Фольклор, квашня и чай с малиной

Проснувшись после тёмного бессмысленного кошмара, Артём сел, свесив ноги с кровати, и тут же схватился за поясницу. «Вот уж старость не радость, ― посетовал студент третьекурсник, массируя спину где-то в районе почки. ― Что ж, природой нам заложено дожить до двадцати пяти, размножиться и умереть, ― продолжал нудеть он, ― а мы со своей цивилизацией ещё пятьдесят лет медленно разлагаемся. Дефектный организм!» Кряхтя и вздыхая, как старый дед, Артём поднялся с кровати и поплёлся на кухню, шаркая по полу так, чтобы соседям снизу тоже жизнь мёдом не казалась. ― Ма-а-ам, ― заискивающе протянул он, ― где там твой почечный чай? Мать резала овощи. Услышав жалобы сына, она всплеснула руками так эмоционально, что нож полетел в одну сторону, а кружки огурцов и дольки помидоров в другую. ― А что случилось?! ― мать сразу перешла на пилящие интонации. ― Не то почки стреляют, не то печень отваливается, ― вздохнул Артём. ― Тьфу! ― мать схватилась за нож и принялась нарезать овощи с особой яростью. ― Сидишь за компьютером, скрючился, как креветка, вот тебе и «почки стреляют»! Не поможет тебе чай! Зарядку делать надо! Сходи, хоть, на улицу проветрись! ― под свою любимую пластинку мать перешла к кабачкам и принялась крошить их в труху. ― Надо ж было кубиками! ― с досады она хлопнула ладонью по столу. ― Смотри, что из-за тебя, оболтуса, наделала! Словесные оплеухи матери подействовали лучше любых лекарств. ― Ладно, ма, я поехал, ― Артём попятился из кухни. ― Куда? ― тут же напряглась мать, будто секунду назад не хотела выпроводить сына. ― В Ващёвку. ― Какую ещё Ващёвку? ― Ну, летняя практика же начинается, фольклор собирать надо. ― А в Москве фольклор собирать нельзя?! ― возмутилась мать. ― Я тебе сама такой фольклор расскажу! Про отца твоего, молодца, который за хлебом ушёл! Про свекровку-змеюку! Про тебя ― дитятку ненаглядную! Как растила! Как последнюю копейку на твои кружки несла! Как пороги обивала. И всё бестолку! Еле на бюджет поступил! Сидит за компьютером весь день! А теперь меня на старости лет бросает! За двадцать с хвостиком лет Артём так и не научился понимать маму. Под её крики и причитания он вернулся в комнату, побросал самое необходимое в рюкзак и пошёл в прихожую. Практика вообще-то начиналась через неделю, но последние дни в доме стало совсем не выносимо. ― А бутербродики? ― мать, легкая на помине, нарисовалась в проходе. ― Обойдусь, ― буркнул Артём, обувая кроссовки. Мать подошла сзади, беспардонно расстегнула рюкзак и силой впихнула контейнер. Артём, сдерживая мат, выбежал в подъезд, едва не хлопнув дверью. ― Ну, весь в отца! ― звучал в след ехидный голос матери.

