить в самолёт одной не хотелось. Лера бы сейчас нашлась, села рядом, что-то тихо пробормотала, но Леры не было. Были камеры, ржущие дебики и... — Эва Дягилева? — голос стюардессы раздался у турникета. — Да. — У вас изменили место. Посадка рядом с 9C. «9C. Кто там, мать его, сидит?» Она кивнула, забрала посадочный и пошла, волоча чемоданчик по узкому коридору. Рядом прошёл Денис, подмигнул, Илья что-то буркнул про «удачного полёта», но никто не знал, что ей всучили новую схему рассадки. Ряд 9. Слева у окна сидел он. Ваня. Девушка на секунду остановилась. Парень поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли равнодушие. — Серьёзно? — только и сказал он. — Ага. Сюрприз, блядь. — сказала Дягилева сквозь зубы, опуская чемодан в верхнюю полку. Она села, быстро, как будто если сделать это медленно — сгорит. Поставила капюшон, натянула наушники, но ничего не включила. Просто не хотела слышать, как он дышит. Несколько минут молчания. Звуки ремней, предупреждения от пилота, запуск двигателей. Бессмертных чуть повернулся в её сторону. — Не думал, что ты с нами полетишь. — Не думала, что ты будешь говорить. — Ну, вот и разочарование на старте. Он отвёл взгляд. Ева закусила губу. Нервно. Сердце било, как ебаный метроном под наркотой. Они почти не были знакомы. Встреча — одна. Тот момент, когда он посмотрел на неё на ивенте, как будто что-то знал. Как будто увидел больше, чем должен. — Ты давно знакома с Дианой? — Ваня нарушил тишину. — Нет. — А ты вообще с кем-то из них общаешься? — Со здравым смыслом. Иногда. — Холодная ты. — А ты — любопытный. Снова молчание. Самолёт взлетал. Её бросило в кресло, сердце заколотилось — паническая дрожь внутри поднялась. Ей стало жарко, потом резко холодно. Взгляд в потолок, потом в окно, потом просто в пустоту. Глаза закатывались. «Не сейчас. Не при нём.» Она стянула капюшон. Прикусила пальцы, будто чтобы удержать себя в теле. — С тобой всё нормально? — голос Вани был уже не с издёвкой. Ровный. — Зашибись. Обожаю, когда самолёт взлетает и душа покидает тело. — Ты бледная. — Это моя натуральная палитра. Так и задумано. Он замолчал. Достал бутылку воды, протянул ей. — На. Просто возьми. Она не посмотрела. Взяла и глотнула. — Спасибо. — Сквозь зубы. Почти нечеловеческим голосом. — Не благодари. Меня просто напрягает, когда люди теряют сознание рядом. — Ты не настолько важный, чтобы я отключалась от твоего присутствия. — Ты — настолько, чтобы я заметил. — Не заигрывай. — Даже не начинал. Молчание. Люди шевелятся. Кто-то уже записывает сторис и тут — резкий толчок. Турбулентность. Её снова бросает в жар. Руки — в лед. Она вжимается в кресло, как будто от неё можно открутить пластик. Ваня смотрит на неё в бок, не говорит ничего, но сидит, блядь, рядом. Молча. Как будто знает, что сказать — хуже. Лучше просто быть. Потом он вдруг подал голос. — Я сам с этого вахуе, если что. — Турбулентность? — Нет. Что мы в одном ряду. — Вероятность — один к миллиону. — Но ты — как раз та, кто ломает вероятность. — Это ты сейчас пытался флиртовать или философствовать? — А что звучит хуже? Она усмехнулась. Тихо. Почти невидимо. Так и сидели. Между ними было миллионы слов, которые никто не говорил и какая-то хуйня в воздухе — напряжение, как перед бурей. Самолёт выровнялся, и шум в салоне стал ровным, почти убаюкивающим. Где-то