Глава 12. Испытание на прочность

      Стеклянная дверь «Tentazione» с тихим звуком отъехала в сторону, впуская Луку внутрь. Он намеренно задержался на двадцать минут, желая застать новоиспечённого менеджера если не в панике, то хотя бы в лёгком раздражении от вынужденного ожидания. Однако вместо этого его встретила картина, заставившая скептическую ухмылку на мгновение дрогнуть.              Зал был погружён в полумрак, но барная стойка, освещённая мягкой подсветкой, выглядела словно островок порядка. Марселла стояла спиной ко входу, оперевшись бедром о полированную поверхность. В одной руке она держала планшет, в другой — карандаш, которым делала пометки в libro mastro. Бармен, Амадео, чьё имя Лука с трудом вспоминал сам, внимательно слушал её, кивая. Со стороны это выглядело так, будто она работает здесь уже недели, а не появилась впервые сегодня утром.              —… и сместим заказ на среду, поставщик «Fratelli Sanguinetti» для вин категории «DOCG» ненадёжен, — её голос был ровным, деловым, без намёка на светскую любезность. — У «CertiVino» дороже на семь процентов, но доставка на день раньше, нет проблем с сертификатами, и они выставляют reverse charge, что сэкономит нам время на бухгалтерию.              Амадео, поймав взгляд Луки, слегка напрягся и выпрямился. Марселла, заметив это, обернулась. Её взгляд скользнул по Луке, оценивающе, без тени смущения или подобострастия, но тут же вернулся к бармену.              — Спасибо, Амадео. Я ещё посмотрю винную карту, — она закрыла книгу и отложила её в сторону, лишь затем полностью повернувшись к Луке.              Мужчина медленно подошёл, кивнув бармену. Амадео, уже наученный, тут же налил виски и пододвинул его к Луке. Мужчина взял бокал, и не глядя на часы, сказал:              — Семь двадцать. Я думал, ты собиралась опоздать.              Марселла сделала удивлённое лицо. Её зелёные глаза блеснули насмешкой.              — Технически, я своё слово сдержала. Однако к вашему приходу, успела ознакомиться с документами и составить план работ. Надеюсь, вы не слишком переживаете.              Лука усмехнулся, отхлебнув виски.              — Переживаю? — спросил он, слегка прищурив глаза.              — Стакан виски в восемь утра – либо вы законченный алкоголик, либо пытаетесь заглушить лёгкое беспокойство. Я предпочту склониться ко второму, — она повернула голову, и медная прядь выскользнула из небрежного пучка. — Боялись, что я не приду и вам придётся нанимать кого-то… послушнее?              — Я боялся, что ты придёшь вовремя и испортишь мне всё утро, — парировал Лука, отставляя бокал. Он встал и медленно начал обходить Марселлу. — Ну что, Вилланио? Показывай свои графики и отчёты. Убеди меня, что вчерашнее решение было верным.              Марселла повернула к нему голову, при этом, не двинувшись телом — она оставалась неподвижной осью, центром своей вселенной, вокруг которой он выписывал круги.              — Я уже это сделала. Вчера вы меня наняли. Сейчас решается лишь один вопрос: насколько вы готовы к тому, что я буду делать эту работу так, как считаю нужным.              Лука остановился перед Марселлой, вторгаясь в личное пространство. Он был выше, массивнее, но девушка не отступила ни на сантиметр, лишь слегка запрокинула голову, чтобы встретить его взгляд.              — По-своему? — его голос стал тише. — Ты хотела сказать, что будешь делать так, как скажу я.              Губы девушки тронула лёгкая, почти невидимая улыбка, но глаза оставались холодными и ясными.              — Конечно-конечно. Я просто сделаю так, что вы скажете именно то, что я уже решила сделать. Считайте это экономией вашего времени и моих нервных клеток.              Лука развернулся и, усмехнувшись, прошёл к ближайшему столику.              — Ладно. Первое задание. Уволить бармена.              Марселла даже бровью не повела. Лишь бросила короткий, оценивающий взгляд на Амадео, который замер у стойки, стараясь делать вид, что не слышит этот разговор.              — Потому что? — её голос был спокоен.              — Потому что я так сказал, — ответил Лука, бросая ей вызов.              Проверка на послушание. Готовность слепо следовать приказу.              