Глава 27. Цена открытой двери

      То, что скрывается за закрытой дверью, всегда манит своей неизвестностью. Не знаешь, ждёт ли тебя там счастье или верная погибель, но рука сама собой тянется к ручке, стараясь скорее разгадать тайну. Подобная тяга к неизведанному живёт в каждом, заглушая голос разума, шепчущий об опасности и только переступив порог, понимаешь: обратной дороги нет. Останется либо принять новый мир, либо разбиться насмерть о его законы.              Эмилия просидела в своей комнате целый день после завтрака, так и не решившись встретиться глазами с правдой. Утро встретило раскалывающейся головой и сухостью во рту – закономерная плата за вчерашнее безрассудство. Однако физическое недомогание оказалось лишь бледной тенью того, что творилось внутри. Стыд разъедал, точно кислота, оставляющая взамен зияющие пустоты.              Она сидела на кровати, поджав ноги и обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. За окном давно рассвело, потом день перевалил за полдень, затем пополз к вечеру, а Эмилия так и не сдвинулась с места. Только иногда оборачивалась, когда особо резвый порыв ветра бросал горсть дождя в стекло, напоминая, что мир за пределами этой комнаты всё ещё существует.              Чем она думала вчера? Эмилия перебирала в памяти события ночи, и каждый раз спотыкалась об один и тот же вопрос. План, казавшийся таким продуманным в её размышлениях, чересчур легко развалился при столкновении с реальностью. Она собиралась влиять на Алессандро, используя единственное доступное оружие – собственную женственность. Наивная. Мужчина раскусил всё с самого начала, наблюдал за столь жалкими попытками, как взрослый за ребёнком, продолжая молчать. Не останавливал, позволял думать, что она контролирует ситуацию.              А потом, когда Эмилия бездумно шагнула в пропасть, не воспользовался. Остановился, отстранился и сказал те слова, что теперь звенели в голове набатом, заглушая даже стыд.              Эмилия зажмурилась, пряча лицо в коленях. Он дал ей выбор. Человек, для которого, по всем законам этого мира, чужое решение никогда не имело значения, протянул ей этот хрупкий мыльный пузырь и сказал: выбирай сама. В этом жесте читалось столько неожиданного уважения, что у неё до сих пор возникало слишком много вопросов к Алессандро. Будто он открыл с другой стороны прежде запертую дверь, беззаботно предлагая войти.              Но тот же порог, к которому Алессандро её пригласил, был усеян шипами. Эмилия видела отчётливо эти острые и крючковатые иглы, готовые впиться в нежную кожу стоп. Стоило двинуться, и они оставят кровавые следы, напоминая о цене, которую придётся платить за каждый шаг в его мире.              Эмилия встала, заставив себя пройтись по комнате. Пять шагов до окна. Пять обратно до двери. Этого пространства едва хватало, чтобы сбросить липкое напряжение, но выходить в коридор она пока не решалась, продолжая кружить по клетке собственных сомнений.              В дверь постучали. Звук оказался настолько неожиданным, что Эмилия пошатнулась, замирая посередине комнаты. Стук повторился тише, но настойчивее.              — Эмилия? — донёсся приглушённый голос Софии. — Ты там?              Эмилия выдохнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Только не София. Только не младшая сестра Алессандро с её пронзительным взглядом и непосредственностью, умудряющаяся замечать то, что так отчаянно хочешь скрыть от посторонних глаз.              — Да, — ответила она, поражаясь, как хрипло звучит собственный голос. — Входи.              Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова девушки. София окинула комнату беглым взглядом, задержалась на сбитом покрывале, пустой чашке у кровати и на самой Эмилии.              — Можно? — уточнила София, хотя уже переступила порог. — Ты целый день не выходила, даже к ужину. Я… ну, в общем, пришла проверить.              Говорила она быстро, будто оправдываясь. Эмилия вдруг поймала себя на мысли, что София и сама не знает, как себя вести. С одной стороны – Эмилия чужой человек, пленница, которую её брат привёз в их дом против воли. С другой – они вместе готовили корнетто, разговаривали о книгах, и в этой вывернутой реальности младшая Бернарди, кажется, искренне привязалась к ней.              — Всё хорошо, — спокойно заверила Эмилия. — Просто голова болела.              София смотрела на неё с явным сомнением. Закрыла за собой дверь, сделала несколько шагов вглубь, но к кровати подходить не стала – остановилась у письменного стола, водя пальцем по корешкам книг.              — Алессандро сказал тебя не тревожить, — сообщила она, не оборачиваясь. — Даже Луке запретил шуметь, а он, между прочим, очень хотел устроить сейчас вечеринку с музыкой через колонки. Правда, Алессандро, конечно, убеждал всех, что сам слишком устал.              Она усмехнулась собственным словам, но тут же стала серьёзнее.              — Только Алессандро сам сегодня какой-то странный. За ужином молчал, смотрел в тарелку. Лука, опять же, пытался его вывести из себя — ну, ты знаешь, как это бывает, — однако даже у него не вышло.              Эмилия не нашла, что ответить, продолжая молчать. София, не дождавшись реакции, наконец повернулась и посмотрела на неё в упор. Взгляд у младшей Бернарди был прямой, открытый. Конечно, без той грубой цепкости, что читалась в глазах братьев, но в то же время не менее пытливый и проницательный.              — Слушай, — София вдруг перестала разглядывать книги и сделала шаг ближе. — Я понимаю, что мы не подруги и в целом вся эта ситуация странная. Ты здесь не по своей воле, Алессандро тебя… ну, в общем, всё сложно. — Она запнулась. — Однако я вижу, что с тобой что-то происходит, и с ним тоже. Вы оба ходите сами не свои, и может… это как-то связано со вчерашним?              Эмилия открыла рот, чтобы возразить, но София вдруг подняла руку.              — Не говори, что ничего, ладно? Я, может, и младшая, но не слепая. Видела, как он на тебя смотрел. И как ты на него — тоже.              Говорила она без злорадства или намёка на любопытство сплетницы, просто констатируя факт.              — Софи, — выдохнула Эмилия, опускаясь на край кровати. — Всё очень сложно и я правда не знаю, могу ли обсуждать это с тобой.              — Почему? — София присела на стул у письменного стола, подавшись вперёд. — Потому что я Бернарди? Или думаешь, я всё расскажу брату?              — И то, и другое, — честно ответила Эмилия. — Ты его сестра. Какая бы ни была между нами эмпатия, в конечном счёте, ты будешь на его стороне.              София задумалась, покусывая губу. Она на миг стала слишком похожа на Алессандро – та же манера уходить в себя, прежде чем ответить.              — Знаешь, — сказала София наконец. — Я, наверное, действительно буду на его стороне, потому что он моя семья и столько для нас сделал. Ведь я его люблю, даже когда он жутко раздражает. — Усмехнулась девушка. — Но это не значит, что я не вижу в нём недостатков или хочу, чтобы он был счастлив любой ценой, даже за чужой счёт.              Она на секунду задумалась.              — Алессандро всегда всё тащит на себе. С детства его готовили к этому, а после смерти отца он вообще перестал быть просто братом, превратившись в… стену. Мы все на него опираемся, а он никогда не позволяет себе опереться на кого-то. Думает, что если покажет слабость — всё рухнет.              Эмилия слушала, и внутри что-то болезненно отзывалось на каждое слово. Она слишком хорошо знала этот тип людей, кто несёт непомерный груз и считает, что жаловаться непозволительно.              — Я не знаю, что между вами произошло, — продолжила София, глядя куда-то в сторону. — И не буду больше лезть, правда. Но если ему на тебя не всё равно — а я готова поспорить, что это так, — то просто… не бойся его, если получится. Он страшный только снаружи.              Девушка поднялась, собираясь уходить, но у двери обернулась:              — Он внизу, в спортзале. Уже часа два там, вымещает что-то на груше. Если захочешь поговорить… ну, ты знаешь, что делать.              Дверь тихо закрылась. Эмилия долго сидела неподвижно, переваривая услышанное. София права: она боялась, но не Алессандро, а себя. Своей слабости и тяги к нему, того, как легко рушились защитные рамки в его присутствии. Но если разобраться – чего именно она страшилась?              