хрустели пакеты с орешками, кто-то щёлкал по экрану встроенного планшета, но в девятом ряду тишина была густая, как будто здесь шли свои, невидимые посторонним, процессы. Ева сидела, уставившись в одну точку. На коленях — плед, в руках телефон, но экран давно потух. Она будто застыла: не шевелилась, не моргала, не дышала. Просто…зависла. Рядом Ваня сидел, закинув капюшон на глаза, притихший. Но спать, конечно, не собирался. Он слышал её дыхание, нервное, рваное. Слышал, как она пару раз передёрнула плечами, как будто пыталась встряхнуть с себя какое-то наваждение. Он краем глаза видел, как она то скрещивает руки, то снова расправляет, как будто ни одно положение не казалось телу правильным. Он знал этот нерв. Он сам бывал в таких точках. Когда ты сидишь снаружи — спокойный, собранный. А внутри — живой пожар, который не видно никому. Прошло, может, двадцать минут. Потом Ева шевельнулась. Медленно. Повернула голову. И наткнулась на его взгляд. Да, он смотрел. Не отводя. — Чё? — коротко, глухо. — Ничего. — так же коротко. — Тогда не смотри. — А ты не трясись. — Я не… — она замолчала. Потому что да. Потому что, блядь, да. Тряслась. Он чуть подался вперёд. — Ты ешь вообще? Её глаза на секунду метнулись в сторону. — Откуда ты знаешь? — Я не идиот. — А жаль. Было бы проще. Парень вздохнул и откинулся назад. — Ты сложная. — Зато дорогая. — Не сомневался. Девушка чуть прищурилась, почти насмешливо, но усталость в ней была всепоглощающая. Она повернулась к иллюминатору, закрыла глаза и затаилась. Ваня даже не был уверен, спит ли она. Пока не заметил, как медленно опускается её плечо и дышать становится тише. Заснула. Бессмертных смотрел на неё, не двигаясь. Вот она, эта пиздецовая звезда интернета, которую боятся менеджеры, обожают дети, хейтят бабки в комментариях и вблизи она — маленькая, худая, бледная, вся, как будто сделанная из фарфора. Хрупкая до ебаного ужаса. «Ты ж себе не принадлежишь», — подумал он. «Ты вся — в чужих ожиданиях. И уже не знаешь, где заканчиваешься ты». Он отвернулся. Минут через тридцать сам начал клевать носом. Глаза закрывались. Голова чуть склонялась вбок — как раз туда, где сидела она. В какой-то момент он проснулся от лёгкого толчка. Её голова упала ему на плечо. Просто — как будто там, где стало чуть теплее, и тело выбрало опору. Он замер. Не пошевелился. Ни на миллиметр. Так и сидели. Никто не видел. Никто не снимал. Только двое. В этом ряду. В этом воздухе. В этой странной, чужой стране между реальностью и сном. Она не проснулась. Он не тронулся. Тишина была крепче слов. А что-то внутри — дрожало.

***

Самолёт пошёл на снижение спустя 8 часов полёта, и Ева вздрогнула. Проснулась резко — как будто из забвения. Глаза открылись в одну секунду, дышала тяжело. Она не сразу поняла, где находится. Потом увидела: перед ней спинка кресла, в иллюминаторе — жёлто-серый свет и какие-то незнакомые крыши вдали. Под ногами — вибрация шасси. А рядом — плечо Вани, на котором всё это время, как оказалось, она и дрыхла. Её глаза метнулись к нему. Он не спал. Смотрел в иллюминатор, будто ничего не произошло. — Ты… — начала она, выпрямляясь и убирая волосы с лица. — Всё нормально, — тихо сказал он. Без издёвки. Без тона. — Долго еще? — Она протёрла лицо ладонями. — Уже почти приземлились. Минуты три, и всё. — Блядь. Она