ты лишь со мной играла

Крыша была пустая и холодная, только гул города снизу и приглушённые звуки праздника доносились сквозь бетон. Ева сидела прямо на краю, подогнув ноги под себя, держа в руках бутылку коньяка, которая уже опустела наполовину. Белое платье, слишком пышное, слишком безжизненное для неё, тяжело свисало по плитам крыши, фата валялась рядом, прилипшая к пыли. Она смотрела вниз, на огни столицы, на шумное веселье где-то внизу — там, где плясали, смеялись, выпивали за её счастье, которого она не чувствовала. Лёд внутри не отпускал, и даже коньяк жёг не так, как хотелось бы. Она откинула голову назад, глотнула ещё, и закрыла глаза, пытаясь хотя бы так убежать от этого дня. Дверь скрипнула неожиданно. Тяжёлый шаг, потом ещё один. Она не сразу повернула голову — думала, что это кто-то из охраны или персонала. Но голоса, слишком знакомые, ворвались в её пространство: — Опа… — первым заговорил Мазелов, замирая в дверях. — Я думал, мы тут перекурить выйдем, а у нас невеста на крыше, с коньяком. Дрейк, который зашёл следом, закатил глаза, но замер тоже, всматриваясь в неё: — Дягилева, блять… ты чё делаешь? Она медленно повернула голову, коснулась пальцем горлышка бутылки и хрипло рассмеялась: — А вы чё делаете? Вот и встретились. Илья прислонился к стене, уставившись на неё снизу вверх, потому что Ева сидела прямо на самом краю. В этом было что-то пугающее: белое платье, ветер, ночь и пустая бутылка. Она выглядела как человек, которому уже всё равно. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — тихо сказал он, но в голосе не было осуждения, только какая-то тяжесть. — Прекрасно понимаю, — отрезала Ева, делая новый глоток. — Внизу празднуют моё счастье. А я вот тут — настоящая. Денис подошёл ближе, осторожно, как к дикому зверю, который может сорваться в любой момент. — Слушай, давай без этой херни, ладно? — он говорил спокойно, но видно было, что внутри его колотит. — Все думают, что ты сейчас танцуешь с мужем, а ты сидишь на крыше с коньяком. Ева облизнула губы, отставила бутылку и посмотрела прямо на них. В её глазах — пустота, но и огонь, который они давно в ней знали. — Мужем? — она хмыкнула. — Забавно. Мужем. А вы сами-то верите, что всё это правда? Мазелов отвёл взгляд. Дрейк молчал, но по глазам было видно — веры никакой. — Я не верю, — сама себе ответила Ева. — Ни в платье, ни в клятвы, ни в этот цирк внизу. И тут тишина стала густой, будто город замолчал на секунду. Мазелов не выдержал, шагнул ближе и присел рядом, так, чтобы видеть её лицо. — Знаешь, что страшно? — сказал он тихо. — Что ты сидишь тут, одна, в этом платье, и выглядишь так, будто тебе вообще похуй, сорвёшься ты вниз или нет. Ева усмехнулась, наклонив голову. — А может, так и есть. Денис выдохнул, выругался сквозь зубы и тоже опустился рядом, забирая у неё бутылку. — Хватит, — он сказал жёстко, — мы не дадим тебе вот так сидеть и доигрываться. — Смешные, — протянула девушка. — Я вас не звала. — А нас это не ебёт, — спокойно ответил Мазелов. — Ты не из тех, кого можно оставлять одну на крыше в день свадьбы. Она смотрела на них какое-то время, и вдруг уголки губ дёрнулись в усмешке — горькой, но настоящей. Впервые за день. Они сидели втроём на крыше, будто мир внизу перестал существовать. Свадьба, гости, вспышки фотокамер, тосты и аплодисменты — всё это шумело где-то далеко, словно не с ней. Здесь было только прохладное ночное небо, запах горячего асфальта, коньяк и два человека, которых она знала слишком давно, чтобы играть перед ними роль счастливой невесты. Ева прижала колени к груди, платье жалобно затрещало под её движением, и посмотрела куда-то в сторону, избегая их взглядов. Но слова сами начали рваться наружу, слишком острые, слишком долго сдерживаемые. — Знаете, в чём ирония? — тихо сказала она, почти с улыбкой. — Я выгляжу сейчас, как будто исполнилась мечта любой девочки. Платье, кольца, шампанское, овации. И всё это… абсолютно не моё. Илья вздохнул и запустил пальцы в волосы. Он не перебивал, но его глаза говорили больше любых слов: он её понимал. Слишком хорошо. — Я шла к этому месяцы, — продолжала Ева, уткнувшись взглядом в бутылку, — заставляла себя улыбаться, репетировать, отвечать на вопросы журналистов, терпеть всё это лицемерие. А внутри меня каждый день жрала одна мысль: я не хочу. Ни этого, ни его, ни всей этой сказки для чужих глаз. Дрейк сделал глоток прямо из бутылки, кривясь от крепости. — Так зачем? — спросил он резко. — На хрена тогда всё это? Ева усмехнулась, обхватывая руками плечи, будто защищаясь: — Потому что иногда проще сыграть роль до конца, чем признаться, что ты облажался. Что выбрал не того, что обманул всех и себя в первую очередь. Я должна была быть идеальной, должна была показать, что могу быть нормальной, как все. — А ты не нормальная, — тихо вставил Мазелов, и в этом не было осуждения. Он сказал это так, будто именно в этом была её ценность. Она перевела на него взгляд. Долгий, тяжёлый, благодарный. — Нет. Я — катастрофа, Илья. И сегодня весь этот город празднует мою катастрофу. Повисла тишина. Ветер подхватил край её фаты, отбросил её к ногам Денис. Он поднял, покрутил в руках и вдруг бросил рядом, как будто хотел показать: всё это — просто тряпка, а не символ. — Знаешь, что меня бесит? — сказал он, глядя прямо в глаза Еве. — Ты сидишь тут, ломаешься, жалуешься, а там, внизу, люди искренне верят, что ты счастлива. Они готовы жрать эту иллюзию ложками. Но ты же умная. Ты же понимаешь, что сама это сделала. Та прищурилась, но не огрызнулась. В его словах было слишком много правды, чтобы спорить. — Может, я просто устала, — призналась она. — Устала всё время быть сильной, быть яркой, быть той, на кого смотрят. Я хотела, чтобы хоть раз кто-то посмотрел на меня и увидел не фасад, а меня. Настоящую. — А кто тебе мешал? — Дрейк откинулся назад, глядя на звёзды. — Ты сама закрываешься от всех. Она хотела ответить, но голос дрогнул. Она облизнула губы, отвернулась и почти шёпотом добавила: — Знаешь, кто единственный видел меня настоящую? И кто сегодня здесь, но не рядом со мной? Мазелов молча кивнул. Они оба поняли, о ком речь, и от этого повисло молчание, в котором было больше смысла, чем в тысячах слов. Ева закрыла глаза, прижимая бутылку к груди, словно это был щит. И вдруг, тихо, почти как признание самой себе: — Я просто хотела, чтобы он остановил меня. Хотела, чтобы кто-то сказал «нет». Но никто не сказал. Дрейк хотел что-то возразить, но Мазелов поднял руку, останавливая его. Они вдвоём смотрели на неё — не на невесту, не на картинку в платье, а на Еву, которая впервые за долгое время позволила себе быть слабой. И на этой крыше, где ветер путал волосы, а шум города глушил чужие аплодисменты, она наконец-то вывалила то, что держала в себе месяцами, превращая собственную свадьбу в самую дорогую роль, сыгранную на излом.