***

Если бы в гестапо знали о Вщёвском автобусе, они бы сделали поездку на нём обязательной пыткой. Этот самый автобус, судя по состоянию, во времена немцев и начал ходить между Москвой и селом, чудом пережив все бомбёжки. На выходе шатающийся, как после шторма, Артём ещё и угодил в коровью какашку: жирную, едва затянувшийся корочкой. Кроссовок утонул почти полностью. Размазывая говно по грунтовке, Артём поплёлся в сторону деревни. По пути он, встречая местных, спрашивал, согласны ли те дать интервью или рассказать какие-нибудь истории. Сельские недоверчиво хмурились, качали головой, ссылались на занятость и спешили убраться подальше. Артём уже подошёл к нужному дому и решил, что сегодня ему ничего не светит, но вдруг он услышал женские голоса. Две тётушки на противоположной стороне улицы о чём-то громко спорили. ― Чапай, чапай отсюда! ― тонкая женщина, широко раскинув руки, прогоняла вторую, словно назойливую курицу. ― Ну, свидимся, Семённа, ― беззлобно улыбнулась толстушка. ― Покалякаем ещё с тобой. ― Да что б тебя пёс ехал! ― худощавая поспешила скрыться за калиткой. «Покалякаем, чапай, пёс ехал», ― Артём, прислушиваясь к разговору, делал заметки в телефоне. ― Эй, Касатик! ― толстушка поспешила перейти дорогу. ― Чьих будешь? ― Ничьих, ― машинально ответил Артём. ― Студент я, фольклор собираю. ― Чегось? ― Сказки, бабуль, сказки. Толстушка прямо просияла. Её круглые щёки, свисающие, как опара с краёв кастрюли, расползлись довольной улыбкой кота Леопольда. ― Сказок я знаю уйму, приходи только на чай.

***

Заселившись в дом одной недавно умершей старушки, Артём поспешил в гости к бабе Глаше, той самой толстушке, что обещала рассказать сказки. Пройдя вниз по улице, туда, откуда он заходил в село после автобуса, Артём нашёл нужные ворота и палисадник, усаженный мальвами, люпинами и колокольчиками. Баба Глаша, ожидая гостя, заранее открыла двери, так что Артём вошёл без стука и, минуя сени с узким коридором, попал на кухню. Здесь пахло спелыми ягодами, подсолнечным маслом и пивным ароматом забродившего теста. Тут же суетилась бабуля: посыпала мукой стол, стелила пергамент на противни, наливала чай, раскладывала малину по стеклянным креманкам и посыпала ягоды сахаром. Баба Глаша была столь проворна на крохотной кухне, что казалось, у неё было десять рук, а грузное тело будто само поджималось, избегая углов и открытых дверок. Жестом руки, бабушка пригласила Артёма сесть во главе стола, а сама на противоположной стороне занялась пирожками. ― Жила у нас в Ващёвке одна красавица-девка, ― сразу перешла к делу Глаша. ― Ладная, статная, мастерица на все руки, да больно гордая… Жар от духовки так разморил Артёма, что тот начал клевать носом. ― В те времена Батюшка-Леший защищал село. И все люди, коль нужна им была какая помощь: ребенок захворал у них иль скотина, иль урожай не родится, иль другое дело не спорится ― все к Батюшке шли, зерно ему несли, молоко, мясо… И Батюшка помогал… Широко зевнув, Артём отхлебнул чаю и закусил малиной, чтобы немного взбодриться. ― Только гордячка эта сама справлялась. И всё у неё так ладно, так гладко в жизни выходило, что люди диву давались: «Как же это у тебя без Батюшки жить получается?». Красавица только улыбалась да нос задирала: «Своим умом живу». ― Не понял, бабуль? ― промямлил Артём, протирая глаза. ― Таааа, кто ж её разберёт? Говорит: «У меня всё как у вас, да я молчу и работаю». И мужа гордеца себе под стать нашла. Недолюбливали их в селе, выдавили на край деревни, поближе к лесу… Глаша замолчала. Артём резко оторвал голову от стола, поняв, что задремал. ― Так что там дальше? ― Мужа на войну забрали, а гордячка та с детьми захворала. Очень она боялась с мужем не попрощаться. И когда уже ничего не помогло, собрала всех коз со своего хозяйства, да на все деньги у сельских купила ещё рогатых, повела всё стадо в лес да порезала. ― Жесть… ― у Артёма даже ягода изо рта выпала. ― И явился перед ней Батюшка. Похвалил за богатую жертву, спросил, чего красавица желает. Та рассказала свою беду и свои чаяния. Батюшка рассудил так: «Дары ты мне принесла хорошие, и быть тебе за это козой целый век. И коли я пожелаю носить шкуру звериную внукам твоим и их внукам и так будет до конца времён и до конца этого леса». Вернулся муж с войны, а дом пустой, детей забрали добрые люди, и только коза одна его встречает. ― А в чём мораль? ― спросил Артём, проморгавшись. ― Кака така мораль? ― В чём урок? За что девушку наказали? Она ж покорилась? ― А у сказки должен быть урок? ― пожала плечами Глаша. ― Что-то ты совсем смурной. Пристал, небось, с дороги? А я, дура старая, тебя держу! ― бабушка нахмурилась и покачала головой. ― На вот пирожки собой, выспись дома, да приходи завтра. ― Обязательно приду, ― кивнул Артём, поднимаясь из-за стола. ― Пирожков не надо, неловко мне. ― Бери-бери, ― бабуля всучила ему в руки узелок. ― Ты мне за это поможешь по хозяйству. Запах свежеиспечённого теста и сладкой малины действительно будили аппетит. ― Раз не задаром, так можно и взять, ― согласился Артём. Поблагодарив бабушку, он поспешил домой. Спать хотелось страшно.