вздохнула. Голову ломило. В желудке — пусто и тяжело одновременно, как будто съела камень. Было ощущение, что она не просто летела, а прошла через мясорубку, обернувшись целой — но на грани. Самолёт стукнулся о землю. Резко. Торможение. Кто-то в салоне ахнул. Ева автоматически схватилась за подлокотник, а Ваня, всё с тем же непроницаемым лицом, слегка положил руку ей на запястье. Просто чтоб она не тряслась. Молча. Ей не надо было слов. Она это оценила. Даже если вслух не скажет. Никогда. В аэропорту было душно, пахло кондиционером и чем-то сладким, приторным. Китай встречал влажным воздухом, неоновыми вывесками и гудением голосов. Поток туристов тянулся через длинные коридоры, и Ева шла в составе группы, как в дымке. На ней были солнцезащитные очки, капюшон и огромные чёрные наушники, хотя звук в них был выключен. Просто — чтобы никто не трогал. Рядом шли Денис и Илья — уже начавшие прикалываться над местными фразами, вывесками и друг другом. Они с ней шли почти в ногу, как будто между ними с первого момента установился какой-то ровный, дружелюбный ритм. С ними Ева не сжималась. Не напрягалась. Словно они приняли её не как персонажа, а как человека. Без фанатизма. Без пафоса. — Ты как, норм? — спросил Илья, повернувшись к ней. — Пока живу, — ответила она. — Это уже заебись. Тут бы половина от стресса сдохла, — хмыкнул он. — Да мне вообще похуй. Ну почти. — Она пожала плечами. — Дрейк говорил, ты с огоньком. Я ему сказал: «Ты аккуратней, у тебя ж волосы вспыхнут», — подключился Денис, и Ева усмехнулась, не сдержавшись. — С вами хоть по-людски, — честно пробормотала она. — А как надо-то? Мы ж не долбоёбы. Ну почти, — ухмыльнулся Денис. — Почти — это уже лучше, чем сто процентов. Она даже сняла наушники. Просто, чтобы слышать их. Как будто в этой гудящей толпе только они и казались реальными. Сзади подошёл Ваня. Кивнул, ничего не сказал. Её глаза на секунду зацепились за него. Но она сразу отвернулась. Он был как холодный воздух — нужен, но невыносим. Когда они вышли к встречающей стороне, их уже ждал кортеж — микроавтобус и две машины. Диана махала рукой и одновременно решала что-то по телефону. — Ева, с ребятами в бус, — бросила она, не глядя. — Там вай-фай и кондишн. — Ага. Кондишн — это всё, — пробурчала та и пошла к транспорту. За окнами проносился город — влажный, шумный, яркий. Дягилева смотрела в окно и чувствовала, как начинает отпускать. Она не ела почти сутки. Но внутри становилось легче. Потому что она вырвалась. Потому что была где-то, где не надо быть идеальной, не надо держать лицо, не надо объяснять. И где, похоже, есть люди, с которыми можно хоть на пару часов не быть ЕВОЙ ДЯГИЛЕВОЙ, а просто — быть. Они подъехали к отелю ближе к закату — город уже начал светиться неоном, как будто кто-то аккуратно облил каждую улицу жидким золотом. Огни отражались в мокром асфальте, от машин веяло холодом кондиционеров, а у Евы начала тянуть скулы от усталости. Ни еды, ни сна, ни покоя. Только камера, люди, маршрут. Какой-то ад в обёртке туризма. Отель был пиздец каким роскошным. Глянцевый фасад, автоматические двери, стекло в пол. Сразу чувствовалось: бабло есть. Заселение шло быстро, но без привычного русского бардака, без: "А где мой номер?", "А почему не вид на море?", "А мы с ним не пара!" — это позже начнётся. В холле уже ждали