***

Особняк Артёма стоял на окраине Москвы — холодный, вылизанный до блеска, с идеальными фасадами и безжизненными окнами, словно дорогая витрина. Для Евы это место с первых дней было не домом, а сценой, где каждая комната напоминала о том, что её жизнь стала похожа на спектакль. Прошло два месяца после свадьбы, и внешне всё было прекрасно. Её бренд рос как на дрожжах: рекламные контракты с модными домами, новые коллаборации, стримы собирали онлайн в два раза больше, чем раньше. Каждый её выход в эфир — событие, каждое появление в соцсетях — инфоповод. Интернет пылал её именем, газеты печатали фото с Артёмом, а поклонники строили миф о «счастливой паре года». Только для самой Дягилевой, нынче Мурашко, всё это было пустым шумом. Она сидела у огромного панорамного окна на втором этаже особняка, босиком на холодном мраморе, с бокалом вина и ноутбуком, на котором в прямом эфире шёл её стрим. В кадре — она, сияющая, собранная, с фирменной дерзкой улыбкой и легкой насмешкой над чатом. Она умела давать шоу. Она всегда умела. Но как только камера выключалась, улыбка стекала с лица, как смытый макияж. Дом был слишком тихий, слишком большой. Артём пропадал в делах, в переговорах, на встречах. Он появлялся дома поздно вечером, приносил ей очередные дорогие подарки, целовал в щёку и исчезал в телефонных звонках. Ева привыкла. Даже не ждала его шагов на лестнице. Она зарабатывала почти как он, и это казалось ей странным — её мир, стримы, контракты, энергия, которой она питала толпу, приносили доходы, о которых раньше она мечтать не могла. Но при всей этой финансовой независимости она чувствовала себя в клетке. Особняк был слишком роскошным, чтобы чувствовать себя в нём свободной. По утрам её будили не звонки менеджеров, а шуршание прислуги. По вечерам она блуждала по пустым коридорам, словно по лабиринту. Она могла позволить себе всё, но внутри становилось всё пустее. Иногда она подолгу сидела на том самом стриминговом кресле, выключив свет и мониторы, просто слушая тишину. Иногда — выходила во двор, к бассейну, и, завернувшись в халат, садилась на шезлонг под ночным небом, представляя, как это — жить без этого спектакля, без чужих ожиданий, без этого брака, который больше напоминал сделку. — Ты ведь сама этого хотела, — шептала себе в темноте, сжимая бокал. — Хотела доказать, что можешь. И доказала. Только каждый раз, когда она садилась за стрим и видела в чате незаметно брошенное «где Ваня?» от старых зрителей, внутри её будто резало по живому. Прошло всего два месяца, а казалось — вечность. Ева жила в особняке Николаевича, как в музейной витрине: дорогая мебель, хрусталь, картины на стенах, всё будто бы для выставки, а не для жизни. За эти два месяца она привыкла к тишине, но не к пустоте. Её стримы были идеальны — топовая техника, студия, сделанная в отдельной комнате дома, безупречный свет, бешеные онлайны. Она умела давать шоу. Но каждый раз, когда выключала камеру, её словно выключали вместе с ней — тишина вдавливала в пол, и ей казалось, что её собственное сердце бьётся слишком громко. Особенно тяжело было от того, что рядом больше не было Дани. Он исчез из её жизни в день свадьбы, и с тех пор — ни звонка, ни сообщения. Она пыталась оправдать его в глазах самой себя: мол, обиделся, перегорит, всё равно ведь он всегда возвращался. Но чем больше времени проходило, тем яснее становилось — на этот раз всё по-другому. Он не просто злился. Он отвернулся. Потому что для него её выбор был предательством — предательством не только Вани, но и его самого, как брата, который всегда стоял за неё горой. И именно это резало её сильнее всего. Она могла выдержать сплетни, могла жить с Артёмом как с тенью, могла носить корону "королевы" в глазах публики — но потерять Данилу? Это было невыносимо. Лера тоже не помогала. Когда-то подруга, почти сестра, теперь раздражала её до дрожи. Лера слишком быстро сдружилась с Артёмом, слишком легко вжилась в роль "поддержки". Она то и дело приезжала в особняк, садилась у Евы в гримёрке и начинала сыпать дежурные советы: «Тебе надо быть мягче с Артёмом», «Не думай о хейтерах, смотри, какие цифры у тебя», «Ты просто не ценишь то, что имеешь». Ева слушала, кивала, но внутри закипала. Лера будто бы не замечала, что каждый её визит превращался в чужое вмешательство в ту жизнь, которая и так трещала по швам. Иногда Ева ловила себя на том, что специально задерживает стримы до ночи, лишь бы не сидеть за одним столом с Артёмом и Лерой. Иногда — включала музыку в наушниках на полную громкость, чтобы не слышать их голоса за дверью. Внешне всё было идеально: она сияла на фото, делала громкие проекты, ехала по карьерной лестнице вверх, обгоняя всех конкурентов. Но каждый вечер, глядя на своё отражение в зеркале в огромной пустой спальне, она видела только одно: разочарование. Разочарование в том, что предала саму себя. В том, что Даня теперь смотрит на неё как на чужую. И в том, что Артём рядом есть, но его будто нет.