***

Сон был муторный, тёмный, не приносящий отдыха. Артём открывал глаза в полудрёме, ворочался на непривычном месте, утопал в мороке и снова просыпался. Очнувшись уже в который раз, Артём засёк в комнате какое-то шевеление. Одной рукой он схватил телефон с прикроватной тумбочки и включил фонарик, в другую взял балясину, которую сам же из вырвал из штакетника и положил у изголовья кровати, как раз на случай незваных гостей. Осветив каждый угол в доме, Артём проверил засов на входной двери и шпингалеты на окнах, после чего отправился спать, списав чужое присутствие на полусонное видение. Только он взбил подушку и улёгся поудобнее, отвернувшись к стене, как по спине побежали мурашки. Сзади кто-то громко дышал. Артём обернулся. В паре сантиметрах от его носа зависло лицо: старушечье с двумя бездонными провалами вместо глаз и гнилозубым ртом, раззявленным, как пасть Харибды. В этом дементоре Артём признал черты бабы Глаши… ― Ох, ё-ё-ё… ― дрожащим голосом проблеял он и натянул одеяло на голову, будто это могло помочь. Артём вскочил с кровати, откидывая одело. «Ну и приснится же!» ― замотал головой он. Умудрившись завернуться в одеяло, как в кокон, Артём едва не задохнулся. Так что не удивительно, что всю ночь его преследовали кошмары. Пару часов до восхода Артём, наконец, забылся добрым сном. С первым лучом запели петухи.