Марселла медленно покачала головой.              — Непродуктивно. Он неплох, знает ассортимент, но недостаточно быстр. Я поговорю с ним. Если через два дня, к открытию, его скорость и точность не вырастут минимум на тридцать процентов – он сам уйдёт, сославшись на профессиональное несоответствие. И нам не придётся платить выходное пособие. Это выгоднее.              — Два дня, — хрипло бросил он, направляясь к выходу, и скрывая вновь зарождающуюся ухмылку. — Я вернусь через несколько дней чтобы увидеть прогресс.              Марселла лишь кивнула, уже возвращаясь к планшету, как будто его уход был лишь мелкой помехой в расписании.              — Не сомневайтесь, синьор Бернарди. Всё будет сделано.              Дверь за его спиной закрылась с тихим шипением. Лука замер на пороге, и утренний свет немедленно устремился к его обуви. Мужчина посмотрел вниз, на яркое пятно, едва задевающее носок.              «Упёртая дура. Толку от её ума, если смеет начальству перечить? Надо бы исправить», — констатировал он про себя, сгладив ладонями складки на пиджаке и с лёгкой, почти неуловимой усмешкой направился к машине. Было решено: её придётся переучить. Лично.       

***

      Резкий, солёный ветер срывался с волн, обрушиваясь на набережную, трепал тёмные пряди волнистых волос Маттео, хлеща по лицу, заставляя щуриться. Но мужчина даже не пытался их поправить, не отводил взгляда от чёрной воды. Просто стоял, вцепившись в холодный каменный парапет.              Море сегодня было беспокойным — тяжёлые волны с грохотом разбивались о бетонные опоры пирса, вздымались пенными гребнями, исчезая в темноте. Вода бушевала так же сильно, как и мысли в голове.              Маттео не должен был здесь быть.              Вчерашнее утро началось привычно. Пронзительный звонок будильника разрезал тишину. Маттео потянулся к тумбочке, выключил его и сразу поднялся, не позволяя себе ни секунды слабости. Быстрый душ — ледяная вода, чтобы окончательно прогнать сон. Чёрный кофе, проглоченный залпом, даже не обжёг горечью. Просто рутина.              Затем — бесконечный коридор, ведущий к отцовскому кабинету. Полумрак. Тяжёлые шторы ещё не раздвинуты, только узкие полосы света пробивались сквозь щели.              Но Маттео не зашёл.              Он замер в шаге от двери, услышав голоса. Отец говорил чётко, отрывисто — каждое его слово было приказом, не терпящим возражений.              «Алессандро возглавит операцию»              Само собой. Старший сын. Наследник.              «Лука будет на связи»              Разумеется. Лука надёжен. Всегда на своём месте.              Маттео даже не стал дослушивать. Он знал, что последует для него.       «Ты останешься здесь. На подстраховке. Будешь ждать сигнала. Не лезь без спроса».              Как обычно.              Он уже собирался уйти, когда соседняя дверь приоткрылась, и Маттео едва не столкнулся с кем-то.              — Осторожнее, малыш, — голос звучал мягко, но с лёгкой насмешкой. Маттео резко поднял взгляд.              Изабелла.              Маттео не ожидал её увидеть. Они редко пересекались — с разницей в семь лет между ними не было ничего общего. А после её замужества их миры окончательно разошлись.              Она выглядела… чужой. Элегантное платье, подчёркивающее фигуру, безупречный маникюр — тёмно-бордовый, почти чёрный в тусклом свете. Волосы, собранные в тугой пучок, без единой выбившейся пряди. Всё в ней кричало, что она больше не своя в этих стенах. Но глаза — такие же тёмные, как у него — смотрели со всё той же снисходительной нежностью как и в детстве.              Изабелла усмехнулась, потянулась и провела рукой по его волосам — всегда непокорным, за что ещё в прошлом дразнила.              — Вырос, а шевелюра всё та же. Мамина.              Маттео промолчал, не зная, что ответить.              Изабелла задержала взгляд на нём на секунду, будто хотела что-то добавить… но лишь вздохнула и прошла мимо. Ритмичный стук каблуков раскатывался по мраморному полу, пока она не скрылась за поворотом.              