***

У Вани внутри не осталось ничего. Если раньше он разрывался от ревности, от бессилия, от злости на себя и на неё, если каждую ночь его душили мысли — как бы могло быть, если бы он сделал шаг, сказал слово, удержал, — то теперь не было даже боли. Только пустота. Он вставал утром и долго сидел на краю кровати, не включая телефон. Мог часами смотреть в одну точку, пока тело, словно на автопилоте, не поднималось и не тащило его в душ. Вода текла, но он её не чувствовал — ни холодной, ни горячей. Просто поток, как фон. Стримы шли так же, как раньше, цифры держались — он отрабатывал. Но в его голосе больше не было нервного огня, не было того бешеного азарта, ради которого на него приходили. Он мог сидеть на стриме пять часов, не замечая, что вообще сказал. Мог вырубить трансляцию и не помнить, какие игры запускал. С друзьями тоже стало иначе. Раньше — шум, клубы, ссоры, советы, смех до утра. Теперь — редкие встречи, и даже Саша с Даней не вытаскивали его так, как раньше. Саша пытался шутить, заводить разговоры, но Ваня гасил всё одним словом или молчанием. Даня, наоборот, был серьёзен, но и его слова не проникали — будто сквозь стекло. Ваня ездил по ночной Москве на машине, иногда без цели. Просто крутил руль и смотрел на огни, не чувствуя ничего. Даже музыка перестала цеплять — та самая, которая раньше рвала его в клочья, теперь казалась пустым фоном. Его комната стала похожа на склад: на полу валялись вещи, кружки с недопитым кофе, неубранные провода. Он сам стал похож на тень — худой, с застывшими глазами, без выражения. Если раньше его душила боль, то теперь её вытеснила тишина. Самое страшное — он перестал хотеть. Ни мести, ни встречи, ни разговора, ни даже сна. Он просто существовал. И только иногда, в редкие ночи, просыпался от того, что сердце бешено билось, будто вспоминало за него, что когда-то оно горело. Но он переворачивался на другой бок и снова проваливался в чёрную пустоту.

***

Однажды ночью, когда всё было как всегда — темно, тихо, и даже телефон лежал выключенный, чтобы никто не достучался, — Ваня сел в машину. Снова. Он ехал куда-то по Москве, не разбирая дороги. Пустота внутри была такой же глухой, как и последние недели. Он даже не понимал, зачем едет: просто руки крутили руль, глаза цеплялись за фонари. Всё это было одинаковым, монотонным, как белый шум. И вдруг в кармане завибрировал телефон. Ваня машинально взял его — и экран вспыхнул именем, которое он уже не ждал увидеть. Даня. Он не разговаривал с ним почти месяц. И то, что звонок пришёл именно от него, пробило тишину внутри. Сердце дрогнуло, словно кто-то резко ударил в стену изнутри. — Алло, — выдохнул Бессмертных, сам удивившись, что голос у него осипший, будто он не говорил неделями. На том конце повисла пауза. Потом раздался тяжёлый голос Кашина: — Ты совсем потерялся, да? Эта фраза ударила сильнее, чем ожидал. Ваня сжал руль, посмотрел в лобовое стекло — и впервые за долгое время ощутил что-то вроде злости. На себя. На него. На всех. — А что, ты мне предъявить решил? — хрипло сказал он, чувствуя, как в груди начинает просыпаться что-то острое, живое. — Поздно. Даня вздохнул. — Я не предъявляю. Я спросить. Скажи честно, ты вот так и будешь дальше? В машине по ночам гнить? Парень усмехнулся, горько. — А что мне остаётся? Тишина. А потом Даня, жёстко, почти как приговор: — А что ты сделал для того, чтобы она была твоей? И эти слова, простые, резкие, вдруг вонзились глубоко. Ваня почувствовал, как сжало горло. Пустота внутри треснула, дала трещину, и из неё вырвалось — не боль даже, а ярость. Не на неё. На себя. Он резко затормозил, прямо посреди пустой улицы. Склонился на руль и впервые за весь месяц задыхался — не от апатии, а от настоящего крика внутри. Даня молчал, не прерывал. Словно ждал, когда Ваня, наконец, сорвётся. И в этот момент Ваня понял: если он сейчас останется таким, как есть, то потеряет всё окончательно. Даже самого себя.

***

Утро началось не так, как все предыдущие. Не было той тяжёлой серой пелены, под которой он обычно просыпался. Будильник не звонил — да он его и не ставил. Просто глаза открылись сами, и какое-то непривычное ощущение царапнуло внутри. Словно в груди появился комок, твёрдый, острый, мешающий дышать. Не пустота, не апатия — что-то другое. Он вспомнил слова Дани. «А что ты сделал для того, чтобы она была твоей?» Эта фраза, чёртова простая и резкая, будто заноза, сидела в голове, не давая ни вдохнуть, ни забыть. Он поднялся. Без привычного тяжёлого «зачем?». Просто встал. Прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало — за этот месяц он постарел на годы. Тусклые глаза, щетина, кожа, натянутая на скулах, будто он не спал недели. Он долго смотрел. И вдруг впервые за всё это время ощутил не жалость, не слабость, а ярость. На себя. На то, что позволил себе докатиться до этого состояния. Он включил ледяную воду и сунул лицо под кран. Ледяная струя ударила, обожгла кожу. Он резко выдохнул, поднял голову. В зеркале смотрел другой человек. Всё ещё измученный, но уже не мёртвый. Потом он пошёл в комнату, достал из шкафа худи, джинсы. Никаких показных нарядов, никаких масок — просто вещи. Телефон загудел: уведомления, работа, какие-то дела, от которых он всё это время отмахивался. Впервые он не выключил экран. Открыл, пролистал, ответил. Он сел на край кровати, провёл ладонью по вискам. В голове было шумно — и это было хорошо. Он чувствовал. Наконец-то снова чувствовал. На столе стоял давно недопитый стакан с водой. Он поднёс его к губам, сделал большой глоток, поставил обратно. И вдруг осознал, что впервые за месяц его руки не дрожали. Ваня встал, подошёл к окну. За окном Москва шумела, как всегда. Ничего не изменилось — кроме него. — Ну что ж… — пробормотал он тихо, почти в усмешке, — посмотрим. И это был не пафос. Это было обещание самому себе. Он начал с самого простого — со стрима. Не было желания «рвать эфир», не было привычного пафоса, но в тот день он впервые за долгое время нажал «запустить трансляцию». Камера включилась, свет ударил в глаза. Он выглядел иначе: уставший, с тёмными кругами под глазами, но в голосе не было той глухоты, от которой раньше самому становилось страшно. — Здарова, — сказал он в микрофон. — Ну… давно не виделись. Чат взорвался, будто ждал этого момента неделями. Кто-то писал «живой!», кто-то ругался, кто-то пытался шутить, но он просто сидел, читал, отвечал. Без лишнего. И вдруг поймал себя на том, что ему хорошо. Настояще хорошо. Он смеялся, когда шутил чат, и это был не нервный смех, а искренний. После эфира он сидел в кресле и не понимал, почему сердце бьётся быстрее, чем обычно. Может, потому что впервые за долгое время он сделал шаг. Пусть маленький, но вперёд. На следующий день — спортзал. С утра, когда ещё почти никого не было. Запах железа, музыка где-то на фоне, и он, с кривой улыбкой, поднимающий пустой гриф. Слабый, обессиленный, но упорный. Каждое повторение давалось тяжело, руки тряслись, мышцы горели, но именно в этой боли он вдруг почувствовал жизнь. Он вышел на улицу после тренировки, весь в поту, с мокрой спиной, и впервые вдохнул воздух так глубоко, будто лёгкие очистились. Потом был Саша. Они сидели в его дворе, на лавочке, пили кофе из бумажных стаканов. Саша смотрел на него с недоверием. — Ты… будто другой, — сказал он осторожно. — Да я такой же, — усмехнулся Ваня. — Просто перестал дохнуть. — Ну, слава Богу, — кивнул Саша. — А то я думал, всё, потеряли тебя. Они разговаривали до темноты. О простом: о старых стримах, о планах, о том, как они по дури катались ночью по городу. И в какой-то момент Ваня понял, что улыбка на его лице не исчезает. Он возвращался домой поздно, включил музыку в машине, и, как назло, снова та же песня. Но в этот раз он не заплакал. Он слушал её и сжимал руль крепче, будто бросал вызов себе самому: «да, больно, да, чертовски пусто, но я больше не позволю этому меня убить». Ночами, когда он ложился спать, мысли о Еве всё равно приходили. Только теперь в них не было того парализующего чувства, от которого хотелось провалиться в пол. Он видел её в голове, слышал её голос, но теперь это была не смерть, а цель. Сложная, почти невозможная, но цель. Ваня начал строить внутри себя план — даже неосознанно. Как будто каждая тренировка, каждый стрим, каждый разговор с Сашей был подготовкой к чему-то большему. К моменту, когда он снова сможет встать рядом с ней и не опустить глаза. Прошло пару недель. Он всё ещё был тем же — усталым, надломленным, но уже не мёртвым. Он снова был в игре.

***

Зал сиял светом хрустальных люстр, отражающихся в бокалах с вином. Мерцание вечерних платьев, строгие костюмы, музыка струнного квартета — всё вокруг было слишком безупречным, будто из вылизанной рекламы. Гала-ужин собрал сливки шоу-бизнеса: артисты, стримеры, бизнесмены. И среди них — Ева. В ослепительном вечернем платье, с той же гордой осанкой, в сопровождении Артёма Николаевича, но в глазах — тонкая усталость, которую не скрывал ни макияж, ни вспышки камер. Она умела играть роль, умела улыбаться так, что любой поверил бы в её счастье, но внутри… внутри сжималось что-то глухое. Она смеялась с какими-то людьми, когда вдруг заметила движение у входа. И замерла. В зал вошёл он. Ваня. И не тот Ваня, которого она привыкла видеть сломленным, потерянным, с сутулой спиной и вечной тенью под глазами. Нет. Этот — другой. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем чёрном костюме, с аккуратно уложенными волосами, уверенный в каждом своём шаге. В его взгляде не было ни мольбы, ни боли, только спокойная сила, которая била в зал хуже любой вспышки фотокамеры. Он прошёл, как будто нарочно медленно, здороваясь с кем-то, обмениваясь крепкими рукопожатиями, улыбаясь. И все, кто сидел рядом, поворачивали головы. Потому что он выглядел… ахуенно. По-настоящему. Мужиком, который поднялся из пепла и теперь сиял ярче, чем все эти «звёзды» вокруг. Ева почувствовала, как сердце предательски сбилось с ритма. Она отвела взгляд, но пальцы на бокале задрожали. Ваня заметил её сразу. Он не подошёл. Не стал рваться к ней, не сделал ни одного лишнего шага. Он просто позволил их взглядам встретиться через столы, через шум, через музыку. И в этой секунде он победил. Потому что в его глазах не было больше ни боли, ни просьбы. Там было что-то, что жгло её хуже всего: независимость. Сила. Холодная решимость. Ева отвернулась, сделала вид, что слушает Артёма, но внутри всё горело. А Ваня сел за свой стол, расслабленно, будто так и должно быть. И впервые за всё время после свадьбы — он знал, что больше не боится её. Гала-ужин развивался по всем канонам светской скуки: официанты скользили между рядами, хрустальные бокалы звенели, люди натянуто смеялись над шутками, которые никому не были смешны. Но в этой толпе двое играли совсем в другое. Ева чувствовала его взгляд. Сквозь десятки лиц, вспышки камер, слова, что сыпались на неё с разных сторон, она знала — он смотрит. Этот взгляд прожигал сквозь спину, заставлял каждый нерв реагировать так, будто она стоит под током. Она медленно подняла глаза — и наткнулась на него. Бессмертных сидел чуть поодаль, в полоборота к ней, небрежно держа бокал. Улыбка на губах — не яркая, не показная, а такая, что сносила крышу: дерзкая, спокойная, чуть насмешливая. Улыбка человека, который знает, что он всё понял. Ева задержала взгляд дольше, чем следовало. В её глазах мелькнул вызов, тот самый, от которого когда-то он сходил с ума. Она чуть приподняла бокал, сделала вид, что пьёт, но специально провела языком по краю — медленно, почти неприлично. Ваня не отвёл глаз. Наоборот — склонил голову чуть вбок, словно говоря: «Я всё вижу». И это свело её с ума. Она наклонилась к мужу, будто чтобы что-то прошептать, но взгляд всё равно не отпустила. Ваня, как назло, лениво провёл пальцем по краю своего бокала, чуть прищурился — и это простое движение было таким откровенно флиртующим, что у неё пересохло во рту. Музыка сменилась на более энергичную, пары