***

К полудню, кое-как раздуплившись, Артём сполз с дивана. Наскоро умывшись и закинув в себя пару бутербродов и пирожок с малиной, он засобирался к бабе Глаше. В сенях он почуял жар и запах выпечки. Бабуля и на этот раз стояла у плиты, пекла блины сразу на трёх сковородах и помешивала розовый кисель, побулькивающий на медленном огне. ― А вот и Касатик мой пожаловал, ― улыбнулась Глаша от уха до уха. ― Съешь блинчик? «Зубы у неё и правда стёртые и редкие, будто старый забор, ― машинально отметил Артём. ― Впрочем, как у любой бабульки, но не гнилые, не чёрные». Он вежливо отказался от еды. Бессонная ночь хорошему аппетиту не способствовала. Бутерброды и те кирпичом лежали в желудке. Тогда баба Глаша вручила ему литровую банку. ― Пойди на огород, значит, колорада пособирай с помидоров да с картошки, а там уж проголодаешься. ― Так может, лучше этого вашего колорада потравить? ― осторожно спросил Артём. ― Ой, Чур меня! ― всплеснула руками Глаша. ― И самим этой дрянью потравиться? Поняв, что бесполезно спорить с аргументами уровня его матери, Артём, смиренно опустив голову, поплёлся на огород. Жуков он с детства терпеть не мог особенно этих красных, ещё мягкотелых, кожистых личинок, горячих и липких на ощупь. Таких на каждом стебле сидело по несколько штук. А с внутренней стороны листа находились кладки крохотных жёлтых яиц. Их оставалось только давить, пачкая ладони едким соком. Жуки и личинки воняли так, что Артём понимал, почему ни одна птица не желала клевать эту мразь. Солнце вошло в зенит, банка не наполнилась даже на треть, Артём едва сдерживал рвотные позывы. Голова кружилась и грелась под прямыми лучами. Стрекот насекомых вводил его закипающий мозг в какой-то психоделичный транс. Артём резко встал. На подёрнутом прозрачным маревом горизонте замаячило грузное тело. Огород завертелся. Картофель поменялся местами с небом. Всё потемнело. Когда Артём открыл глаза, над ним уже с ласковой улыбкой сидела Глаша. ― Не беспокойтесь, я нормально… ― еле слышно произнёс Артём. Бабуля сощурилась, словно довольный кот, и улыбнулась ещё шире. Её рот растянулся так широко, что щёки треснули. Буквально. Обнажив зубы-гнилые пеньки и бездонную крутящую черноту в пасти. Артём было отшатнулся в ужасе, но свет погас. Раскат грома привёл его в чувства. Духота подняла влагу с земли и пригнала в село грозу. На лоб упали дождевые капли и на этом дождь ― всё. Гром и молния только зря сотрясали небо. Артём поднял банку с земли, понял, что почти все жуки расползлись. С понурым видом он пошёл сдаваться Глаше. Бабуля только покачала головой, пожалела «городского немоща» и всучила узелок с блинами «на вечерю». ― Отработаешь, лук в сарае будешь перебирать, чай, в тенёчке не уморит. Краснеющий от стыда Артём принял гостинца и, не помня себя от усталости, поволочился домой.

***

Кошмар одолел, стоило только упасть на кровать. Зловонная бабушачья пасть опять висела перед лицом Артёма и всасывала в себя воздух. Вместе с ним уходили и силы. Невозможно было пошевелиться или закричать. Дыханье спёрло, а сердце колотилось в где-то в ушах. С трудом выдавив жалобный стон, Артём, наконец, открыл глаза. Бабка никуда не делась. Артём протёр веки, проморгался и ущипнул себя. Глаша стояла по среди его комнаты в одной тонкой сорочке на бретелях. Её грудь вывалилась и подрагивала при каждом вздохе, словно только что подошедшее тесто. Артём было потянулся к балясине, но присмотрелся к бабке. Её лицо было: рыхлым, обвисшим, морщинистым, но обычным старушечьим. ― Баба Глаша-а-а, ― тихонько позвал Артём. Тишина. Тогда он подкрался ближе и осторожно ткнул старушку балясиной в плечо. ― Баб Глаш! Та вздрогнула и открыла глаза. Растерянно осмотревшись, бабушка стыдливо прикрылась руками и начала хныкать, как ребёнок. ― Где это я? ― всхлипывая, спросила Глаша. ― У меня дома, ― раздражённо пояснил Артём. ― А ты кто? ― удивилась бабушка. ― Артём, не помните меня? Студент. На практику приехал. Взгляд Глаши стал стеклянным, она ушла в себя и не возвращалась примерно с минуту. ― Тёмочка… ― наконец выдала бабуля. ― А как же я… Ох, прости меня, Касатик, опять разум помутился. ― Вспомнили, наконец. ― Вспомнила. ― Домой сами дойдёте? ― Дойду. Артём схватил бабулю под локоть и выпроводил за калитку, в чём та была ― босой и в одной ночнушке. «Ну нахуй», ― он схватился за голову, как только бабка скрылась за воротами. Забежав в дом, Артём включил свет в каждой комнате, наскоро побросал вещи в рюкзак и, на ходу обувая кроссовки, побежал к автобусной остановке. Небо на востоке уже просветлело. Заорал первый петух. Это значило, что через час полтора пойдёт автобус до райцентра. Нервно расхаживая вокруг остановки, Артём, наконец, дождался спасения.