Маттео сбежал. Ненадолго — всего на сутки. Просто шагнул за порог, не прощаясь, завел двигатель и умчался в никуда — без маршрута, без смысла. Смартфон специально положил на тумбочку: пусть теперь гадают, куда он пропал. Пусть понервничают.              А теперь Маттео стоял на этом пустынном берегу. Солёные брызги хлестали по лицу, а пересуды чаек напоминали едкий хохот над его жалкой попыткой мятежа. Здесь можно было на несколько часов стереть из памяти, что он вечно последний, вечно дублер, вечно «ну-ка-подмени-брата».              Здесь он был просто человеком. Без масок. Без реплик, заученных с детства.              Но когда солнце начнет тонуть в воде, он всё равно повернёт ключ зажигания. Потому что даже в этом крошечном бунте нет настоящей свободы. Потому что он уже понимает: за ужином, под тяжёлыми взглядами портретов предков, он будет резать стейк с тем же равнодушным лицом, с каким Лука когда-то резал глотки предателям. А они — мать, отец, братья — даже бровью не поведут. Словно эти сутки пустоты ничего не значили. Словно он и не исчезал вовсе, а просто был тенью, которая на миг дрогнула, но тут же вернулась на своё место.              Маттео сжал кулаки. В детстве он верил, что если станет сильнее, быстрее и безжалостнее, то однажды отец посмотрит на него — по-настоящему. Но нет. Даже когда в шестнадцать он впервые нажал на курок, глядя, как жизнь утекает из глаз незнакомого мужчины, Витторио лишь хмыкнул:              — Неплохо. Но Алессандро в твоем возрасте уже без промаха бил в сердце.              Жестокость. Её в Маттео взращивали методично, словно злобу в бойцовских псах — капля за каплей, удар за ударом. Но если собак хотя бы приучают к свирепости осознанно, понимая, зачем ломают их нрав, то его никто не спрашивал. Не объясняли, зачем нужно стирать в себе жалость, зачем превращать сердце в камень. Просто брали и ковали из него оружие — холодное, бездушное, готовое разить без сомнений.              «Может, со мной что-то не так?» — подумал он, глядя на собственное отражение в воде.              София не раз твердила, что он слишком мягкий. «Ты добрый, Маттео, а доброта здесь — роскошь», — шептала она, пряча в голосе нечто среднее между укором и тревогой. «Ты же знаешь, каков наш мир», — вздыхала, словно пыталась втолковать ему правила игры, в которой он не желал участвовать.              Но лишь с ней Маттео мог забыть о законах, требовавших всегда держать кулаки сжатыми. Только София слушала, когда он говорил о книгах, где герои побеждали умом, а не силой; о музыке, передававшей то, чего не хватало его словам. В эти редкие мгновения он чувствовал, будто дышит полной грудью — будто, наконец, может быть не бойцом, не солдатом, а просто собой.              И теперь, глядя на дрожащее отражение, он ловил себя на мысли: что, если он — не бракованная деталь? Что если мир сломан, а он просто… не его часть?              Грубый смех ворвался в вечернюю тишину, доносясь со стороны кофейни. Хриплый, резкий, он звучал как вызов.       Маттео медленно повернул голову — и перед ним открылась неприятная картина: у летнего кафе, под тусклым светом фонаря, трое парней в потрёпанных кожаных куртках окружили хрупкую девушку.              Первый, широкоплечий, сжимал её запястье, вдавливая пальцы в кожу так, что она невольно вскрикивала. Второй, пониже, с жидкой бородкой, тыкал в её лицо грязным пальцем, выкрикивая похабные слова. Третий стоял чуть в стороне, заложив руки в карманы, но усмешка выдавала его участие. Девушка пятилась, но спина уже упиралась в стену.              Маттео почувствовал, как в груди сжимается ком.              «Не моё дело», — мелькнуло в голове.              Но ноги будто ожили сами. Шаг. Затем ещё один — резче, увереннее. Он пересек улицу за считанные секунды.              — Проблемы?              Голос Маттео прозвучал приглушенно, едва нарушая тишину, но в нем ощущалась тяжёлая, плотная напряженность. Он не изменил интонацию, не выдал ни единым движением, что происходит внутри — только одно слово, брошенное в воздух.              Парни резко развернулись, и в их взглядах вспыхнула дерзость — наглая, глупая, знакомая всем, кто привык чувствовать себя безнаказанным. Однако уже в следующий момент их бравада дрогнула, уступив место осторожности, а затем — чему-то более жгучему.              