начали выходить на танцпол. Еву тоже пригласили — Артём взял её за руку, и она позволила себя увлечь. Но даже среди вальсирующих фигур она снова встретила его взгляд. Он не танцевал. Он сидел, наблюдая. Спокойный, сильный, весь — вызов. Она сделала шаг в танце так, чтобы её бедро чуть слишком откровенно скользнуло о бедро Артёма. Не ради мужа. Ради него. Ради того взгляда. И он это понял. Потому что уголки его губ дрогнули в усмешке. Это была игра — старая, опасная, горячая. Без слов, без движений навстречу. Только взгляды, намёки, мельчайшие жесты. И чем дольше длился ужин, тем сильнее накалялась атмосфера. Ева ловила себя на том, что каждое её движение стало чуть более вызывающим, чем обычно: поворот головы, наклон шеи, то, как она медленно касалась рукой фужера. А Ваня отвечал. То взглядом, то короткой усмешкой, то тем, как слегка расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнажив ключицу. Он делал это спокойно, как будто вообще не о ней думал, но именно это сводило её с ума. Весь зал для них исчез. Был только он, и была она. И между ними натянулась невидимая струна, которая с каждой минутой становилась всё горячее, всё сильнее. Коридоры отеля были полупустые, гулкие, тянулись лабиринтом за золотыми дверями залов, где ещё шумел смех и звенели бокалы. Ева шла медленно, осторожно придерживая платье, чтобы не наступить на длинный подол. Хотела вырваться хотя бы на пару минут — от света прожекторов, от Артёма, от постоянного ощущения, что её держат на витрине. Она остановилась у огромного окна, вдохнула ночной воздух, пробившийся сквозь плохо прикрытую форточку. Москва жила огнями, а внутри у неё — клубок, напряжение, жгучая пустота. И тут — шаги. Тяжёлые, спокойные. Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Каждая клетка отозвалась раньше, чем разум. Ваня. Он шёл уверенно, не спеша, и с каждым его шагом у неё будто дрожали колени. Он остановился всего в метре, и пространство между ними оказалось натянутым, как струна. — Нашла, где спрятаться? — его голос прозвучал низко, спокойно, но в этой спокойности чувствовалось больше жара, чем в любом крике. — А ты что, следишь? — она ответила слишком быстро, слишком остро. Хотела уколоть, но вышло — выдать себя. Уголки его губ дрогнули, в глазах вспыхнула насмешка. Он сделал ещё полшага ближе. Теперь она чувствовала его запах — табак, древесные ноты, чуть горьковатый парфюм. Слишком близко. — Я заметил, как ты смотрела, — он сказал это тихо, почти шёпотом. — Ты думаешь, никто не видел, Дягилева? Она дёрнулась, будто хотела возразить, но не смогла. Внутри всё сжалось, дыхание сбилось. Она знала: да, смотрела. И слишком явно. И он всё понял. — Тебе показалось, — выдохнула она, но голос прозвучал так слабо, что самой стало стыдно. — Нет, — он прищурился, медленно, нарочно медленно провёл взглядом по ней сверху вниз, так, что у неё загорелась кожа. — Ты играла. Со мной. Она чуть прикусила губу, отвернулась к окну, но это было похоже на капитуляцию. Ваня шагнул вплотную, его плечо почти коснулось её плеча, и она почувствовала, как сердце взбесилось. — И что? — она всё-таки повернула к нему лицо, бросила вызов. Но голос дрогнул. Он смотрел на неё так, будто мог разобрать каждую её мысль. И в какой-то миг она поняла — он ближе, чем позволено. Ещё чуть-чуть — и всё сгорит. Он склонился ниже, губами почти касаясь её уха: — Ты скучаешь, Ева. От этих слов по её позвоночнику пробежал ток. Она резко повернула голову, и их глаза встретились в упор. Тишина коридора стала оглушительной. — Замолчи, — прошептала она. Но звучало это больше как «продолжай». Его губы дрогнули в улыбке. Он не коснулся, не позволил себе ни миллиметра больше, но напряжение стало таким, что её пальцы сами вцепились в подол платья, лишь бы не потянуться к нему. Они стояли так несколько секунд, и это было хуже любого поцелуя — горячее, опаснее. А потом он чуть отстранился, будто ничего и не было, бросил напоследок взгляд — тяжёлый, прожигающий — и спокойно ушёл по коридору. Ева осталась стоять у окна, дрожа, как будто её только что обожгли, и впервые за долгое время почувствовала — живая. Она не пошла обратно в зал сразу. Ноги не слушались, внутри всё дрожало, словно её только что ударили током. В голове крутилась одна и та же сцена — его взгляд, его голос, то, как он наклонился, и это близкое-близкое «ты скучаешь». Он ушёл, а ей будто стало тесно в собственном теле. В зал она вернулась чуть позже, уже с наигранной улыбкой, но в глазах — холод, чтобы никто не заметил. Однако стоило ей увидеть его снова — за дальним столом, в дорогом костюме, спокойного, сдержанного, как будто ничего не произошло, — всё внутри сжалось. Он смотрел не на неё, но Ева чувствовала, что это тоже часть игры: будто демонстративное равнодушие. Она не выдержала. Решила: её ход. Позже, когда вечер уже подходил к концу, она будто случайно оказалась рядом с ним у бара. Все вокруг смеялись, поздравляли кого-то, и только между ними повисло напряжение. Ева поставила бокал на стойку, сделала вид, что ищет взглядом официанта, и ровно в этот момент скользнула рукой по стойке так, что кончики её пальцев задели его запястье. Секунда — и отдёрнула. Словно случайно. Но это «случайно» было обдуманнее любого жеста. Ваня едва заметно приподнял бровь, перевёл на неё взгляд. Она даже не посмотрела — продолжала что-то говорить бармену, но внутри бушевал пожар. Потом она сделала ещё шаг — ближе, чем позволено. Наклонилась, чтобы взять салфетку, и её плечо легко, почти невинно, коснулось его руки. Тепло этого касания прошло по ней до дрожи. Она знала, что он понял. — Забавно, — произнесла она нарочито спокойно, сделав глоток шампанского. — Ты так сидишь, будто тебе всё это действительно интересно. — А тебе не интересно? — он повернул к ней голову, и их лица оказались ближе, чем нужно для обычного разговора. Она посмотрела ему прямо в глаза и усмехнулась уголком губ. — Мне — скучно. Эта фраза была вызовом. Она сказала её тихо, так, чтобы услышал