***

Упав на пыльное кресло, обшитое жёлто-коричневой тканью, Артём прислонился лбом к окну и мгновенно вырубился, несмотря на жесткое сиденье и неудобный подголовник. Правда сон был прерван попаданием колеса в очередную яму в асфальте. Автобус подпрыгнул, а вместе с ним подпрыгнули и все пассажиры. Артём, больно ударившись о стекло, проснулся. Солнце уже вышло и осветило золотые поля озимой пшеницы, а может и яровой, а может это вообще был ячмень или рожь… Да хоть подсолнечник! Артёму, если честно, было плевать на пасторальную картинку за окном, а описания природы уже сидели в печёнках. Хотелось только поспать, и чтобы все, наконец, отъебались от него. ― Чай, не дрова везёт, ― посетовала старушка на соседнем кресле. Артём вздрогнул, услышав знакомые интонации, и повернул голову. По правую руку от него сидела баба Глаша собственной персоной. ― А вы? Когда… — только и промямлил Артём. ― Так за лесочком у меня остановка, ― дружелюбно пояснила бабуля, будто забыв, как её босую выставили из дома. ― В город вот перебираюсь. ― В город? Глаша задорно рассмеялась. ― Да вот так мы с тобой слепились в один ком. Представляешь? Артём вскочил с места. ― Остановите! ― заорал он и бросился к выходу. ― Останови, блять! Кому сказал?! Под заливистый смех бабки и сапожную ругань водителя, Артём вывалился из автобуса, забыв вещи. Благо нашёлся добрый пассажир, что выбросил его рюкзак из окна уезжающего автобуса. ― Лови, ебаклак! ― ещё долго разносилась эхом по полям. Закинув рюкзак на плечо, Артём пошёл по дороге куда глаза глядят. Даже не поняв, когда свернул не в ту сторону, он окончательно заблудился.

***

Побродив по злоебучим золотым полям примерно с час, Артём вышел к лесу. Там же на опушке маячил бревенчатый дом. Дорожка тут сворачивала в другую строну. «Плевать», ― решил Артём и побрёл напролом. Кое-как продравшись через бурьян, он вышел к аккуратной лужайке перед домом и постучал в калитку. Очнулся Артём от того, что на ухо кто-то фыркал и дышал, словно ёж. Щёк и губ касалось нечто влажно и горячее. Глупо хихикнув, Артём открыл глаза и увидел перед собой два жёлтых «блюдца» с прямоугольными зрачками, шерстяную рыжую морду, увенчанную рогами, и розовый, будто кошачий, нос, тычущийся ему в лицо. Артём вяло замотал головой, пытаясь уклониться от козьих поцелуев, но сил еле хватало, чтобы держаться в сознании. ― Зинаида! ― послышался строгий мужской голос. ― Не балуй! Коза стыдливо попятилась назад, а на свет вышел седой бородатый мужчина, не столько старый, сколько запущенный на вид. ― Как же тебя сюда занесло, парень? ― удивлённо покачал головой дед. ― А-а-а, понял, ― сам же не дал вставить и слова он, ― на Квашню напоролся, бедолага. Ну ка, Зина, подсоби. Дед закинул руку Артёма себе на плечо, а коза, упираясь рогами то в бок, то в тощий студенческий зад, помогла принять ровное положение. Усилиями деда, козы и самого, едва волочащего ноги, Артёма, все трое добрались до порога. Зинка первая забежала в комнату, по-хозяйски запрыгнула на кровать и принялась скакать на перине, взбивая её копытами. На ставшую воздушной постель дед уложил Артёма и пошёл ставить чайник. Зинка уходить не собиралась, так что увалилась на соседнюю подушку и зафырчала на ухо. Так Артём и познакомился с Савелием Санычем, а в народе просто Сычом.

