Глава 26. Сбежать нельзя остаться

      Так ли сложно признать собственные чувства? В юности слова «люблю» слетают с губ так же легко, как выдох, и ты шагаешь в отношения с бездумной смелостью, свято веря, что это навсегда. А потом обжигаешься. Ранишь чужую душу, калечишь свою и выползаешь если не закалённым, то, по крайней мере, наученным горьким опытом. К тридцати сама мысль о том, что ты можешь всерьёз увлечься, а тем более – полюбить, кажется наивной глупостью, которую твой внутренний мир давно не может себе позволить. Особенно когда объект этого интереса – ходячее противоречие, человек, чья суть соткана из всего того, что ты привыкла презирать.              И, возможно, будь Лука Бернарди обычным офисным работником с ипотекой и примитивной мечтой о субботнем гриле, Марселле было бы проще. Или исчезни из его поведения та пугающая, всепоглощающая настойчивость, которая не оставляла пространства для манёвра, она, вероятно, сумела бы отмахнуться от этих мыслей. Но факт оставался фактом. Забыть всё, что произошло между ними, как дурной сон, не получится.              Лука подобен урагану, что без спроса врывается в жизнь, сметая выстроенные годами стены и правила. И его чувства не менее пугающе сильны. Они, как омут, что манит своей тёмной глубиной, недвусмысленно предупреждая: шагнёшь туда и обратной дороги не отыщешь. Тьма поглотит, сделает своей. Вот только кем? Королевой или рабыней – неизвестно. И этот риск парализовывал похлеще любого страха.              Но было в нём и другое. То, что так болезненно отзывалось в Марселле.              Лука срывал все замки. Вскрывал те потайные двери, которые она замуровывала, за которыми прятала то, что не желала показывать миру. Свою истинную натуру. Свои слабости и тьму.              Он широкими жестами, небрежно и будто невзначай, подкармливал её внутренних демонов – и те, изголодавшись в заточении самоконтроля, вдруг получали свободу. Получали право голоса и начинали кричать. Громко. Яростно. Без оглядки на приличия.              Была ли она такой вспыльчивой раньше? Могла ли так легко задевать человека, цепляться за каждое слово? Вряд ли. Однако той, прошлой жизни будто и не существовало больше. Словно до встречи с ним Марселла лишь рисовала себя – аккуратно, не выходя за контуры, выведенные чужими ожиданиями. А он явился и одним махом перечеркнул весь рисунок, подарив чистый лист и возможность начать заново. Без рамок и правил. Без страха показаться неудобной.              Марселла приоткрыла окно, впуская в комнату прохладный осенний воздух, густо замешанный в косых каплях дождя. Те норовили окропить тонкую ткань платья, но она не отстранялась. Наблюдала за сероватыми тучами, ползущими по небу, уже несколько часов, так и не сомкнув глаз после звонка.              Марселла перебирала в голове обрывки их разговоров, его взгляды, прикосновения, его пьяный, отчаянный шёпот в трубку. И чем дольше она раскладывала это по полочкам, тем сильнее запутывалась. Час назад, не в силах больше выносить эту вязкую неопределённость, Марселла всё же набрала его снова. Сказала коротко: приезжай, нужно поговорить.              А потом, сама не зная зачем, выбрала это платье, что купила месяц назад и ни разу не надевала, словно приберегая для чего-то, о чём боялась даже думать. Для себя ли? Или для него? Она уже не понимала.              Марселла действительно хотела расставить все точки над «і». Обсудить всё, что мучает её и, судя по всему, его самого. Только вот получится ли? У них был какой-то дьявольский талант превращать любой разговор в перепалку, где каждый, сознательно или нет, старался задеть побольнее. Будто они оба – пороховые бочки, а кто-то невидимый постоянно пробегал между, чиркая спичкой и подрывая их и без того хрупкое терпение. Может, по-другому им и нельзя? Может, этот огонь – единственно возможная форма существования?              Взгляд упал на лист плотной бумаги, одиноко лежащий на столике в прихожей. Заявление на увольнение. Оно, казалось, нестерпимо раскаляло воздух в квартире. Марселла убеждала себя, что пошла на этот шаг исключительно из-за Луки. Он переходил границы, терял голову, и если сейчас, увлёкшись ею, мужчина потеряет бдительность в своём жестоком мире, это может стоить ему слишком дорого. Рациональное, удобное объяснение.              Но где-то в самой глубине, куда она боялась заглядывать, ворочался другой, куда более страшный ответ. А что, если всё проще? Что, если, поняв, насколько сильно и необъяснимо её саму тянет к этому человеку, она просто решила сбежать? Закрыться от чувства, которое уже не контролируешь, пока оно не уничтожило всё, что она так тщательно в себе выстраивала. Пока оно не сделало её уязвимой и зависимой. Так ведь легче. Проще. Разорвать, не дожидаясь, пока разорвут тебя.              