только он. И, заметив, как в его взгляде мелькнула искра, Ева почувствовала — попала. Он молчал, но молчание было хуже слов: будто позволял ей дойти до предела. Она сделала ещё один шаг. Наклонилась к нему так близко, что её губы почти касались его уха, и прошептала: — Но иногда… иногда здесь появляется что-то стоящее. И отстранилась, будто ничего не было, оставив его одного с бокалом и с этим огнём, который сама же подожгла. Она знала: теперь его очередь. И эта игра только началась. Всё произошло так быстро, что девушка даже не успела выдохнуть. Она ещё стояла у бара, играя своей провокацией, когда Ваня резко схватил её за запястье. Его хватка была жёсткая, хищная, совсем не такая, к какой она привыкла. Она едва успела бросить бокал на стойку, как он уже тащил её через зал — мимо удивлённых взглядов, шёпота, вспышек телефонов. Но ему было плевать. Он даже не обернулся. На улице воздух был холоднее, чем внутри, но от его пальцев на её коже жгло сильнее, чем от огня. Он открыл дверь чёрного Мерседеса, будто выбивая ей право выбора, и буквально усадил её внутрь. Сам сел за руль, завёл двигатель. Машина загудела, отгородив их от мира. Ева молчала, только следила за ним боковым зрением. Он был идеален — чёткая линия челюсти, костюм сидел как влитой, запах его парфюма сводил с ума. Она знала, куда всё это ведёт. У неё дрожали пальцы, в голове пронеслось: «Сейчас. Сейчас он сорвётся. Сейчас всё случится». Но он даже не посмотрел на неё. Улыбнулся — горько, криво, так, что улыбкой это нельзя было назвать. — Ты думала, что знаешь правила этой игры, да? Она напряглась. Его голос был низкий, слишком спокойный, в нём звучала злость, которую он долго держал. — Всю мою жизнь ты превратила в ад, Ева, — произнёс он, повернувшись к ней наконец. Его взгляд вонзился в неё, как нож. — Мне было больно каждый раз, когда я видел, как ты выбираешь кого угодно, только не меня. Я ломался, срывался, ненавидел себя. Я был зависим от тебя, как от наркотика. Он резко ударил ладонью по рулю, и она вздрогнула. — А теперь хватит. Теперь будет наоборот. Теперь ты будешь гореть. Ты будешь думать обо мне, а я буду смотреть, как ты сходишь с ума. Он наклонился ближе, так что её дыхание сбилось, сердце прыгнуло к горлу. Она ждала поцелуя, прикосновения, чего угодно. Но вместо этого он прошипел ей почти в губы: — Я ненавижу тебя. За то, что ты разрушила меня. За то, что ты сделала со мной. И откинулся назад, снова уставившись на дорогу. Мотор тихо урчал, а тишина между ними была тяжелее крика. Ева сидела неподвижно, стиснув пальцы в кулак под платьем, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она ждала, что он что-то сделает, но он даже не притронулся. И в этом было хуже, чем если бы он сорвался. Та сидела неподвижно, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. В машине стояла тишина, только ровный гул мотора и его дыхание — чуть хриплое, будто он до сих пор сдерживал себя, чтобы не сорваться. Она смотрела прямо перед собой, на дорогу, но всё внимание было на нём. Каждое его движение, каждый поворот головы, каждый нерв на его лице будто прожигал её насквозь. — Ненавидишь? — наконец выдохнула она, почти насмешливо, но голос предательски дрогнул. — А кто тебя заставлял? Кто тянул за руку? Он резко посмотрел на неё, взглядом, от которого у неё внутри всё сжалось. — Ты, — холодно бросил он. — Ты могла одним словом всё остановить. Могла сказать, что я нужен. Хоть раз. Но тебе всегда было мало. Тебе нравилось держать меня на поводке, давать надежду и тут же её отбирать. Ева чуть вскинула подбородок, привычным движением пряча уязвимость за маской дерзости. — А ты думал, что я обязана? Что должна? Что вся моя жизнь ради того, чтобы спасать тебя от самого себя? — её голос стал жёстким, почти резал воздух. — Ты сам выбрал эту зависимость, Ваня. Сам ползал за мной. Сам позволял себе страдать. Он ухмыльнулся — хищно, с горечью, без капли радости. — Да. Ползал. Потому что любил. Настояще, до боли, до тошноты. А ты… — он замолчал на секунду, сжал руль так, что костяшки побелели. — Ты раздавила это всё. Сломала. Сделала из меня пустоту. Ева дернулась, будто от пощёчины. Хотела ответить, но в горле застрял ком. И только теперь она заметила, что сердце колотится так, что больно в груди. Она привыкла, что им обоим всегда есть что сказать, всегда есть колкость наготове. А сейчас слова не находились. Ваня наклонился к ней ближе, снова так, что расстояние между ними было почти невыносимым. Его голос стал тише, но от этого опаснее. — Ты думаешь, я хочу тебя? Думаешь, я сорвусь? Нет. Теперь я хочу, чтобы ты сама срывалась. Чтобы каждую ночь думала обо мне. Чтобы не могла спать, не могла дышать. Чтобы наконец почувствовала то, что я прожил из-за тебя. Он откинулся назад, будто выкинул из себя эти слова и теперь ему стало легче. А ей — наоборот, тяжелее. Его фраза разъела изнутри, как яд. Она нервно усмехнулась, стараясь скрыть дрожь. — Ты переоцениваешь себя. Думаешь, у меня нет других забот? Мужа? Другой жизни? — она сделала вид, что равнодушна, но глаза выдали: слишком блестели, слишком остро резали его силуэт. Он посмотрел на неё пристально, не моргая. — Может, и есть. Но в этой жизни всё равно останусь я. Твой главный страх. Твоя слабость. Ева отвернулась к окну, чтобы он не видел, как её губы предательски прикусили дрожь. Машина летела по ночной Москве, огни отражались в стекле, а между ними — такая тишина, что она была громче любого крика. Он не сказал, куда везёт её. Просто гнал по ночной Москве, как будто сам от себя убегал, от слов, которые только что вырвались. В салоне — ни звука, только музыка на фоне и её тяжёлое дыхание. Ева сидела с прямой спиной, но пальцы сжали подол платья так сильно, что ткань морщилась. Внутри у неё всё дрожало, но на лице — привычная маска равнодушия. Машина резко свернула с центральных улиц, уходя всё дальше от огней и шума. Она не выдержала: — Ты что делаешь? — голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, но