***

— Это всё мой чай на особых травах, ― горделиво поглаживал бороду дед. ― Мёртвого из под земли подымет, а ветку сухую в землю воткнёшь, чайком волшебным прильёшь ― на следующий день зацветёт, ― шутливо сощурился Сыч. Артём сидел, свесив ноги с кровати. Дед сидел напротив. Их разделял столик, на скорую руку состряпанный из табуретки. Зина крутилась рядом, тыкаясь носом в ноги и воруя из хрустальных советских вазочек плюшки и ягоды. ― Шпашибо, Шавелий Шаныч, ― едва оживший Артём принялся благодарить деда даже не прожевав плюшку. ― Чаем запивай, не то подавишься, ― предупредил Сыч. ― Угу-м, ― отозвался Артём. ― А как… ― он замолк, отпивая чай со вкусом мяты, малины и каких-то неведомых трав. ― А что вы про квашню какую-то говорили? ― Глаша она себя зовёт, ― объяснил Сыч, ― а мы её в глаза и за глаза ― Квашнёй. ― А пошему так? ― наивно заморгал Артём, целиком запихивая в рот плюшку. ― Да-к, погань болотная, ― брезгливо поморщил нос Сыч. ― В деревне у неё нет родственников. Никто не знал её отца или мать, но как будто Квашня была тут всегда. Ещё мой дед мне сказывал, а ему его дед, что выдался раз на селе неурожайный год. Собрались тогда всем миром, наскребли по закромам последнее зерно, смололи в муку да отнесли Лешему. Тот пошёл на болота, нашёл пень от векового дуба, выдолбил из него труху, засыпал в «дежу» муку, поплевал туда три раза по три раза, смешал всё с болотной водицей, да замесил Квашню. Так она в селе и появилась. И нам с Зинкой крови попила в своё время. Да, Зин, ― Савелий Саныч грустно вздохнул и ласково почесал козу за ушком. ― И она от неурожая спасла? ― уточнил Артём. ― А как она от неурожая спасёт? Поселилась у нас и давай жировать. А людей в тот год много померло. Одной Квашне всё не почём было ходила аж лоснилась. ― Не понял, ― почесал затылок Артём, ― а в чём справедливость? ― Ну, вроде как следующий год хорошим был, спасибо Лешему, а мог бы и опять мор наслать. ― Понятно, ― вздохнул Артём, хотя понятно не было. ― А я как с Квашнёй связан? ― Да кто её разберёт, мы её гоним от греха подальше, а ты, недотёпа, попался, ― вздохнул Сыч. ― Раз прилипла к тебе Квашня, то всё ― не отцепится. ― Что и в город не убежать?! От испуга Артём даже взбодрился. ― Видимо, ― пожал плечами Сыч, ― у тебя, как вижу, не получилось. ― Как же быть? ― удручённо спросил Артём. ― Средство есть, ― крякнув по-старчески, Сыч поднялся из-за «столика», подошёл к комоду, вытащил что-то из вазы, стоящей на кружевной салфетке, и вернулся. — Вот, ― дед поставил какую-то ветку, прямо в чай Артёма, ― можжевельник! Сослуживец из Карелии прислал вместе с сушеной клюквой. ― И как мне ветка поможет? ― Молодёжь, ― устало вздохнул Сыч, ― ничему не учатся. ― У их коренных народов это оберег, как у нас полынь. Для верности их смешай. Полынь у меня в сарае из сена надёргаешь. Где полынь, а где пижма, хоть, отличишь? ― Ну, э-э-э. Ещё раз обругав молодёжь, Сыч повёл Артема на скотный двор, перебрал сено в яслях и собрал букет полыни. Её вместе с можжевельником следовало зажечь на болотах и окурить тот самый пень, из которого родилась Квашня. Пень похожий как раз на болотах был. По словам Сыча, местные по старой привычке тайком клали в него требы Лешему. Брезгливо сплюнув после упоминания нечисти, Савелий Саныч нарисовал Артёму дорогу угольком на старой дощечке. ― Проще способа нет? Артём с сомнением разглядывал «веник» в своих руках. ― В церковь сходить, свечку поставить, молитву почитать, ― почесал затылок Сыч, ― а место поганое святой водой окропить бы. Да только батюшки у нас опять нет. ― Опять? ― Ага, сюда только неугодных ссылают, а они то вешаются, то спиваются. Толкового один раз послали, так он, не доезжая до Ващёвки шесть километров, плюнул, сказал, что спасать тут некого, развернулся да уехал восвояси. ― Сыч почесал бороду и продолжил. ― Ну, а я советский человек, атеист, диалектический материалист и религиозных символов в доме не держу. «Чем чёрт не шутит?» ― поняв, что выбора у него никакого, Артём со священным веником на перевес направился в сторону леса.