ключи, подкатанные чемоданы и хмурая Диана с айпадом в руках. — Так, слушайте внимательно, — сказала она и стукнула пальцем по экрану. — Два человека в номере. Соло-номеров нет. Это не мои правила, не начинайте. Ева сразу напряглась. — Я одна. — Не-а. — Диана даже не моргнула. — Ты с кем-то. — Я сказала, я одна. — А я сказала — двое в номере. Либо сама выбираешь, либо кидаю по списку. Лера бы сейчас уже начала стучать ногой и ржать, но её не было — Ева была одна среди чужих. Денис стоял у стойки, ковырялся в телефоне. Вова с кем-то болтал, издеваясь над акцентом. Илья жевал какую-то жвачку и чесал шею. Ваня стоял в стороне. Как всегда — в сторонке, с этим лицом «я тут мимо проходил». — С кем? — спросила она. Голос был напряжённый. — Ну давай я рандом кину. Секунду… Диана листала айпад. Еве хотелось выбить его к хуям. — С Дипинсом, — выдала она наконец. — Да ты охуела. — А кто ещё? Илья с Денисом уже вместе. Вова со мной. Номер один на один остался только с ним. Желаешь кого-то другого — меняйся. Молчание. Ваня всё слышал. Он даже не повернулся. Только зажал плечо ремнём от рюкзака и посмотрел в сторону ресепшена. Ева резко выдохнула. — Пиздец. Ну похуй, — бросила она, схватила карточку от номера и пошла к лифту. Диана только фыркнула. — Да, и ужин через час внизу. Не разбредайтесь. Лифт гудел, ехал медленно, как специально, чтобы она подумала о каждом проёбанном моменте этой поездки. Она стояла у стены, не глядя на парня, который зашёл с ней. Тот молчал. Как всегда. — Ты типа доволен? — спросила она, глядя в угол лифта. — С чего бы? — Не знаю. Может, тебе нравится эта хуйня — жить с ведьмой. — Смотря какая ведьма. — Ну ты же знаешь, какая. — Думаю, ещё не до конца. Двери лифта открылись. Они вышли. Коридор был длинный, с ковровым покрытием и мягким светом. Ева достала карточку, вставила в замок и распахнула дверь. Идеально чистый номер, две кровати, балкон, светлый интерьер. Она сразу прошла внутрь и сбросила кроссовки. — Я сплю у окна. — Мне без разницы, — отозвался Ваня, заходя и ставя рюкзак у кровати. Ева плюхнулась на кровать. Всё тело болело. В голове — вата и чувство дерьма где-то внутри. Хотелось кричать или курить. Или просто исчезнуть. — Я в душ, — сказала она. Закрылась в ванной, включила воду и просто стояла под струёй. Молча. Без слёз. Без звука. Только дыхание — сбитое, больное, как будто кто-то забыл вытащить нож из груди. Когда вышла — в полотенце, с мокрыми волосами, Ваня сидел на кровати и листал что-то в телефоне. — Ты не спишь? — пробормотала она, глядя в зеркало. — Пока нет. — Будешь. От меня быстро все бегут. — Может, ты просто не даёшь остаться. — Ой, не начинай. Я не в ресурсе на философию. — Ладно. Просто… ты не такая, как на стримах. — А ты думал, я 24/7 ору в камеру? — Ну, я думал, ты орёшь и во сне. — Может, так и есть. Пауза. Молчание. Комната постепенно темнела — свет пробивался только с улицы, от фонарей и витрин. — Я не буду тебе мешать, — сказала она тише. — Ты и не мешаешь. — Странно, обычно я всем мешаю. Он встал. Пошёл в душ. Без слов. А Ева осталась в темноте, с каплями воды на плечах и в горле, с мыслями о том, почему всё всегда через жопу. Даже поездка, которая должна была стать глотком воздуха, снова оказалась местом, где ей нужно держать лицо. Она легла на кровать и глянула на телефон. Уведомление.