внутри всё холодело. Он усмехнулся уголком губ. — Тебя же всегда тянуло в игры. Вот и играем. — Его взгляд скользнул по ней, короткий, но такой, что кожа у неё вспыхнула. — Боишься? Ева резко отвернулась к окну. — Я тебя не боюсь. — Но сама услышала, как голос предательски дрогнул. — Зря, — почти шёпотом сказал он. Через несколько минут он затормозил у набережной, в месте, где не было ни души. Ночной город отсюда казался далеким — только редкие огни отражались в воде. Ваня заглушил мотор, и тишина накрыла их, плотная, вязкая. Он не торопился выходить, просто сидел, глядя куда-то вперёд, и молчал. — Зачем мы здесь? — она всё-таки повернулась к нему, и впервые за долгое время в её глазах было не превосходство, а непонимание. Он медленно наклонился ближе, так что она почувствовала его дыхание. Но не прикоснулся, не дал ни одного шанса подумать, что он поддастся. Его голос был низким, резким: — Чтобы ты наконец услышала. Я больше не твой. Не твой фанат, не твой мальчик, не твой спаситель. Всё кончено. Теперь ты будешь жить с этим — с тем, что потеряла меня навсегда. Её кольнуло так, что будто вырвали сердце. Но она сделала вид, что усмехнулась: — Потеряла? Ты и правда думаешь, что я когда-то тебя имела? Он рассмеялся — тихо, глухо, и это было страшнее, чем если бы он закричал. — Ты до сих пор не понимаешь. — Он резко схватил её за руку, притянул ближе, почти к самому лицу. Его пальцы были холодные, сильные. — Я ненавижу тебя, Ева. И именно поэтому ты будешь помнить меня до конца жизни. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, дыхание сбивалось, будто воздуха стало меньше. В этот миг ей на секунду показалось, что он её поцелует. И страшно было даже не это — страшно было то, что она этого ждала. Но он отпустил её так резко, что она едва не отшатнулась. Откинулся на сиденье, завёл машину. — Поехали, — бросил он сухо. — Я отвезу тебя обратно к твоему мужу. Пусть радуется, какая у него игрушка. Она молчала всю дорогу, сжавшись в кресле, будто собирала все силы, чтобы не выдать ни одной эмоции. Но внутри у неё клокотало: злость, обида, и что-то, что она не могла назвать. Когда они подъехали к особняку, он даже не посмотрел на неё. Просто остановился и, не выключая двигатель, открыл дверь со стороны пассажира. — Свободна. Ева вышла, но задержалась на секунду, глядя на него. Хотела что-то сказать, язвительное, чтобы ужалить его в ответ. Но слова так и не пришли. Она хлопнула дверью и пошла к воротам, чувствуя на себе его взгляд. Машина рванула с места, растворяясь в ночи. А у неё в груди осталось то, чего она боялась больше всего — пустота, такая же, как в его глазах. Ваня гнал по ночной трассе, как будто хотел оставить весь этот вечер позади, но чем сильнее давил на газ, тем громче внутри билось то мерзкое чувство. Не злость, не ревность, не даже пустота — а гадкая, тошнотворная тяжесть, будто он только что наступил на собственную душу и размазал её по асфальту. Он чувствовал себя ублюдком. Настоящим. Не потому что сказал ей правду — она заслуживала каждое слово. А потому что говорил это с таким ядом, с таким наслаждением, будто хотел не просто уколоть, а вырвать из неё сердце и посмотреть, как она корчится. — Блять, — сорвалось у него, и он ударил кулаком по рулю. Перед глазами всё ещё стояло её лицо. Эти глаза — в них на секунду мелькнуло что-то настоящее, без защиты, без её вечной маски. Он увидел Еву такой, какой никогда не видел. И именно это било по нему сильнее всего. Ваня всегда мечтал, что когда-нибудь скажет ей всё, что думает. Что сбросит этот груз. Что станет легче. Но легче не стало. Стало хуже. Теперь казалось, что он сам утонул вместе с ней, в её боли, в её тишине, в том, как она сидела, не отвечая, и только дышала, сжимая пальцы. Музыка играла какая-то случайная, но он даже не слышал. Остановился на пустой парковке у реки, заглушил мотор и просто сидел. Руки дрожали. «Ты что наделал?» — крутилось в голове. Он вспомнил, как она вышла из машины, хлопнув дверью. Он не посмотрел на неё специально — боялся, что если посмотрит, то сорвётся, поддастся. Потому что, как бы он ни ненавидел её, внутри всё ещё горело. И он ненавидел себя за это ещё больше. — Ублюдок, — прошептал он сам себе, закрывая лицо ладонями. — Просто конченый ублюдок. И впервые за долгое время захотелось не кричать, не ломать что-то, а просто исчезнуть. Раствориться, чтобы не было ни её, ни этой боли, ни самого себя. Квартира встретила его гробовой тишиной. Дверь захлопнулась, и сразу стало ясно — здесь никого нет, и никогда уже не будет. Только он и пустые стены. Ваня бросил ключи на стол, они глухо звякнули, и этот звук эхом разошёлся по всей квартире, будто подчеркивая пустоту. Он снял куртку, скинул кроссовки, прошёл на кухню. Там — ни крошки, только грязная кружка с засохшим кофе. Он налил себе воды из-под крана, сделал глоток — и сразу понял, что даже пить не хочется. Он сел за стол и уставился в стену. Тишина давила. В голове не осталось даже привычного шума мыслей. Ни гнева, ни ревности, ни желания что-то доказать. Просто пусто. Так пусто, что от этого хотелось завыть. Телефон молчал. Никто не писал. Никто не звонил. Саше он не хотел показываться, Дане — тем более. Мама… мама бы спросила: «Ты поел?» — и он бы не выдержал. А он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Он прошёл в спальню, но и там не было спасения. Постель казалась огромной и холодной, будто он спал в чужой квартире. Он лёг, закрыл глаза, но даже сна не было. Только потолок, только собственное дыхание, только эта зияющая пустота внутри, которая росла и росла, заполняя каждую клетку. Он понимал: всё. Впервые в жизни он остался один. Настоящее одиночество, когда не к кому пойти, не к кому прижаться, не к кому даже написать «я жив». И это одиночество оказалось страшнее, чем все предательства, все сцены, все крики и слёзы вместе взятые. Ваня лежал и шептал в темноте: — Ненавижу тебя… ненавижу… Но в этой ненависти не было силы. Только слабость и боль.