Марселла, заслышав гул мотора, оттолкнулась от подоконника, зашагав в сторону двери. Она даже не посмотрела вниз — знала, что это он. Сердце пропустило удар, чтобы вскоре забиться где-то в горле, мешая дышать. Подхватив заявление и надев туфли, девушка выскользнула из квартиры, пока решительность не успела испариться.              Лифт спускался мучительно медленно. В узком пространстве кабины её отражение в зеркальных стенах казалось чужим – бледным, с затравленным взглядом, который она пыталась сделать твёрдым. Пальцы нервно сжимали край конверта.              На улице дождь усилился, превратив утренний город в размытую акварель. Лука ждал у своей машины. Не прятался под козырьком подъезда, не сидел в салоне, пережидая ливень. Стоял, прислонившись спиной к дверце, и, казалось, даже не замечал, как косые струи хлещут по лицу, заставляя рубашку липнуть к телу. То ли специально игнорировал непогоду, то ли настолько ушёл в себя, что внешний мир перестал существовать.              Он выглядел устало – это читалось в каждом жесте, в том, как опущены плечи и как пальцы отдёргивали край мокрого рукава. Привычная насмешливость, что всегда жила в уголках его губ и в прищуре, сегодня покинула Луку полностью. Но даже сейчас, промокший, с этой неприкрытой беззащитностью во взгляде, он смотрелся… хорошо. Настолько, что у Марселлы кольнуло под рёбрами.              Завидев её, Лука отошёл от машины и направился навстречу. Шаг был уверенным, однако в том, как он отвёл взгляд, едва поравнявшись с ней, читалось что-то новое. Словно слова, которые рвались наружу, оказались для него слишком сложными.              — Нельзя вот так звонить посреди ночи, синьор Бернарди, — начала Марселла, но он тут же перебил, будто боялся, что не успеет сказать главное.              — Я знаю.              Лука прикрыл глаза и запустил пальцы в мокрые волосы, откидывая их назад. Жест вышел нервным, почти отчаянным.              — Не помню всего, что было вчера, — его голос сел, стал глуше. — Но судя по рассказам Изабеллы и твоей просьбе поговорить, я опять нарушил наш уговор.              Он снова отвернулся, уставившись куда-то в мокрый асфальт. Не решался скрестить взгляды. Марселла смотрела на его профиль и пыталась понять: ему стыдно? Или его гложет лишь факт, что теперь придётся извиняться? А может… ему плохо оттого, что в пьяном угаре он сорвался и высказал то, что раньше лишь витало между ними, не обретая слов?              — Ты был не прав, — тихо согласилась она.              — Знаю, — снова не стал отрицать он, наконец повернувшись.              Таким потерянным Марселла не видела Луку никогда. Тёмные пряди упали на лоб, едва не касаясь сведённых бровей. Несколько капель, сорвавшись с волос, очертили острые скулы, пробрались под воротник расстёгнутой рубашки. Он не пытался казаться сильным. Не надевал привычную маску циника. Стоял перед ней, уставший от войны, которую сам же и развязал.              — Мы оба причиняли друг другу боль, — чуть хрипло отозвался он. — Оба нападали и оба ранили, — Лука сделал паузу, собираясь с мыслями. — И я действительно не прав в том… что не смог отдалиться. Хотя должен был.              Он шагнул ближе, не спуская внимательного взора с девушки. Марселла вдруг задумалась: правильно ли она хочет поступить? Что будет, если она снова оттолкнёт его? Только теперь уже без варианта вернуться.              — Давай попробуем… — начал Лука и осёкся.              Его взгляд упал на конверт, который Марселла всё это время сжимала в руке. Бумага промокла по краям, но содержимое оставалось нетронутым дождём.              — Что это? — непонимающе уточнил он.              Марселла молча протянула лист. Тот, что пролежал всю ночь на столике в прихожей, прожигая дыру в её совести.              — Я ухожу, Лука.              Рука не дрогнула, передавая конверт. Лицо осталось спокойным, даже когда Лука пробежал глазами по аккуратным строкам. Читал долго, хотя там было всего несколько фраз.              В груди у Марселлы заскребли кошки. Она хотела, чтобы он сейчас молча согласился. Принял её решение, кивнул и ушёл, оставив её в покое навсегда. И одновременно с этим отчаянно желала… чтобы разорвал этот чёртов лист. Чтобы остановил. Запретил увольняться. Накричал, если надо. Встряхнул и заставил очнуться от этого наваждения, в котором она решила, что сможет идти дальше, не оглядываясь.              Потому что уже сейчас, смотря на него, мокрого, растерянного, с этим листом в руках, она понимала: не сможет. Что совершает ошибку. Что пытается спасти их обоих ценой, которая уничтожит каждого по-своему.              Лука молчал с минуту. Долгую, тягучую, за которую дождь успел стать только злее, а воздух между ними – невыносимее. Потом поджал губы и поднял взгляд.              — Хочешь уволиться? — спросил он тихо, вглядываясь в её омрачённые, притворно уверенные глаза.              Он не знал, нужно ли держать её дальше. Нутро кричало: да. Рвалось, металось, требовало сделать хоть что-то, чтобы остановить эту девушку, не дать ей исчезнуть из его жизни. Но голова, проклятый здравый смысл, который он так часто игнорировал, взмолился о другом: поступить правильно. Если не для себя, то хотя бы по отношению к ней.              Слишком много Лука сделал плохого. Слишком часто переступал черту, вторгался, давил, не считаясь с границами, и это принесло свои плоды. Итог, который сейчас пробирался под рёбра, ворошил там всё, как у себя дома, и оставлял лишь ощущение, что внутри не осталось ничего цельного.              Он уловил её слабый, почти незаметный кивок и машинально качнул головой в ответ.              — Хорошо, — выдохнул Лука. — Я подпишу документы.              Он замялся на секунду, борясь с тем, что так легко слетало с губ.              — Тебе выплатят за те дни, что отработала, — он растерянно оглянулся, пытаясь собрать мечущиеся мысли в связную речь. Взгляд заметался по мокрой улице и пустым окнам только бы не смотреть на неё. — Рекомендацию и остальные бумаги отправлю почтой.              Каждое слово давалось с трудом. Он говорил, а сам ненавидел себя за то, что так легко отпускает. За то, что не находит тех единственно верных слов, которые могли бы всё изменить. Но разве они существовали? Разве есть в мире слова, способные перекрыть всё, что он успел разрушить?              — Я бы хотела напоследок кое-что спросить… — её голос дрогнул.              Лука замер. Он ждал. Надеялся, сам не зная на что.              — Если откинуть все шутки и ссоры… — она на секунду задумалась, собираясь с духом, — чего ты действительно хотел от меня всё это время?              Вопрос повис в воздухе. Дождь продолжал барабанить по крышам машин и их плечам, но они, кажется, перестали его замечать. Лука не сводил глаз с этой девушки, которая умудрилась пробраться под кожу, несмотря на все его баррикады. Которая не сдалась и не стала очередной победой в длинном списке. Которая сейчас стояла перед ним, промокшая, с этим невозможным вопросом в глазах, и ждала правды.              Он мог бы соврать. Отшутиться, как делал всегда. Свести все объяснения к дешёвому флирту или к тому, что она просто «не дала» и это раззадорило. Это было бы привычно и безопасно.              Марселла прикусила губу, коря себя за столь слабый и отчаянный порыв. Отступила на шаг назад.              — Я не должна была спрашивать, — выдохнула она едва слышно, не позволяя ему ответить. — Извини, что так вышло.              И, не поднимая головы, скрылась за тяжёлой дверью парадного входа. Не оборачиваясь, влетела в лифт, вцепившись в холодный металл перил. Двери сомкнулись, отрезая её от дождя и от всего, что только что случилось. Кабина дёрнулась и поползла вверх.              Второй этаж.              — Я всё сделала верно, — заявила Марселла в пустоту.              Голос прозвучал глухо, неестественно. Она вслушивалась в него, пытаясь найти подтверждение. Искала ту уверенность, с которой умела принимать любые, даже самые жёсткие решения. Ту, что позволяла ей управлять клубом и собственной жизнью.              Третий этаж.              — Я не могу быть с ним, — зашептала она, вцепившись пальцами в собственную ладонь. — Не могу, потому что он Бернарди. Потому что его мир – это грязь, кровь и постоянная опасность.              Она перевела дыхание, чувствуя, как дрожат губы.              — Я годами строила свою жизнь без связей и чёртовой «поддержки семьи». Я выгрызла себе место зубами и если сейчас шагну в это… если позволю себе увязнуть в нём, в его проблемах и войнах – что останется от меня? Кем я стану через год? Тенью при синьоре Бернарди? Очередной красивой куклой, которую спрячут в особняк, потому что на людях появляться опасно?              Цифры на панели мерцали, равнодушно отсчитывая этажи.              — Лука сломает меня. Не специально и не со зла, а просто потому, что он такой. Потому что его стихия – разрушать, даже когда он хочет созидать. И я не выдержу. Я не…              Шестой этаж.              — Я справлюсь, — прошипела Марселла, вскинув подбородок. — Найду другую работу. В конце концов, перееду и начну новую жизнь. Буду ходить на эти проклятые концерты одна, пить вино и радоваться, что никто не трогает. Что никто не лезет в душу со своими признаниями и невозможными вопросами.              Она сжала кулаки.              — Я забуду. Не через месяц, так через полгода его имя перестанет вызывать дрожь. Я смогу жить нормально. Правильно. Без этой гонки и безумия, которое сжирает меня изнутри. Я смогу. Я обязана.              