Самый крупный из них — массивный, с перекошенной в кривой ухмылке губе и змеиной татуировкой, оплетающей шею, — оглядел Маттео медленным, изучающим взглядом. Взглядом, который задержался на дорогих часах, на безупречном пиджаке, на холодном отблеске запонок, ловящих свет фонарей.              — Отвали, мажор, — пробормотал он, но голос уже дрогнул.              Маттео не стал отвечать. Не сделал ни шага. Он просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел. Так, как учил отец: без лишних эмоций, без объяснений, лишь с безмолвным предупреждением.              Змея сглотнул. Внезапно до него дошло. Не просто осознал — прочувствовал кожей. Даже если бы он не знал Маттео в лицо, даже если бы никогда не слышал его фамилию, шепотом произнесенную в тёмных переулках, он бы понял. По тому, как сжались мышцы живота. По ледяному спазму, пробежавшему по спине. По тому, как его друзья застыли, будто попав в капкан.              — Ладно, ладно… — парень отшатнулся, подняв ладони в показном безразличии, но пальцы предательски тряслись.              Маттео неспешно провел рукой по внутреннему карману, давая им время догадаться, что он сейчас достанет.              Их реакция была мгновенной. Соратники Змеи тут же потянулись за ним, бросая на Маттео короткие, нервные взгляды. Один из них запнулся, словно ноги внезапно перестали слушаться.              Девушка замерла на месте, даже не пытаясь сбежать в такой удобный момент. Её тонкие пальцы, с белесыми, от напряжения, костяшками, впились в ремень потрёпанной кожаной сумки, прижимая её к груди. Губы дрогнули, произнося благодарность шёпотом, который терялся в уличном шуме, но её глаза говорили гораздо больше, чем это единственное слово.              В них читалось не просто испуганное напряжение. Было что-то глубинное — то, что заставило Маттео на мгновение забыть о дыхании.              И в этот момент осознание ударило его с внезапной ясностью.              Карла Морелли. Младшая сестра Николы.              Он вспомнил её сразу, хотя видел всего единожды — на похоронах Альфонсо. Тогда она стояла немного в стороне от основной толпы, закутанная в чёрную накидку, которая скрывала часть лица. Но Маттео запомнил её — ту особую неподвижность, с какой только самые сильные люди встречают невыносимую боль.              Это воспоминание ожило в памяти с такой чёткостью, что он даже услышал в голове голос Луки, сидевшего тогда рядом в машине. Его язвительный шёпот: «Смотри-ка, у Николы оказывается есть сестрёнка. Интересно, она такая же холодная тварь, как её брат?»              Сейчас, глядя на Карлу, Маттео понимал, насколько Лука ошибался. В её глазах не было ничего от ледяной расчётливости Николы. Вместо этого он видел странную смесь — уязвимость, граничащую с отчаянной решимостью, и ту особую глубину, которая бывает только у людей, слишком рано узнавших настоящую потерю.              — Вы… Маттео Бернарди.              Её губы едва двигались, когда она произнесла его имя. Лёгкий шаг назад — инстинктивный, почти незаметный — выдавал её с головой.              Маттео ожидал, что она развернётся и бросится прочь — так на её месте поступил бы любой, кто осознал, с кем имеет дело. Но вместо этого Карла медленно выпрямилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся — и перед ним уже стояла не испуганная девушка, а Морелли.              — Вы пришли за мной? — на этот раз голос звучал ровно, без дрожи.              — Нет, — ответил он без колебаний, потому что солгать в этот момент было бы бессмысленно. — Я просто гулял.              Тишина повисла между ними, густая и давящая. Где-то вдали волны методично бились о бетонные плиты набережной, а над головой пронзительно кричали чайки.              — Почему вы не убежали? — наконец спросил Маттео, вглядываясь в её лицо.              Карла опустила глаза — не от страха, а скорее в попытке собраться с мыслями.              — Убегать от Бернарди… всё равно, что играть в прятки со смертью.              Он медленно кивнул. Она была права.              — Ваш брат… он знает, что вы здесь?              — Никола? — она с тревогой усмехнулась. — Он слишком занят, чтобы следить за каждым моим шагом.              И тут же плечи её сжались — будто тело опередило разум, и она только сейчас осознала всю безрассудность этих слов.              «Глупость», — подумал Маттео, но его рука уже тянулась к карману.              Он не собирался этого делать. Ещё час назад он бы поклялся, что если встретит кого-то из Морелли, то либо развернётся, либо достанет оружие. Но сейчас Маттео ощущал странное спокойствие. Может, из-за ночи, может, из-за того, как она смотрела на воду — не как враг, а как человек, который просто устал.              Маттео достал чистый листок и ручку из внутреннего кармана пиджака. Бумага была гладкой, почти шёлковой под пальцами — дорогой, фирменной.              — Возьмите, — сказал он, записывая номер. — Если вам понадобится помощь…              Голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. Он замолчал, осознавая всю глубину абсурда. Бернарди предлагает помощь Морелли? Его отец приказал бы пристрелить её на месте. Или, что ещё вероятнеё, убил бы его самого за такой поступок.              Он представил глаза Витторио, его низкий, как скрежет металла, голос: «Ты предатель, Маттео. И предателей в нашем доме не терпят».              Карла осторожно взяла бумажку. Её пальцы слегка дрожали — не от страха, нет. Скореё, от напряжения, от понимания, что этот клочок бумаги может стать либо спасением, либо смертным приговором.              — Вы понимаете, что это… — она не договорила, но смысл висел в воздухе, тяжёлый и неумолимый.              Предательство.              Не просто жест. Не просто мимолётная слабость. Это был поступок, за который оба могли заплатить жизнью.              Маттео кивнул.              — Я понимаю. Но сегодня я просто человек на набережной.              Она сжала записку в кулаке так крепко, что бумага затрещала. В её глазах читалась борьба — недоверие, страх, но и что-то ещё. Надежда. Та самая, из-за которой люди идут на безумные поступки.              — Спасибо ещё раз, — прошептала она.              И в этих словах было больше, чем просто благодарность. Было признание. Было «я запомню это». Было «но это ничего не изменит».              В этот момент в тишине раздался звонок. Карла дёрнулась, будто её ударили током. Рука сама потянулась к карману, но пальцы на мгновение замерли в воздухе, когда она увидела имя на экране.              Даниэле.              Она сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и нажала на ответ.              — Алло?              — Где ты, чёрт возьми?!              Даже Маттео, стоявший в полушаге, услышал хриплый крик сквозь динамик.              — Никола рвёт и мечет! Жди меня у фонтана через десять минут, я тебя заберу!              Она закрыла глаза. Длинные ресницы отбросили тень на бледные щёки, а губы чуть сжались — не в мольбе, а в молчаливом сопротивлении.              — Хорошо, — ответила Карла, убирая телефон в карман.              — Вам нужно идти, — тихо заметил Маттео.              Карла кивнула, но вместо того, чтобы сразу развернуться, задержалась. Ветер подхватил её волосы, и на секунду её лицо скрылось за тёмной вуалью.              — А вы… вы же не скажете своим братьям?              Маттео повернулся к морю. Волны бились о камни, как пульс — ровно и неумолимо. Потом взгляд скользнул обратно к девушке.              — Нет.              Её улыбка вспыхнула на мгновение — лёгкая, почти невесомая. А потом девушка развернулась и растворилась в толпе, будто её и не было.              Маттео направился в сторону набережной и снова стал наблюдать за берегом. Часть его отчаянно надеялась, что этот номер ей никогда не понадобится — что война закончится, прежде чем Карле придётся сделать этот звонок. Другая часть — та, что он годами прятал глубоко внутри — тихо шептала: «А что если?..»              Маттео резко встряхнул головой, сгоняя опасные мысли. Но факт оставался фактом: впервые за всю жизнь он поступил не как Бернарди, а как… просто человек.              И самое странное — он не чувствовал ни страха, ни раскаяния. Только почти болезненное облегчение, будто сбросил камень, который носил годами.       