***

Ева захлопнула за собой дверь особняка — тяжёлую, с коваными ручками, — и первое, что ударило в нос, был запах. Чужой. Всё в этом доме пахло не ею: мебелью, дорогим вином, воском, даже чистотой, вылизанной домработницами. Она стояла на пороге, вцепившись в собственные плечи, и чувствовала себя гостьей в собственном доме. Туфли зацокали по мраморному полу холла, но звук этот отдавался пустотой. Артёма не было — его часы, его графики, его важные встречи. Как всегда. Она шла вверх по лестнице медленно, будто ноги были налиты свинцом. Платье — идеальное, собранное, всё как надо — теперь тянуло вниз, давило, будто цепи. В своей спальне она рухнула на огромную кровать и прикрыла глаза. Всё. Маска держалась до последнего момента в машине, но сейчас — нет. Её трясло. Каждое слово Вани било внутри, как молотком. «Я страдал из-за тебя… теперь ты будешь». Сначала хотелось закричать, потом — рассмеяться, но в итоге она просто сжала руками простыню и уткнулась лицом в подушку. Слёзы не шли. И это было страшнее всего. Она привыкла рыдать в истерике, ломать ногти о мебель, кричать. А теперь — ничего. Сухо. Пусто. Как будто Ваня вырвал у неё сердце и выбросил, оставив эту зияющую дыру. Ева встала, подошла к зеркалу. Идеальная картинка: дорогой макияж, гладкая кожа, волосы — как в рекламе, платье сидит так, что хоть в журнал снимай. Только глаза выдавали её: потухшие, чужие. Она коснулась стекла пальцами и вдруг ощутила, как внутри поднимается мерзкое чувство — не то тошнота, не то отвращение к самой себе. Внизу вино в баре. Она знала, что стоит открыть бутылку — станет легче. Ненадолго, но станет. Артём даже не заметит. Но что-то внутри не дало спуститься. Она осталась сидеть на краю кровати, обхватив себя руками, как ребёнок. Она думала о том, что дом — не её. Деньги — не её. Люди вокруг — не её. Даже она сама — как будто не её. И самое обидное — что даже ненавидеть Ваню так, как он её, она не могла. Потому что внутри, в самой глубине, всё ещё жила эта дикая, невыносимая тяга к нему. Часы на стене пробили полночь, когда в особняке наконец щёлкнул замок входной двери. Ева лежала на кровати, не раздеваясь, всё в том же платье, волосы уже слегка растрепались, макияж потускнел. Она не пошла встречать Артёма, как делала иногда раньше, — просто ждала. Сердце стучало гулко, будто предвещало бурю. Гулкие шаги мужа поднимались по лестнице. Артём вошёл в спальню с усталой, но уверенной походкой: дорогой костюм, часы блеснули в свете бра. Он был таким же, каким всегда — холодным и собранным, как будто весь день решал судьбы мира. — Ты не спишь? — его голос прозвучал ровно, без эмоций. Он даже не удивился, что она в платье. — Нет, — коротко бросила Ева, отворачиваясь к окну. Артём молча снял пиджак, положил на кресло, расстегнул запонки. В его движениях не было ни капли спешки, только отточенная рутина человека, которому всё принадлежит. Ева смотрела, и в груди поднималась глухая ярость. Она вдруг отчётливо поняла: рядом с ним она всегда будет вещью. Красивой, дорогой, нужной для фасада. Но вещью. — Что-то случилось? — наконец спросил он, подходя ближе. Она повернула к нему лицо, и на секунду ей захотелось всё выплеснуть: про Ваню, про машину, про то, что она чувствует себя мёртвой внутри. Хотелось, чтобы он хоть как-то отреагировал, встряхнул её, закричал, разозлился. Хоть что-нибудь. Но она знала: не будет. Он выслушает, сделает вывод и поставит галочку. — Нет, — тихо ответила она. Артём кивнул, как будто услышал именно то, что хотел. Его ладонь легла ей на плечо, тяжёлая, собственническая. — У тебя завтра важная встреча с рекламодателями. Я дам тебе машину пораньше, — спокойно сказал он и наклонился, чтобы поцеловать её в висок. Ева застыла. Он касался её так, как человек касается мебели, которую любит за качество. В этот момент ей стало настолько мерзко, что внутри всё сжалось. Перед глазами снова вспыхнули Ванины глаза — злые, полные ненависти и боли. Его голос в машине звучал громче, чем слова мужа. — Угу, — глухо пробормотала она и отстранилась. Артём не заметил или сделал вид, что не заметил. Он пошёл в ванную, закрыв за собой дверь. Она осталась сидеть на краю кровати, сжимая руками простыню. Мир вокруг был роскошным, богатым, «идеальным». А внутри — только пустота и чёрная дыра, в которую падали все её мысли. Дом был тихим, слишком тихим. Даже тиканье часов казалось громким, раздражающим. Ева сидела так долго, что перестала чувствовать, где кончается платье, где кожа, где воздух. В голове всё ещё звучали слова Вани — его плевок в душу, его злость, его признание, что она разрушила его. И от этого было только хуже: он был прав. Словно вдруг не выдержав, она резко встала. Подол платья зацепился за край кровати, дернулся, но она не остановилась. Босиком, не включая свет, Ева вышла из спальни и пошла вниз по лестнице. Мрамор был ледяным под ступнями, будто подчеркивая — ты здесь чужая. Она прошла в гостиную. На стенах — картины за десятки тысяч долларов, на полке — дорогие вина, на столике — коллекция Артёма из кубков и редких изданий книг. Всё выглядело идеально, но всё это было не её. Ни одна вещь не имела к ней отношения. На столе стояла хрустальная ваза с букетом белых роз — подарок от партнёров Артёма. Она замерла на секунду, а потом резко смахнула вазу рукой. Звон стекла разлетелся эхом по дому, розы рассыпались по полу, лепестки прилипли к её босым ногам. Она тяжело дышала, смотрела на осколки и впервые за долгое время чувствовала хоть что-то. Не радость, не боль — ярость. Живую, горячую, рвущуюся изнутри. — Ненавижу, — прошептала она, сама не зная — к кому обращается. К себе? К Артёму? К Ване? Ко всем сразу? Она пошла на кухню, достала из бара бутылку коньяка, открутила пробку и сделала большой глоток прямо из горла. Горячая жидкость обожгла горло, глаза заслезились, но внутри стало чуть легче. Она села прямо на холодный кухонный пол, прижавшись спиной к шкафу. Платье задралось, фата сползла на плечо, и в этом было что-то почти жалкое — богатая кукла в чужом доме, запивающая пустоту коньяком. Ева сделала ещё один глоток, потом ещё. Мир начинал слегка плыть, но мысли не уходили. Перед глазами вставали сцены: Ваня, его взгляд, его слова. И Артём, бесстрастный, как статуя. Между ними — она, сломанная, потерянная. В какой-то момент она поняла, что плачет. Слёзы текли тихо, беззвучно, капали на платье, впитывались в ткань. Она уткнулась лицом в ладони и прошептала: — Я никому не нужна. Тишина дома ответила ей эхом.