***

Сыч говорил, что до нужного места идти всего ничего, но солнце клонилось к закату, а болотом и не пахло в прямом смысле. Не то дед нарисовал неточную карту, не то Артём и впрямь ебаклак. Дорожка вновь раздвоилась. На этот раз Артём свернул в право. Он забил на все ориентиры и просто шёл, куда глаза глядят. И всё время его встречали непроходимые заросли тёрна, ежевика цеплялась за штанины, ветки хлестали по лицу и норовили выколоть глаз. Птицы верещали тревожно, будто кто-то разорял их гнёзда. Уши закладывало отчаянным щебетом. А когда лес смолкал, где-то вдалеке слышался шум лошадиных копыт. Страх и паника всё больше владели Артёмом. Он уже готов был выть от бессилия, как вдруг за деревом мелькнул подол белого платья. Обойдя вековой дуб, Артём увидел девушку с лукошком, занятую кустом малины. ― Здравствуйте, а Ващёвка далеко?! Девушка повернулась, сверкнула строгими зелёными глазами и приложила палец к губам. ― Не шуми в лесу, пришлый, ― предупредила она. ― Ващёвка-то недалеко, да ты не выйдешь. ― Как так?! ― громко удивился Артём, на что получил ещё один испепеляющий взгляд. ― Ты, видно, зерна не посыпал перед тем, как в лес пойти и даже позволения не испросил, ― объяснила девушка, качая головой. ― И что же делать? ― уже тише поинтересовался Артём. ― Зерна у меня нет, и разрешения спрашивать не хочу. ― Ну есть способ, ― кокетливо приложила палец к губам девушка. ― Одежду наизнанку выверни. ― Ага. Спасибо, ― кивнул Артём и от чего-то замер. Девушка тоже уходить не собиралась и настырно пялилась, будто не против посмотреть на обнажёнку. Артём раздеваться перед незнакомкой не хотел. Махнув рукой на прощание, он неловко попятился, зашёл за широкий дуб и переоделся. В это время девушка, вероятно, ушла по своим делам. Тут же лес будто прояснился, заросли поредели, птицы успокоились, появились ориентиры, о которых говорил Сыч. Вскоре запахло сыростью, тиной и гнилой водой. Тропка привела к болоту, а нужный пень стоял на виду. Внутри его полого чрева, перемазанного чем-то бурым, лежало зерно. Солнце садилось, а Сыч наказывал успеть до темна. Артём поспешил поджечь полынь и можжевельник. Зачадило. Не представляя, как происходит это самое окуривание, Артём просто ходил вокруг пня, стараясь задымить его полость. ― Что же ты делаешь, Касатик, ― послышалось за спиной. ― Пощади старушку, ты же крещённый… Артём обернулся. Прямо из болота к нему ползла Квашня. Вся какая-то заплывшая, она приближалась, теряя вес и оставляя куски белой пышной кожи на низком кустарнике. Квашня таяла на глазах, превращаясь в бесформенную тягучую массу. ― А ты бы меня пощадила? ― прорычал Артём, от злости уже не удивляющийся ничему. ― Грех на душу берёшь… Артём бросил горящие травы в жерло пня, и от Квашни осталась только лужа жидкого перебродившего теста. Облегчённо вздохнув, Артём поспешил найти тропку, чтобы, наконец, отправится домой. Солнце уже зашло. Телефон сел. Тропка затерялась. Над болотом взошла луна. Запели лягушки. И от чего-то на сердце так защемило, так съёжилось. В желудке неприятно защекотало. Тропка нашлась. И вторая рядом. «Блять, ― только и успел подумать Артём, ― не было второй». Тело пронзила боль. Последнее, что он услышал ― треск собственных костей и глухой звук, рвущийся плоти. Из его груди выросли ветви. Капли крови, словно почки, застыли на тонких прутиках. Взор Артёма померк.