***

Огромный круглый стол с белоснежной скатертью, блестящей от дорогого крахмала, выглядел почти театрально. Столы были накрыты в зале ресторана при отеле — пафосный, высокий потолок, люстры как будто из имперской сказки, и слишком много официантов, которые суетились, будто боялись дышать рядом со "звёздами рунета". Китайцы — народ вежливый, но сейчас у них в зале сидела сборная солянка из самых громких, скандальных и непредсказуемых блогеров России, и это вызывало у персонала легкую панику. Ева влетела в зал в чёрном облегающем топе с открытыми плечами и длинной юбке со шнуровкой сбоку. Высокие сапоги на каблуке, волосы чуть растрёпаны, но с той самой "дорогой" небрежностью, которую не выкупишь за деньги — только годами отточенного пофигизма. Её появление, как всегда, — эффект взрыва в замедленной съёмке. Мужики оборачиваются, бабам хочется закатить глаза, но они не успевают — она уже села. — Блядь, у них тут хоть мясо есть? — Ева вскидывает брови и разглядывает меню. — Ты ж вроде на детоксе? — хмыкнул Денис, ухмыляясь, и облокотился на стол. — Сегодня я на отпуске от всех своих заёбов, — бросила она и подмигнула ему. — Вот это подход, — фыркнул Илья, — а то я думал, тут опять все на листьях салата сидеть будут. Она с ними быстро спелась. Коломиец и Коряков — не ебанутые, не лезут с заискиваниями и не пытаются её пробить на понты. С ними можно сидеть с бокалом, ругаться, шутить, молчать — и не чувствовать, что тебя оценивают. Просто нормальные парни. Весёлые, слегка пофигистичные, со своими заморочками, но без этих дешёвых попыток строить образ. Бессмертных появился позже. Сел с другой стороны, почти напротив Евы. Их взгляды пересеклись — мимолётно, без слов. Ни привет, ни кивка. Просто короткий обмен: как будто они договорились молчать. Девушка слегка приподняла бровь и тут же отвела взгляд. "Ну и сиди, звезда хуета," — пронеслось у неё в голове. Диана что-то объясняла официантам на английском, параллельно отчитываясь кому-то в телеге. Вова Братишкин тянулся за чаем, ругался с Денисом, спорили о том, кто из них хуже летает в самолётах — будто оба только что не выжили восемь часов с опущенными веками и кривыми шеями. — Бля, а ты, кстати, нормально так уснула, — кинул Вова Еве. — Сидишь рядом с человеком, не знаешь его, и вырубаешься, как будто рядом — медвежонок плюшевый. — Случайно получилось, — усмехнулась Ева. — Случайно? — Денис приподнял бровь. — Случайно, — она подмигнула, не глядя на Ваню. Тот чуть улыбнулся краем губ, но не ответил. Остался в тени, как будто наблюдал. Ева это почувствовала — этот хищный взгляд, который замирает на долю секунды, а потом делает вид, что ему вообще похуй. Но не похуй. Она таких давно вычисляет с полувзгляда. — У тебя зрачки узкие, ты спала или ты под чем? — резко спросил Коряков. — А ты врач или просто охуел? — она усмехнулась. — Просто беспокоюсь, — пожал плечами он, — выглядишь уставшей. — Ну ты тоже не блестишь, но я же тебе не говорю, что ты синий как жопа Шрека. — Факт, — фыркнул Денис. — Ева — как пуля: прямая, быстрая и без тормозов. Смех за столом. Даже Диана чуть отвлеклась от своего телефона. Всё было слишком живо, слишком быстро. Но Еве нравилось. Это была её территория: языки, подколы, шум, алкоголь, лайв — жизнь, в которой можно орать, шутить, курить с кем-то на балконе и через пять минут ненавидеть его. Она глотнула вина. Не допивая, отставила бокал. Сразу почувствовала — голова чуть поплыла. Пустой желудок, усталость. Она не ела нормально уже трое суток. Но вида не подала. За этим столом нельзя быть слабой. Только Илья вдруг заметил, что её рука дрожит, когда она тянется за телефоном. Он ничего не сказал. Просто молча налил ей воды и чуть сдвинул тарелку с едой ближе к ней. Она кивнула — еле заметно. Но именно за это, внутри себя, отметила: "Этот норм." Когда ужин подошёл к концу, а официанты уже начали сносить со стола остатки еды, Диана встала, поправляя рубашку с закатанными рукавами: — Завтра в 8:30 выезжаем. Не проспите. Брифинг будет короткий, потом съёмки. — Ага, короткий, как твоя выдержка, — буркнул Вова. — Если кто-то проебётся, — Диана даже не повернулась, — спонсорские часы я на себя переписывать не буду. — Страшная женщина, — выдохнул Илья, глядя ей в спину. — Слишком, — подтвердил Денис. Они начали вставать, переговариваться, кто с кем поедет в лифте, кто ещё покурит. Ева молча вышла первая. Каблуки цокали по мрамору, волосы слегка разметались от сквозняка, и она выглядела так, будто весь этот отель принадлежал ей. За ней шёл Ваня — не торопясь, с руками в карманах.

