Глава 3. Воспоминания

Я снова в больнице. Еще один рабочий день. Но сегодня по какой-то причине все как в тумане. Я не могу понять, какое сейчас время суток и не могу различить лица своих коллег и пациентов. Все настолько мутное, что я не могу даже увидеть свои ладони. Мне на секунду даже показалось, что я пришел вообще без вещей, ведь я не мог чувствовать ни груза сумки на своем плече, ни груз своего тела и мыслей, что переваривались в моей голове. Я мог лишь ощущать тяжесть своих грехов и пресность своих мыслей. В голове не было даже привычных помех, но была лишь вата, что пыталась выйти из моих глаз, чтобы я начал катать новые шарики. для пациентов.

***

Я снова в больнице. Еще один рабочий день. Но сегодня по какой-то причине все как в тумане. Я не могу понять, какое сейчас время суток и не могу различить лица своих коллег и пациентов. Все настолько мутное, что я не могу даже увидеть свои ладони. Мне на секунду даже показалось, что я пришел вообще без вещей, ведь я не мог чувствовать ни груза сумки на своем плече, ни груз своего тела и мыслей, что переваривались в моей голове.

И тут я внезапно узнаю, что будут оперировать не одного человека, а сразу троих за день. Я подумал, что произошла какая-то автомобильная авария или что-то такое. Такое в нашем городе не редкость, и мы уже все знаем, что нужно делать. Но правда оказалась более пугающей. На самом деле этими несчастливчиками были маленькие дети, которым нужна была операция на сердце.

Меня всегда пугала мысль о том, что кто-то будет делать операцию на таком жизненно важном органе. Осознание, что кто-то будет копаться в этих бедных и маленьких сердцах, могла напугать любого неподготовленного человека.

Во время операции я стоял и лишь подавал салфетки, чтобы вытереть кровь. Если бы мне давали монетку за каждый раз, когда я хотел упасть в обморок, то я уже смог бы сделать нехилую такую подушку, чтобы я смог упасть на нее в следующий раз. Между операциями я могу снова продезинфицировать инструменты, стол, помещение. Одного за другим выносили и заводили в палату.

Я после каждой операции считал количество использованных салфеток в распределении их по размеру. Кровь всегда в какой-то степени растворяла собой эти девственно белые салфетки. Каждая пролитая капля крови несла за собой хоть какое-то последствие.

Какого было мое удивление, когда до меня наконец, дошло, каким был итог этих операций. Из троих детей выжить смогла лишь одна девочка. Послушав врачей, я узнал, что ей нельзя будет ходить целый год.

Девочке было всего пару лет отроду. В такое время детям хочется гулять, исследовать мир и узнавать что-то новое, а не сковывать свои ноги и молча наблюдать за счастьем чужих детей. Эту девочку я уже давно в лицо знал, так как она лежала тут несколько месяцев. Первый раз операция откладывалась, так как она случайно заболела, и врачи ждали ее выздоровления. Второй раз, как мне рассказывали, другая девочка ее потянула за руку, чтобы поиграть, но наша пациентка случайно упала с кровати, тем самым сломав себе руку.

Я, конечно, понимаю, что каждый день многие люди умирают, но почему-то именно этот случай выбил меня из колеи на достаточный промежуток времени. Помню, как мутным взглядом смотрел на своих коллег, которые увозят тела этих бедных детей в морг. Я видел, как приезжали родственники этих детей и узнавали, что случилось. Мне хотелось узнать их мысли до того, как им сообщили эти новости, и после. Я видел их тревогу и вопросы в глазах насчет их детей. Я старался с ними не контактировать, чтобы не погружаться в этот туман печали.

Как будто мне этого не хватило, и меня продолжали звать и на другие операции. Однажды меня пригласили на операцию по ампутации конечности. По ее окончанию меня отправили с этими ненужными частями конструктора не опять в морг, а в совершенно другое место.

Выйдя из больницы на ватных ногах, я пришел к месту, что можно звать червоточиной в Ад. Это была яма, куда скидывался мусор, подобный тому, что был у меня на руках. Я без колебаний скинул никому уже ненужную конечность и продолжил по какой-то причине стоять здесь. Я снова начал смотреть вдаль. Еще со времен школы, когда я видел открытое пространство, то мне хотелось убежать прочь, как бездомной собаке.