Что он окажется таким же, как все в его мире? Алессандро последними действиями уже в который раз доказывал обратное.              Что она потеряет себя? Но разве та Эмилия, которая строила планы соблазнения и манипуляции, была настоящей?              Что он разобьёт ей сердце и расколет душу, стоит только обнажить их? А вот это уже ближе к истине.              Эмилия подошла к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Дождь закончился, оставив чистое небо с первыми звёздами. Где-то там, внизу, в спортзале стоял человек, который вчера не взял то, что Эмилия сама предлагала. Который ждал, когда она придёт по собственной воле.              Шипы на пороге никуда не делись, но сейчас, после разговора с Софией и долгих часов в попытках разобраться в себе, Эмилия вдруг поняла простую вещь: шагнуть – значит научиться их обходить. Она глубоко вздохнула, провела рукой по волосам, поправила воротник кардигана и всё же направилась к двери.              Спускалась по лестнице, и с каждым шагом тишина дома становилась всё более осязаемой. Где-то наверху спальни прятали своих обитателей, но здесь, внизу, царила та особая атмосфера, что бывает в больших старых домах глубокой ночью, когда даже стены дышат иначе.              Миновав холл, Эмилия заметила полоску света из-под двери, ведущей в спортзал. Оттуда доносился глухой ритмичный звук – удар за ударом, размеренно и тяжело.              Она застыла на мгновение, прислушиваясь к себе. Ноги гудели от напряжения, голова всё ещё давала о себе знать тупой болью в висках, но разворачиваться и уходить обратно казалось ещё более невыносимым, чем зайти туда.              Эмилия толкнула дверь, и звук ударов стал громче, заполняя собой пространство. Алессандро стоял спиной к ней. Спортивная майка, пропитанная потом, облепила спину, очерчивая каждое движение лопаток и мышц, перекатывающихся под кожей. Он работал с грушей жёстко, будто каждым ударом ставя точку в предложении, которое писал собственным телом.              Эмилия замерла у входа, но, видимо, сквозняк или дыхание выдали присутствие, потому что в какой-то момент мужчина замер, опустил руки и, не оборачиваясь, спросил:              — Не спится? — Голос звучал ровно, без капли удивления.              — Да, но… я не вовремя? — поинтересовалась Эмилия, чувствуя, как глупо это выглядит. Стояла в проёме, нервно сминая край кардигана.              Алессандро наконец повернулся. Лицо блестело от пота, тёмные волосы прилипли ко лбу, грудь тяжело вздымалась. Выглядел он… живым, просто уставшим мужчиной, сбрасывающим напряжение единственным доступным способом.              — Раз пришла, значит, вовремя, — ответил он, подходя к скамье у стены и беря полотенце. Вытер лицо, шею и бросил ткань обратно, посмотрев на неё с лёгким прищуром. — Хочешь присоединиться?              Эмилия замялась и непонимающе заморгала.              — В смысле?              — Потренироваться, — он мотнул головой в сторону кардиотренажёров. — Беговая дорожка свободна, или эллипс, если хочешь что-то полегче.              Алессандро говорил об этом так обыденно, будто не они вчера стояли в сантиметрах друг от друга в её спальне, будто не было того разговора про выбор и всё нормально. Ей на миг стало даже спокойнее.              — Я не в том состоянии, чтобы бегать, — призналась она честно, делая шаг вперёд. — Голова… да и вообще всё тело не в моей власти сегодня.              Алессандро кивнул, будто ожидал подобного ответа.              — Тогда можешь просто посидеть, — он указал на скамью у стены, где лежало полотенце. — Если хочешь.              Не настаивал на разговоре, который, как они оба понимали, всё равно не случился бы сегодня. Эмилия, внутренне выдохнув, медленно прошла к скамье и села, вновь обхватив колени руками, будто пытаясь согреться. Алессандро же вернулся к груше, но теперь бил не так яростно – скорее поддерживал ритм, давая телу работу, а мыслям – возможность не метаться.              