***

Дверь в номер закрылась мягко, с тихим щелчком. Никакого "доброй ночи", никакого "ну что, до завтра". Просто тишина. Ева прошла вглубь, скинула сапоги и тяжело выдохнула, будто наконец можно было сбросить маску. Она молча прошла в ванную, включила свет — бледный, нейтральный. Сняла серёжки, кольца, вытерла лицо влажной салфеткой — остатки мейкапа размазались по щекам. В отражении на неё смотрела не блогерша с миллионами, а просто уставшая двадцатидвухлетняя девчонка. Чуть худощавая с острыми скулами и глазами, в которых уже не горел свет. Зачем-то включила воду — просто чтобы слышать звук. Чтобы не было так тихо. А Ваня, лежащий на кровати, беззвучно смотрел в потолок, потом — краем глаза — в сторону ванной. Свет бил из-под двери. Он слышал, как она шуршит тканью, как кидает что-то в раковину, как замирает на секунду. Он чувствовал эту тяжесть, невидимую, но глухую — она заполняла весь номер. И её нельзя было ни сказать, ни проглотить. Когда она вернулась, уже в футболке и с полотенцем на голове, он всё ещё молчал. Тот смотрел в потолок, но знал — она всё чувствует и то, как он избегает взгляда, и как чуть замирает, когда она проходит мимо. Девушка легла, потянулась за телефоном, но экран тут же ослепил. Она вырубила его, не дождавшись ни одного уведомления. И отвернулась к стене. — Спишь? — неожиданно спросил он. — Нет, — ответила она хрипло. — Неудивительно. Тут подушка как из бетона. — Я вообще-то бетон люблю. Надёжно, — голос её был усталым, но живым. — Ты вечно в защите? Или просто по жизни с дубинкой? — А ты вечно молчишь, потому что нечего сказать или потому что ссышь? Он чуть усмехнулся. — Остро. — Даже не старалась, — бросила она и приподнялась на локте. — Что? Хочешь интервью? Я уставшая, брат. Сцена уже закрыта. — Нет. Просто хотел понять, какая ты на самом деле. — Не поймёшь, — её голос был сухим. — Все думают, что я либо стерва, либо ебанутая. А правда, как обычно, посередине. — То есть ты... нормальная? — Я — уставшая. — Это чувствуется. Наступила тишина. Они оба смотрели в потолок, как будто оттуда должен был упасть ответ. — А ты что, тоже не можешь уснуть? — тихо спросила она. — Нет. Я плохо сплю в новых местах. — Тогда тебе пиздец. Здесь всё новое. — Знаю. Она замолчала. Потом вдруг, будто не думая, добавила: — Я вообще спать боюсь. Когда засыпаешь, отключаешь контроль. А потом просыпаешься — и уже не ты. Или хуже. Вообще не хочешь просыпаться. — Было такое? — Хуже, — хрипло усмехнулась она. — Ладно, не парься. Просто бред перед сном. Ваня перевернулся на бок, теперь они смотрели друг на друга. Света почти не было — только отблеск фонарей за окном. — Ты не такая, как думал, — сказал он. — Ты тоже, — она чуть пожала плечами. — Я думала, ты ебанутый стример с накачанным эго. — А я думал, ты вообще не разговариваешь с людьми. Только с камерой. — Видишь? Мы оба облажались. Они оба чуть улыбнулись. Искренне. Без вот этой всей блогерской херни. — Спи уже, Ваня. Завтра опять пафосная жопа. — Сладких снов, Ева. — Только не "сладких", — усмехнулась она, — у меня диабет на такие фразы. — Тогда... спокойной. — Вот. Уже теплее. И впервые за долгое время она действительно заснула — не вырубилась от усталости, а именно уснула. Тихо, рядом с человеком, которого почти не знала, но почему-то — впервые за долгое время — не чувствовала угрозы. Сон