Лифт дёрнулся, останавливаясь. Двери поползли в стороны, открывая вид на коридор седьмого этажа и на её дверь, за которой – пустая квартира и одиночество.              Марселла порывисто шагнула вперёд, но замерла на пороге кабины. Прикрыла глаза, запрокинув голову к потолку, чувствуя, как по щеке скатывается капля. То ли дождевая. То ли нет.              — Чёрт, — выдохнула она почти беззвучно. — Чёрт, чёрт, чёрт…              Едва не прошипев на саму себя от злости, шагнула обратно, нажимая кнопку первого этажа. Лифт послушно закрылся и поехал вниз.              — Сумасшедшая, — шептала она, глядя на своё отражение. — Полная дура. Ты пожалеешь.              Лифт лениво отсчитывал этажи.              Седьмой. Шестой. Пятый.              Она нервно заламывала пальцы, молясь всем богам, которых никогда не знала, чтобы он не уехал. Чтобы стоял там, под этим дурацким дождём, ждал и надеялся – вопреки всему.              Четвёртый. Третий. Второй.              Двери открылись, и Марселла вылетела в холл, едва не поскользнувшись из-за мокрых туфель. Пересекла длинный коридор, не чувствуя ног, и только сейчас заметила: прямо возле лестницы стоял он.              Марселла не знала, как Лука смог зайти в подъезд или как долго здесь пробыл. Не знала, открыл ли кто-то дверь или он просто ждал тут всё это время, не в силах уехать. Но понимала одно – он не ушёл. Стоял, метался, как и она. Только теперь не под дождём, а в полумраке холла, и от этого его состояние казалось ещё более явным.              Одежда на мужчине стала ещё мокрее, чем несколько минут назад. Волосы, небрежно зачёсанные назад, успели растрепаться и теперь полностью промокшими прядями падали на лоб.              — Я не могу принять это заявление, Вилланио, — сказал Лука, останавливаясь у перил напротив неё. — Оно было неправильно составлено.              В руке виднелись куски мокрой бумаги, безнадёжно размокшие от дождя, превратившиеся в бесформенную массу.              — И оно порвалось, — продолжил он с абсолютно невозмутимым видом, будто причина не была скрыта где-то совсем на поверхности. — Так что тебе придётся зайти в клуб ещё раз, чтобы…              Марселла слушать дальше не желала. Она поняла: если не сделает этого сейчас, то будет жалеть каждую минуту оставшейся жизни. Шагнула навстречу, сокращая расстояние, которое ещё секунду назад казалось непреодолимым. Пальцы сами отыскали лацканы его мокрого пальто, вцепились в ткань, притягивая мужчину ближе. Марселла коснулась его губ – аккуратно, почти невесомо, давая лишь призрачный намёк на желание. Несмотря на пылкий, первоначально самоуверенный порыв, сейчас она боялась. Страшилась, что он оттолкнёт. Если не из принципа или остатков субординации, то назло, чтобы отомстить за все её былые отказы.              Марселлу спасало только то, что она была на каблуках, а Лука не сопротивлялся, иначе пришлось бы тянуться, словно её положение сейчас и без того не было достаточно уязвимым. Осознав, что она сделала и испугавшись собственных решений, Марселла отстранилась. Прикрыла глаза и опустила голову, не в силах смотреть на него, ожидая услышать привычную насмешку или колкость, которая разрушит этот момент в прах.              Марселла думала, что уничтожила свою гордость до основания, когда решилась побежать за ним. Но нет. Стоять вот так, придерживаясь за перила, чтобы не упасть от нахлынувших эмоций, и надеяться, что он сжалится и позволит ей просто провалиться сквозь землю, – было страшнее.              Тишина длилась вечность, а может лишь несколько секунд, прежде чем Марселла почувствовала его пальцы на своём подбородке. Лука коснулся осторожно, бережно, приподнимая её лицо и вынуждая встретиться взглядами. Не сводил пристального внимания, изучал, пытался разгадать. Губы разделяли ничтожные сантиметры, что вот-вот сотрутся желанием, пылающим и в его глазах, и в её.              Марселла, кажется, перестала дышать. Заворожённо ждала, протянет ли Лука руку, потянет ли за собой в этот пугающий, тёмный омут.              И он протянул.              Склонился так же решительно, как всего десять минут назад соглашался на её увольнение, отпуская с необъяснимым спокойствием. Впился в губы жадно, углубляя поцелуй, больше не сдерживаясь. Позволил выплеснуться всему, что клокотало внутри – обиде, злости, отчаянию и голоду по ней.              Язык скользнул, вынуждая Марселлу поддаваться, льнуть к нему безрассудно и самозабвенно. Так, будто без этого поцелуя ни он, ни она не смогли бы дышать. Так, будто только он держал их сейчас на поверхности.              