***

В следующую секунду меня снова переводят в другое отделение. На этот раз это была гинекология. Я успевал встречать многих женщин на разных сроках или еще без него. Я мог нередко слышать их крики при схватках и гадать, насколько же им сейчас тяжко. Я никогда не смогу пережить такую боль за всю свою жизнь, как они переживают это в данный момент. Бывали моменты, когда меня просили присматривать за беременными и проверять их самочувствие. Я был не против. По крайней мере, это было меньшее, что я мог сделать.

Я не особо любил это отделение, потому что из-за криков во время схваток я не мог подремать в своих любимых углах, и мне приходилось идти и звать врачей. А те, в свою очередь еще и не особо торопились выполнять свою работу или хотя бы, как я, делать вид бурной деятельности. Меня всегда терзал эти крики, и я мог изредка слышать их даже сквозь свой сон. Как будильник. Такие звуки не то что нового живого человека могут на этот свет призвать, но и мертвого воскресить. Так же в этом отделении я не мог своровать ни грамма хлеба. Беременным он был нужнее. Я вместо этого шел клянчить хлеб в других отделениях.

И вот, наконец, наступали роды. Вроде все должно пройти хорошо, верно? Все ждали здорового ребенка, счастливую мать, радостных родственников и друзей. Вот-вот скажут вес и рост ребенка. Через несколько дней женщина с новым титулом "мать" выйдет из этого здания, и все будут радоваться новой душе, появившейся на этом свете.

Как бы не так.

Ребенок родился. Он начинает дышать, плакать, двигаться. Его руки тянутся, чтобы начать исследовать этот мир, а глаза еще ожидают свой момент, когда смогут встретиться с новым окружением. Но он родился намного раньше срока. Не на пару дней, а, скажем так, пару недель или месяцев. Таких детей, конечно, можно выхаживать в определенных учреждениях, чтобы они были доношенными и здоровыми, чтобы продолжить жить прекрасной жизнью. Но не в нашем случае.

Мне отдавали этого ребенка, как будто он был моим, и приказывали избавиться от него. Я, молча, держа этого мокрого и плачущего ребенка, шел в какое-то укромное место, доставал ведро, куда наливал воду, и начинал топить это несчастное существо, как котенка. Это жестоко? Возможно. Но такие дети все равно долго не живут, так что нам приходилось сразу давать им быструю смерь. Мне приходилось.

И вот я снова с этим мокрым, но уже тихим грузом иду к этой злосчастной яме и скидываю туда этого ребенка. Мать, наверное, еще не отошла от всего болевого шока и в глаза не видела свое создание, как оно уже не прожило и часу времени. В такие моменты мне хочется сжечь напалмом эту бесконечно голодную яму, чтобы больше никто не смог к ней подойти. Я в таких ситуациях всегда думаю о типичных размышлениях насчет жизни и смерти.

Стоит ли моя жизнь чего-то? Стоит ли мне в этой жизни чего-то добиваться Или я просто слоняющийся по округе бедный котенок, которого скоро утопят огромные и страшные руки? Никто никогда даже не задумывается о том, могу ли эти руки быть тёплыми и мягкими. Все думают только о предстоящей холодной воде. что пробирает до костей и заполняет твои легкие.

Я возвращаюсь в кабинет, где собираются все жители этого безумного места. Я снова сажусь на старый стул и смотрю в старый телевизор, от которого я даже с такого расстояния мог чувствовать, как мои волосы магнитятся к экрану. Я уже не слушал, о чем говорят здешние старушки, и лишь смотрел куда-то в пустоту, погружаясь в пучину размышлений. Мне хотелось попросить у врачей какие-то лекарства, чтобы перестать здраво мыслить и прекратить нагружать свой мозг бесконечным потоком мыслей.

Вскоре я даже не мог полностью осознавать, где я нахожусь. Снова в операционной? Или меня снова отправили присматривать за кем-то? Может, опять кого-то привезли в неотложное отделение посреди ночи? Может, это меня должны уже привезти? Иногда мне кажется, что я застрял во временной петле. Каждый день происходит по одному сценарию, и каждый следует своей безмолвной роли. Мне хочется лишь взять хирургический скальпель и порезать эти нитки кукловода, чтобы сбежать из этого проклятого места. Вот только я не хирург и не имею права брать эти вещи, кроме как продезинфицировать их. Это и моя работа.

Стирать все пыльные следы нашей страшной работы.