подкрался тихо, без предупреждений. Как и всегда — в самый момент, когда разум только начал расслабляться, и тело почти нашло покой. Но ночь — она не для покоя. По крайней мере, не для Евы. Сначала был свет. Слишком яркий. Слепящий. Холодный. Она стояла посреди белой комнаты, без окон. Всё пульсировало — стены, пол, даже воздух, как будто сама реальность моргала. И вдруг — она уже дома. На кухне. Её руки дрожат, она стоит перед зеркалом и считает: два батончика, миска хлопьев, макароны, сыр, ещё сыр, ещё... голос в голове ревёт, как сирена: «Ты жирная, ты ничего не стоишь, ты не заслуживаешь дышать». Потом — кадры слипаются. Таблетки слабительного. Пачка за пачкой. Хлопок крышки унитаза, два пальца в рот. Желудок выворачивает, тело дрожит, но ей всё равно. Она будто смотрит со стороны. Тело — как чужое. Глаза — стеклянные. Сердце — бешеное, но холодное. Она кричит, но звука нет. Резкий хлопок. Кто-то бежит. Стук в дверь. Голос — Даня, хриплый от паники: — Ева? Блядь, открой. Ева! Дверь ломается. Свет заливает комнату. Её тело валяется на полу — мокрые волосы, безжизненное лицо. И снова — тьма. Холодная, бесконечная. Реанимация. Писк приборов, кислородная маска. Всё в огне. Даня сидит рядом. Он держит её за руку и орёт на врачей, что они слишком медленные. «Ты не имеешь права умирать, слышишь?!» «Ты, сука, обещала. Ты сказала, что справляешься» «Ты не имеешь права оставлять меня, ты слышишь?!» Она хочет ответить, но из горла вырывается только кровь. Всё. Всё. В темноте кто-то касается её лица. И она просыпается. Резкий вдох. Комната, потолок. Воздух липкий, как от пота. Сердце долбит грудную клетку. В горле — кислота. Её трясёт. Не по-настоящему — изнутри. Она зажмуривается, но веки дрожат. Сон уже прошёл, а тело будто всё ещё в ловушке. — Эй... — вдруг тихо. Она вздрагивает, резко разворачивается — Ваня. Он сел на постели, смотрит на неё, напряжённый, но не пугающий. — Ты… Ты кричала, — говорит он почти шёпотом. — Всё нормально? Глаза девушки широкие, губы сухие. Она не может ответить. Только кивает. И отворачивается к стене. — Блядь, — Парень сглатывает. Он встаёт, медленно, не приближаясь. — Тебе нормально? Надо воды? Она молча качает головой. — Слушай... — он делает шаг. — Я не знаю, что там тебе приснилось, но ты... выглядела так, будто... будто умираешь. Ева закрывает лицо руками. Тело колотит, как в ознобе. Ни слёз, ни слов. Просто паника. Живая, голая. Он подходит, медленно, как к дикому зверю. Присаживается на край кровати, не касаясь её. Потом, будто между ними невидимая стена падает, осторожно кладёт ладонь на её запястье. Она не отдёргивает руку. — Всё, всё, я рядом, — бормочет он, почти нечленораздельно. — Просто дыши.— Он сжимает её ладонь. — Дыши со мной, хорошо? Они сидят в темноте. Секунды текут, как вязкий мёд. Ева наконец делает длинный вдох, потом выдох. И ещё раз. И ещё. — Спасибо, — выдыхает она, хрипло, будто отрывая это слово из груди. — Не за что, — так же тихо. Некоторое время они сидят молча. Потом Ева говорит: — Мне часто снится это. Реанимация. Даня. Моя ванная. Я там лежала, как дохлая кошка. — Это давно было? — Пол года назад. Но всё равно… будто вчера. Он чуть сильнее сжимает её ладонь. Не как мужчина — как человек, который просто рядом. Без вопросов. Без обвинений. Без фальши. — Ты уже не там, — говорит он просто. — Ты