Лука терзал и тут же ласкал. Словно показывал, сколько боли испытывал всё это время, и сколько нежности способен подарить, заглаживая вину за каждую резкость и неосторожное слово. Рука скользнула на талию, очертила изгиб, сместилась на спину и притянула ближе, стирая последние крохи воздуха между ними. Он беспощадно разливал жар по телу, и Марселла отвечала, зарываясь пальцами в мокрые волосы, прижимаясь сильнее. Даже промокшая одежда их сейчас не волновала. Если Марселла и хотела от неё избавиться, то совершенно по другой причине.              Лука сводил с ума. Затуманивал разум, вызывая несдержанный и предательский стон, так легко и тихо сорвавшийся с её губ. Совладать с собой просто не могла, теряла голову, цепляясь за его шею. Лука же, будто наконец добравшись до запретного, но столь желанного плода, дразнил, иногда лишь едва касался губ, вынуждая её тянуться, раскрывать всё то, что так долго держала под замком, – отчаянную и неутолимую жажду, копившуюся неделями отрицания и теперь рвущуюся наружу, попутно сметая остатки благоразумия.              Марселле буквально пришлось упереться ладонями в его грудь, разрывая столь манящий поцелуй. Понимала: если не отстранится сейчас, то уже не сможет остановить ни его, ни себя. Она всё ещё ловила губами его тяжёлое, сбившееся дыхание, но из кольца мужских рук выбраться так и не сумела. А оторвать взгляд от этих бездонных глаз – и подавно.              Лука аккуратно поглаживал большим пальцем её поясницу, вырисовывал круги – то ли маня, то ли успокаивая, она уже не знала. Внимательно изучал девушку, желая понять, почему же она отстранилась.              — Тебе пора идти, Лука, — пробормотала она, пытаясь уверить саму себя и убедить его. — Вечером много работы, и нам нужно будет…              Он попытался прервать её сбивчивую и нежеланную речь новым поцелуем, но встретился с ладонью, прикрывшей его губы. Лука хрипло рассмеялся, прикрыв глаза, успокаиваясь. Опустил голову, уткнувшись лбом в её плечо, и просто стоял так несколько секунд, чувствуя, как она дрожит – не то от холода, не то от переизбытка чувств.              — Узнаю Марселлу, которая вечно думает лишь о работе, — выдохнул он ей в ключицу, чуть согревая дыханием мокрую кожу. Поднял голову, прищурился, глядя на неё с притворной серьёзностью. — Так мы пока отложим твоё увольнение?              — Ты просто не справишься без меня, — ответила она с примесью вызова и привычной уверенности. — Придётся задержаться.              Лука кивнул, принимая даже такое наивное объяснение. В прочем, сейчас он согласился бы на что угодно.              — Ты тогда спросила, чего я хотел от тебя… — Лука придвинулся к её уху, касаясь губами нежной кожи. — Мой ответ в том, что я хотел быть с тобой.              Он позволил этим словам повиснуть между ними, тяжёлыми и такими непривычными. Лукаво улыбнувшись, мужчина отстранился. Отступил на шаг, разрывая объятия. Направился к лестнице, и уже у самого выхода обернулся через плечо.              — До скорых встреч, мой милый менеджер.              Она смотрела, как его фигура скрывается за дверью, и только когда звук шагов затих окончательно, позволила себе выдохнуть. Прижала ладонь к груди, где сердце всё ещё колотилось, не желая успокаиваться. Поднесла другую руку к губам.              В мокром комке бумаги, который одиноко лежал у её ног, уже невозможно было разобрать ни строчки. Заявление превратилось в бесформенную массу, призрачно напоминая, какую ошибку она была готова совершить.              И судьба, кажется, только что приняла решение за них обоих.       

***

      Маттео, переступив порог своей комнаты, с облегчением стянул кофту, положив её на спинку кресла. Не включая свет, опустился на край кровати, запрокинул голову и уставился в молочную белизну потолка. В доме после вчерашнего праздничного вечера воцарилась тишина, но даже его поверхностное внимание улавливало: спокойствие слишком наигранно и фальшиво.              Лука исчез ещё утром. Уехал спешно, без привычных подколов в сторону Маттео или дежурной язвительной фразы на прощание. Даже не взглянул в его сторону – просто растворился в утреннем ливне, словно за ним собаки гнались. Маттео знал брата достаточно хорошо, чтобы понимать: такое поведение неспроста. Лука носился с чем-то, что занимало все его мысли без остатка, и это «что-то» явно не имело отношения к семейным делам. В другое время Маттео непременно сунул бы нос, поддел, вытянул информацию, как минимум из любопытства, но сегодня собственных проблем хватало с лихвой.              Алессандро и вовсе казался странным. Сидел за завтраком с отсутствующим видом, отрешённо помешивая кофе, но при этом взгляд его то и дело возвращался к Эмилии. Прожигал её, будто пытаясь пробраться под кожу и прочитать неподвластные ему мысли. Та в ответ молчала – ни слова, ни взгляда в сторону мужчины. Только ложка, слишком старательно ковырявшая остывшую кашу, выдавала внутреннее смятение. Так или иначе, никто из них не проронил ни звука, а вскоре девушка и вовсе скрылась в спальне, бросив на ходу что-то о плохом самочувствии. Маттео хмыкнул про себя: интересно, какие такие вирусы заводятся в почётном плену у Бернарди?              