***

      Прошло несколько суток в гнетущей тишине, нарушаемой лишь шёпотом коротких приказов и скрипом кожаных перчаток, затягивающих ремни оружия. Подготовка велась с маниакальной точностью, будто отшлифовывали детали механизма, который должен сработать без единого сбоя. Каждое действие просчитывали, как в шахматной задаче, где неверный ход означал мат.              Место будущей встречи изучили до мельчайших трещин в асфальте. Люди Морелли, безликие фигуры в серых плащах, бесшумно перемещались по пустынным переулкам, впитывая расположение каждого выступа, каждой ниши в кирпичной кладке. Они отмечали тёмные провалы подворотен, слепые зоны между ржавыми гаражами, глухие фасады заброшенных складов — всё превращалось в элементы их схемы. Им нужны были позиции, где можно исчезнуть, откуда удобно наблюдать, где при необходимости перекрыть пути отступления и загнать противника в ловушку.              Тишину ночи разорвал резкий, звенящий звук. Никола, дремавший вполглаза, вздрогнул, и в тот же миг оказался на ногах. Мышцы сработали на автомате: пальцы впились в рукоять пистолета, выхваченного из-под подушки, ноги уже несли его к двери, прежде чем сознание успело оценить угрозу.              «Взлом. В доме кто-то есть».              Мысли проносились обрывками, но тело уже действовало — он прижался к стене, скользнул в коридор, прислушиваясь к каждому шороху. Шум шёл из кухни-гостиной.              «Если кто-то проник — значит, охрана либо мертва, либо спит. И то, и другое недопустимо».              Горло сжала ярость. Он пристрелит каждого, кто допустил такую халатность.              Из темноты выдвинулись тени — его люди, уже наготове. Дверь в гостиную была приоткрыта, но внутри царила кромешная тьма.              «Могли зайти со двора — отсюда и звон стекла…» — мелькнуло в голове, но раздумывать было некогда.              Он кивнул охранникам — и в следующее мгновение они ворвались внутрь, направляя оружие на возможного противника.              И тут из-за кухонного острова робко выглянуло лицо. Никола уже навел пистолет, но в последний момент рука дрогнула.              — Валерия?!              Девушка, увидев направленные на себя дула, вскрикнула и вскинула руки. В одной сжималась маленькая щётка для мусора, в другой — совок.              Он тут же убрал оружие за пояс, с силой выдохнув воздух.              — Валерия, чёрт тебя побери… — голос звучал хрипло, смесь злости и облегчения.              Она опустила руки, нервно потирая пальцы.              — Я… просто уронила стакан.              Никола зажмурился на секунду, пытаясь подавить дрожь в голосе.              — В три часа ночи?              — Не могла уснуть.              Он окинул взглядом осколки на полу, её босые ноги, испуг в широко раскрытых глазах — и вдруг почувствовал себя полным идиотом.              «Вот и вся твоя угроза, Никола. Разбитый стакан и девушка с совком».              Охранники переглянулись, опуская оружие.              — Всё чисто, босс? — пробормотал один из них.              Никола провёл рукой по лицу.              — Да. Возвращайтесь на посты.              Охранники задержали взгляды на секунду — молчаливый вопрос, негласное согласие. Затем, не проронив ни слова, вышли, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком.              Валерия резко выдохнула, словно пыталась вытолкнуть из лёгких не только воздух, но и все накопившиеся эмоции. Колени с глухим стуком ударились о пол, когда она опустилась собирать осколки разбитого стакана. Каждое движение выдавало внутреннее напряжение. Казалось, она намеренно делала всё не аккуратно, в надежде проверить, сможет ли физическая боль привести её в чувство.              — Оставь, — голос Николы прозвучал приглушённо, словно он боролся сам с собой.              Валерия демонстративно не подняла голову, продолжая сгребать осколки. Пусть почувствует, каково это — когда твои слова разбиваются о каменное молчание. Когда каждый твой жест игнорируют, будто он ничего не значит.              — Порежешься, — Никола сделал шаг вперёд, и его тень накрыла жену.              — Сама разберусь, — голос дрогнул, выдавая злость, но в нём уже проскальзывало что-то другое. Усталость?              Никола замер. Обида, исходившая от неё, обжигала сильнее, чем он ожидал.              