***

Резким движением Леший сбросил с руки-плети тело городского недоумка и стряхнул кровь. Кора осыпалась на землю, и Леший принял человеческий вид. Тут же к нему потянулись травы, сплетаясь в одежду и шляпу и узкими полями. Надвинув гречневик пониже, Леший подошел к мучной луже. Поплевав в неё три раза по три, подождал, пока тесто соберется в единый ком, и придал ему форму женского тела так искусно, как умел. Туша с тремя подбородками, необъятным животом и грудями-арбузами, шатаясь на пока ещё мягких ногах, подняла с земли цветастый халат размером с простынь и накинула его на плечи. ― Спасибо, Батюшка, ― рассыпаясь в благодарностях, Квашня упала в ноги к Лешему. Леший, благосклонно кивнув, сорвал широкий круглый лист белокопытника и подошёл к пню. Листом, он брезгливо взял пучок полыни и бросил под ноги. Земля расступилась и поглотила противные нутру Лешего травы. ― А в этот раз было близко, ― Леший покосился на труп Артёма, ― успел бы до заката… ― Не вы, Батюшка, так кто другой, ― заверила Квашня. ― Ты не заговаривайся, ― по отечески строго предупредил Леший, ― а подмечай. Одежда шиворот-навыворот и полынь принёс… ― И ещё другую дрянь… Воню-ю-ю-чую, ― слёзно заныла Квашня. ― Этот сам додуматься не мог, ― заключил Леший. ― Подсказали? ― Подсказали, ― согласился Леший. ― Догадываешься кто? ― Русалка тут всё околачивалась, ― сразу начала ябедничать Квашня. ― Хм-ф… Ну и что как русалка, ― махнул рукой Леший. ― К Сычу иди на двор, пусть внучку вызывает. Скажешь: «Пришла пора». Внучку то видела? ― Видела, ― кивнула Квашня, ― два лета назад бегала тут рыженькая. — А у меня как раз лисья шкурка завалялась: гладкая, с пушистым хвостом. Пусть девка к этому месту приходит за подарком. ― Леший задумался, а после ухмыльнулся, ― Зинке отдельно нашепчи: «Коль три дня продержится девка, так будет свободна, а нет…» ― А она не продержится? ― Не продержится, ― уверенно заявил Леший. ― С этим косипором-то. Ну всё, спеши к Сычу. ― А с русалкой что делать? ― со слащавой улыбочкой и поддельным беспокойством спросила Квашня. ― Не твоего ума дело, ― резко ответил Леший. Квашня, охая и причитая, поползла в сторону двора Сыча. Подождав, когда чересчур услужливая помощница скроется из виду, Леший направился к реке. Туда, где росла ива, под ветвями которой так любила прятаться строптивая русалка Рита.