Ближе к полудню Алессандро позвонили. Короткий разговор, скупые фразы, пара распоряжений и старший брат сообщил, что Морелли приступили к активным действиям, однако каким именно, было не ясно. Информация начинала складываться в мозаику, и это значило одно: скоро Никола выйдет на связь с готовыми данными, а пока оставалось только ждать.              Маттео, поймав себя на желании спрятаться от всего этого хоть ненадолго, поднялся к себе. Пытался переварить собственные мысли, которые последние дни вели себя как своевольные дети – разбегались, прятались, не желая собираться в стройные ряды.              Правда, спокойствие продлилось недолго.              Экран телефона вспыхнул, высвечивая одну-единственную букву: «К». Лёгкая, но в то же время навязчивая мелодия разнеслась по комнате.              — Да чтоб тебя, — простонал Маттео, зажмурившись, будто это могло заставить телефон исчезнуть.              Он действительно старался. Всю прошедшую неделю, словно канатоходец над пропастью, балансировал между желанием ответить и необходимостью молчать. Не давал надежд или поводов возводить воздушные замки, которые девушки так любят строить из случайных взглядов и обронённых фраз. Был холоден. Огрызался. Отвечал односложно, сухо, как в деловой переписке с малознакомым партнёром.              Но Карла, словно заведённая, упрямо не замечала этих попыток отгородиться.              Что-то в ней изменилось за эту неделю. Маттео улавливал это краем сознания, но не мог до конца определить, что именно. Раньше, при личных встречах, она была скованной, напряжённой, словно каждый жест приходилось контролировать, а теперь, спрятавшись за экраном телефона и десятком километров проводов и вышек сотовой связи, она будто позволила себе дышать полной грудью. Сообщения приходили всё более дерзкие, звонки – всё более настойчивые. Она словно примеряла новую кожу: сначала неуверенно, робко, а к концу недели, уже с каким-то безрассудным куражом.              Маттео понимал: расстояние давало ей смелость. То, что Карла не видела его глаз и не чувствовала напряжения стирало барьеры. Она могла позволить себе то, на что никогда не решилась бы лицом к лицу и пользовалась этим безжалостно, как ребёнок, внезапно понявший, что запретная дверь не заперта.              Она напоминала весенний ручей, который огибает камни, просачивается сквозь преграды, но всё равно течёт дальше. Карла не сдавалась и это пугало сильнее приставленного к виску дула.              Маттео уже было подумал не брать. Просто перевернуть телефон экраном вниз, уйти в душ, сделать вид, что ничего не случилось. Он так уже делал. Раз пять. А потом находил шесть пропущенных и сообщение с текстом вроде «ты чего молчишь?» или «ответь».              Она умела ждать и, кажется, умела дожимать.              — Слушаю, — прикрыв глаза, он всё-таки поднял трубку, уже жалея об этом.              В динамике повисла крошечная заминка, за которую Маттео успел представить её лицо. Наверняка сдерживается сейчас, прикусив губу, чтобы не выдать слишком много с самого начала.              — Мне, конечно, очень неловко тебе звонить, но… Ты занят? — спросила Карла, и Маттео готов был поклясться чем угодно: скажи он «да», девушка всё равно продолжит, просто потому что её это никогда не останавливало.              — Если я занят, то не отвечаю, — буркнул он и тут же осёкся, осознав, что ляпнул лишнего.              Слишком много информации и слишком явный намёк на то, что он всё-таки ответит ей всегда, даже когда не должен.              — Значит, можешь говорить, — в её голосе проскользнула лукавая и явно довольная улыбка. Он слышал её, даже не видя лица.              — Чего ты хочешь? — не выдержал Маттео, понимая, что прелюдии с ней никогда не работают. Она всегда шла напролом, как маленький, но невероятно упрямый таран.              Девушка на мгновение замялась, но почти сразу выпалила:              — Мне нужна услуга.              — Нет, — отчеканил он.              — Ты даже не спросил какая, — возмущённо заметила Карла.              — Это неважно. Ответ тот же.              — Ты мне должен.              — Опять начинаешь? — он раздражённо шикнул, запуская пальцы в волосы. — Сколько можно?              Но она будто не слышала или делала вид, что не слышит, что было куда вероятнее. За это время Маттео успел изучить её манеру обхода препятствий. Карла просто пропускала мимо ушей то, что ей не нравилось, и продолжала гнуть свою линию с упорством, достойным восхищения – если бы это восхищение не раздражало так сильно.              — Я много не прошу, — продолжила она мягко. — Мне нужно, чтобы через пару дней ты меня кое-куда отвёз.              Маттео нахмурился и приподнялся на локтях, будто это помогало лучше осознать услышанное. Наглость её предложения была настолько запредельной, что он даже растерялся на секунду.              — Прости, я не ослышался? — спросил он, нарочито растягивая слова, чтобы скрыть замешательство. — И с каких пор я исполняю роль личного водителя для Морелли?              — С тех самых, как задолжал мне спокойный вечер, — заявила Карла без тени смущения.              Он уже открыл рот, чтобы возразить, но она продолжила:              — После того, что случилось в оранжерее, я, между прочим, до сих пор вздрагиваю, когда вижу цветы.              Маттео фыркнул, однако где-то внутри шевельнулось неприятное чувство вины. Он помнил тот день слишком хорошо. Помнил, как она вскрикнула, как отшатнулась и как смотрела на него испуганными глазами.              — Не преувеличивай, — буркнул он, но уверенности в голосе поубавилось.              — То есть, по-твоему, если девушку зажимают на подоконнике с таким видом, будто собираются совершить преступление, она должна радостно хлопать в ладоши? — В её голосе звенела насмешка, но не злая – скорее, дразнящая. — Между прочим, у меня до сих пор нервный тик.              — Снова врёшь, — коротко бросил Маттео, едва сдерживая предательскую улыбку.              — Ты так в этом уверен?              Маттео напрягся, понимая, что Карла играет с ним. Открыто, нагло, не боясь последствий, что задевало куда сильнее, чем хотелось бы признавать. Потому что в её общении не чувствовалось страха, который должен быть у девушки из семьи Морелли при общении с Бернарди. Не было и оглядки на запреты, на ту кровавую линию, что разделяла их семьи.              Маттео откинулся на подушку, вновь уставившись в потолок, и поймал себя на мысли, что за эту неделю изменился и сам. Раньше он бы просто бросил трубку. Отправил бы в чёрный список и сделал бы всё, чтобы оборвать этот абсурдный контакт. Но теперь… он ждал этих звонков. Искал телефон глазами, если молчание затягивалась, и ненавидел себя за это каждой клеткой.              — Слушай, — он порывисто сел на кровати, свесив ноги, и потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Звонишь мне, просишь о встречах… Твои братья, если узнают, с меня шкуру спустят. И с тебя, между прочим, тоже.              — Не узнают, — отрезала Карла всё так же невозмутимо.              — Откуда такая уверенность? — он хмыкнул, покачав головой.              — Потому что ни ты, ни я не расскажем.              В её словах сквозила странная, ничем не подкреплённая вера. В него, в то, что он не причинит ей вреда и в то, что между ними возможно что-то, помимо вражды. Это было настолько глупо, настолько не вписывалось в картину мира, где каждый Бернарди для каждого Морелли – враг номер один, что Маттео не знал, рассмеяться ему или выругаться.              — Почему ты такая наивная? — спросил он, откашлявшись, чтобы вернуть жёсткость в голосе. — Тебя не учили, что врагам доверять нельзя?              — А ты мой враг? — спросила она тихо, с искренним желанием услышать правду.              Маттео промолчал, потому что ответ, вертящийся на языке, был слишком сложным, чтобы уместиться в «да» или «нет».              — Вот видишь, — продолжила Карла. — Ты сам не знаешь. Так какая разница, что подумают другие?              — Логика у тебя, конечно… — поморщился Маттео.              — Женская, — добавила она. — Не пытайся понять и просто соглашайся.              Он прикрыл глаза ладонью, поражаясь её безрассудству.              — И что же я получу взамен, кроме возможности снова нарваться на твоё общество?              — Мою вечную благодарность, — в её голосе прорезались кошачьи нотки. — И, возможно, я перестану тебе звонить.              — Это шантаж? — Маттео приподнял бровь, хотя она этого и не видела.              — Стимул, — поправила Карла. — Большая разница, между прочим.              — Как по мне, одно и то же в твоём случае. — Он хмыкнул. — И с чего ты вообще взяла, что я хочу тебя видеть?              Вопрос оставался без ответа. Секунда. Две. Три. Маттео даже посмотрел на экран – не сбросила ли вызов? Но нет – шло время, секунды тикали, а Карла продолжала молчать.              — А ты не хочешь? — спросила она наконец.              Маттео поджал губы.              «Пошли её куда подальше», — рявкнул внутренний голос. — «Скажи, чтобы катилась к своим братьям и больше не беспокоила. Положи трубку, а лучше выкинь телефон в окно».              Но мог ли он?              Должен – да. Просто обязан тысячу раз перед семьёй и здравым смыслом. Однако того необходимого собственного желания Маттео найти не мог.              