Тихий шипящий звук — Валерия дёрнула руку, прижав порезанный палец к губам. Никола тут же наклонился, перехватывая её запястье. Капля крови алела на подушечке пальца, яркая, почти вызывающая.              — Отпусти! — она рванулась назад, но он уже подхватил её за талию и усадил на край стола, прижимая к порезу сложенную салфетку.              — Ты специально это делаешь? — его шёпот был едва слышен, но каждое слово било точно в цель.              — Ты чуть не застрелил меня, а теперь переживаешь из-за царапины? — она резко вскинула голову, бросая ему вызов. В её глазах было не просто негодование — в них отражалась рана, однако куда глубже, чем этот жалкий порез.              Его пальцы сжали её запястье чуть сильнее. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы между ними выросла эта стена недопонимания.              — Я не позволю тебе калечить себя из-за разбитого стакана.              Оба знали — речь не о стекле. Речь о том, что она заставляет себя страдать, бередя незаживающую рану его вины. Речь о том, что он не уберёг её сестру.              Он видел, как эта мысль — что где-то там, в плену, из-за его промаха страдает самый близкий ей человек — съедает Валерию изнутри. Она не сгорала, а медленно истаивала в тихой, всепоглощающей тоске. И это было невыносимо. И его пальцы, сжимавшие её запястье, были не попыткой удержать её, а мольбой. Мольбой не позволить этой стене вырасти до небес, не позволить той ране поглотить её целиком, пока ещё была надежда всё исправить.              В её отвёрнутой голове, в сжатых губах читалась вся глубина обиды. Но где-то в самой гуще этой тьмы теплилась и другая мысль — что только Никола, виновный и страдающий не меньше Валерии, мог понять её боль до конца. И только вместе они могли это исправить. Это понимание было их общим крестом и их единственным якорем спасения.              Никола молча опустился на колени и начал собирать осколки. Он не смотрел на Валерию, чувствуя на себе тяжесть её взгляда, полного немого укора. Выбросив осколки, он ополоснул руки, достал новый стакан — такой же хрустальный, прозрачный — и наполнил его соком, поставив перед ней на стол.              — Ты хотела пить.              Он не просил прощения словами. Вместо этого он предлагал ей стакан сока — молчаливое обязательство заботиться о ней, даже когда она себя губит. Даже когда она ненавидит его.              Валерия не шевельнулась, словно превратилась в статую — холодную и неприступную.              Никола шумно выдохнул опустив голову. В голове метались мысли, как пойманные в клетку звери: «Прости. Останься. Дай мне ещё один шанс». Но сказать это вслух…              Вместо слов Никола медленно подошёл, осторожно приподнял её подбородок, заставив встретиться взглядом. Её глаза блестели. От слёз? От ненависти?              — Валерия… — голос сорвался, будто споткнулся о ком в горле.              Никола наклонился. Губы едва коснулись её виска — лёгкий, почти невесомый жест. Он вдохнул — сладкие ноты духов, её запах. Тот самый, что для него давно стал синонимом дома.              Никола закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть наваливается на веки. В висках пульсировало, а в сознании гремели тревожные мысли:              «А если это действительно конец?»              Холодная волна прокатилась по спине. Витторио не бросал слов на ветер. И если сегодня что-то пойдёт не так… если он не успеет…              «Она так и не узнает правды. Так и будет думать, что я предатель».              Губы его дрогнули в беззвучном проклятии. Нет, сейчас не время для слабости.              Резко открыв глаза, он шагнул назад, не оглядываясь. Потому что знал: если обернётся, если хоть на секунду встретит её взгляд… он не сможет уйти. А у него не было выбора.              Валерия так и сидела на столешнице, сжимая в пальцах стакан так, будто хотела раздавить и это хрупкое стекло. Взгляд был устремлён в никуда — сквозь стены, сквозь время, в незримую точку, где больше не существовало ни обид, ни объяснений.              Сок оказался вишнёвым. Конечно, вишнёвым. Валерия даже не потрудилась проверить — знала заранее. Он всегда наливал именно его, не спрашивая.              Никола помнил все её предпочтения. И это было невыносимо.