здесь. Живая. И всё не зря. Она не отвечает. Только впервые за ночь прижимается щекой к его плечу. Её рука всё ещё в его ладони. Он не двигается. И в этом — нечто особенное. Тихое. Честное. Без красивых слов, без нарочитой заботы. Просто... быть. Просто остаться. В тишине ночи всё слышится громче: удары сердца, тонкое шуршание простыней, даже собственное дыхание становится навязчивым. Ева лежала, уткнувшись в плечо Вани, будто это был последний якорь в этом ёбаном, дрожащем мире. И он — не отодвинулся. Не поёжился. Не спросил «ты уверена?» или «может, поговорим?» Просто сидел, рядом, тёплый и живой. И тишина между ними была не гробовой, а почти уютной. Такой, которую не хочется нарушать. Но при этом — боишься остаться в ней навсегда. — Я раньше думала, — вдруг заговорила она, не поднимая головы, — что если ты сильная, то тебя ничего не ломает. — А потом? — тихо спросил он. — Потом я сидела в больнице, привязанная к койке, потому что рвала себе руки ногтями и просила не кормить меня больше никогда. Бессмертных ничего не сказал. Только чуть сильнее сжал её пальцы. — Все думают, что я просто охуевшая стерва, — продолжала девушка. — Ну, знаешь, эффектная, громкая, опасная. Мне даже это начало нравиться. Пока не начала умирать. Она сделала вдох, затянула воздух медленно, как будто тот должен был заткнуть дыру внутри. — Я не хотела умирать, если честно. Хотела просто исчезнуть на время. Перестать быть. Пауза. — Но ты осталась, — отозвался он, не поднимая голоса. — Значит, всё не зря. Она впервые за долгое время посмотрела ему в глаза. Тёмные, серьёзные. Там не было жалости. Только честность. Прямая, крепкая, как мост через внутреннюю пропасть. И это её почему-то тронуло до слёз. — Ты вообще… зачем рядом? — Её голос был тише шёпота. — Ты думаешь, я просто так согласился ночевать с тобой в одном номере? — он усмехнулся. — Я знал, кто ты. Слышал. Видел. Да и глаза у тебя говорящие. — Какие? — Голодные. Она слабо усмехнулась. Даже не уверена, от боли или от признания. — Ты бесишь меня, — сказала она. — Серьёзно. Я тебя почти не знаю, но ты бесишь. — Приятно познакомиться, Ева, я — человек, которого ты не можешь контролировать. — Пошёл нахуй. — Ты первая начала. Он усмехнулся. И она тоже. Совсем чуть-чуть. Настоящая, щемящая усмешка, как первый свет после долгой темноты. — Блядь, мне стрёмно, — выдохнула она через пару секунд. — Мне тоже, — честно сказал он. — Но это не повод сдаваться. Мы в Китае, между прочим. — В самолёте я хотела съебаться. Сказать, что заболела и слиться. — А теперь? Она повернулась на спину, уставилась в потолок. — А теперь впервые за долгое время не хочется быть одной. Он лёг рядом. Смотрел на неё. Она — на потолок. Потом перевела взгляд на него. Всё просто. Два человека в ночи, уставших от громких ролей и щитов. — Спасибо, что не стал спрашивать, что у меня за диагноз. — А если я всё уже нагуглил? — Тогда ты мудак. — И ты всё равно лежишь рядом. — Потому что у меня нет сил тебя прогнать. Они оба засмеялись. Тихо. Без напряжения. И в этой ночной тишине, среди роскошных стен китайского отеля, пахнущего кондиционером и чистыми простынями, родилось нечто ускользающее, но важное. Она уснула с его рукой на запястье. Он не отдёрнул. И даже если завтра всё снова будет громко, жёстко и публично — в эту ночь было иначе. Тихо. По-настоящему.