Рылся в закоулках сознания, перетряхивал эмоции, надеясь наткнуться на надменное «мне плевать», которое так легко включалось с другими. Почему с ней так не работало?              Толи не хотел обижать настолько сильно, что готов был стерпеть любые неудобства, лишь бы не видеть, как погаснет этот дурацкий огонь в её глазах, когда Карла поймёт, что он действительно тот монстр, которым его рисуют. Толи решил, что голова ему, в общем и целом, больше не нужна, и можно спокойно положить её на плаху, позволив этой девчонке сантиметр за сантиметром заносить топор над шеей.              Маттео провёл пальцами по подбородку, замечая, что давно не брился – щетина колола ладонь, напоминая о том, что последние дни он вообще мало обращал внимания на такие мелочи. Мысли были заняты другим. Тем, кто сейчас сидел на другом конце провода и ждал ответа.              Карла не торопила, ждала, будто зная: рано или поздно он сломается.              — Ты невозможна, — выдохнул Маттео раздражённо.              — Знаю, — легко согласилась Карла. — Так что насчёт поездки?              Маттео слышал, как где-то внутри с грохотом ломается очередной запрет.              — Куда ты хотела поехать? — сдался он.              — Сюрприз.              — Ненавижу сюрпризы, — простонал Маттео, закатывая глаза.              — А я ненавижу, когда меня игнорируют. — В её голосе проскользнул укор. — Но, тем не менее, тебе понравится. Обещаю.              Он молчал, переваривая. Согласиться – значит снова войти в эту реку. Снова нарушить все возможные правила и дать ей надежду, которую сам же потом и разобьёт. Потому что по-другому нельзя.              Но разве она уже не в этой реке? Разве он не тонет с каждым её звонком всё глубже?              — Если я соглашусь, ты правда оставишь меня в покое после этого? — спросил он, уже зная ответ.              — Обещаю, — выдохнула Карла слишком быстро и легко. Так, что стало ясно: врёт или, по крайней мере, очень хочет, чтобы он поверил в эту ложь.              Маттео криво усмехнулся в темноту комнаты.              — Я напишу, если буду свободен, — бросил он коротко и, не дожидаясь ответа, нажал отбой.              Телефон глухо стукнулся о покрывало, отскочил и замер у подушки. Маттео откинулся следом, пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло.              Он не понимал Карлу. Совершенно. И чем дольше это длилось, тем меньше оставалось ясности.              Всё в этой ситуации кричало о невозможности. Он – Бернарди. Она – Морелли. Между ними целая крепостная стена, сложенная из трупов, вымощенная годами вражды и окроплённая кровью. Ей положено бояться, ненавидеть, замечать в нём только угрозу, а она звонит. Пишет. Требует встреч. Шантажирует, в конце концов, с непосредственностью школьницы, которая украла дневник у соседа по парте и теперь требует за него причитающееся.              Она была слишком живой для этого мира и чересчур настоящей для него.              Но самое страшное – он ведь отвечал.              Каждый раз, когда на экране загоралась эта буква, Маттео вступал в схватку с самим собой. Разум нашёптывал уверенным голосом старшего брата: «Не бери. Проигнорируй. Пусть думает что хочет». Рука тянулась к телефону, замирала, отдёргивалась. Сердце пропускало удар, потом нагоняло в два раза быстрее, и он отвечал.              Потому что где-то в глубине появилось это неуместное любопытство. Ему хотелось знать, что она скажет в следующий раз – какую ещё глупость придумает, чтобы его удержать, из-за чего Маттео безрассудно нарушал собственные правила. Переступал через запреты, которые сам себе установил, и каждый раз корил себя с таким упорством, что хватило бы на десятерых.              «Просто отвези её и забудь», — приказал он себе. — «Сделай это и больше не обращай внимание. Не твоя забота».              Однако где-то на краю сознания, едва слышно, точно мышь, скребущаяся за плинтусом, шевелилась предательская мысль: он согласился не потому, что она шантажировала или потому, что хотел откупиться, а по причине отчаянного желания её увидеть.              Хотел убедиться, что Карла реальна. Что этот голос в трубке принадлежит не плоду воображения и не наваждению, которые так любит подкидывать уставший мозг.              Потому что если она настоящая – значит, настоящим становится и то, что разрастается где-то под рёбрами вопреки всему. Названия этому он не подбирал – не тот человек, чтобы копаться в собственных потрохах, но факт оставался фактом: Маттео Бернарди, который гордился тем, что никогда не путал нужное с лишним, только что согласился на встречу с девушкой из враждебного клана. И поймал себя на том, что внутри шевельнулось нечто до неприличия похожее на нетерпение. Будто он уже сейчас, лёжа в темноте собственной комнаты, отсчитывал минуты до того момента, когда увидит её вновь.