Какое-то время в зале стояла только эта музыка – глухие удары, тяжёлое дыхание, шорох кроссовок по мату. Эмилия смотрела, как тренируется мужчина, и думала о том, что в этом молчаливом принятии можно сказать больше, чем в любом разговоре. Не знала, сколько прошло времени. Может, пять минут, а может, полчаса. В какой-то момент Алессандро остановился, снова взял полотенце и на этот раз сел рядом достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его разгорячённого тела, но при этом не соприкасаться.              Просидев несколько минут в том же молчании, он опустил руку к холодильнику в углу, достал две бутылки воды, протянув одну ей.              — Выпей, — коротко бросил он. — Тебе нужно больше жидкости после вчерашнего.              Эмилия послушно взяла бутылку из его рук, тут же сделав глоток. Вода оказалась холодной, почти ледяной, помогая унять головную боль ещё немного.              — Я не знаю, зачем пришла, — призналась она, глядя прямо перед собой на стену с зеркалами, где отражались такие разные и такие странно уместные рядом силуэты. — Просто не могла больше сидеть в комнате.              — Бывает, — согласился он, вновь замолчав.              Эмилия отставила бутылку на пол. Наклонив голову, взглянула на него сквозь зеркало внимательнее, но когда увидела встречный изучающий взгляд, спешно отвернулась.              — Ты злишься на меня? — тихо, не поднимая глаз, спросила она.              — За что?              — За вчерашнее, за этот дурацкий план и за то, что я…              Алессандро коротко усмехнулся.              — Эмилия, если бы я злился на всех, кто пытался мной манипулировать, у меня не осталось бы времени ни на что другое.              Он повернул голову, посмотрев на неё совершенно спокойно.              — Ты делала то, что должна была, и в твоём положении любой бы так поступил.              — Но… ты знал? — выдохнула она. — С самого начала?              — Знал, — подтвердил Алессандро. — И что это меняет?              Эмилия растерялась, посмотрев на мужчину удивлённо.              — И… ничего? Тебя это не задело?              Алессандро устало пожал плечами.              — Я не привык гневаться на людей за то, что они пытаются выжить. По крайней мере, не на всех злюсь. — Он вновь усмехнулся собственным мыслям, глядя куда-то в пол. — Другое дело, что ты сама себе не верила до конца. Играла роль, которую придумала, и выходила из себя, когда не получалось. А когда всё же вышло – испугалась.              Эмилия хотела возразить, но не смогла. Алессандро, как всегда, был прав.              — Что будет дальше? — спросила она робко.              Алессандро задумался. Не ответив сразу, он поднялся, подхватил полотенце и телефон, сделав несколько шагов в сторону выхода.              — Ничего особенного. Живём, как и прежде. Ты в своей комнате, я в своих делах. Если захочешь поговорить — поговорим. Если нет — не будем.              — Так просто? — не веря, переспросила Эмилия.              Алессандро обернулся уже у двери.              — А ты хотела сложностей? — В голосе мелькнула тень сухой иронии. — Не переживай, ты находишься вблизи людей, которых они преследуют всю жизнь. Просто сегодня, видимо, выходной.              Он вышел, оставляя Эмилию сидеть на скамье. Девушка слушала, как затихают его шаги в коридоре и захлопывается дверь где-то наверху.              В голове стало пусто и странно легко. Ничего не решилось, ничего не закончилось, но что-то важное сдвинулось – там, глубоко, где слова не нужны.              Всё будет. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, а пока нужно просто жить дальше. В одном доме. В одном ритме. В одном ожидании.       

***

      Никола опустился на диван рядом с Валерией, закинув локти на спинку и тяжело вздохнув. Последние дни летели безжалостно, не щадя Морелли. Чудом, но информация всё же попала к нему в руки.              Всё вышло случайно. Он уже собирался сворачивать поиски, когда среди утренней почты, которую Валерия по привычке свалила на край стола, мелькнули имена, заставившие пальцы замереть на полпути к кофейной чашке. Отчёт частного аналитического агентства, которое Никола подключал к параллельным расследованиям раз в пару месяцев, не чаще. Просто чтобы закрыть гештальт и убедиться: ничего не упущено, все камни перевёрнуты и можно спать спокойно.              Он пролистывал страницы машинально, цепляясь взглядом за общие фразы и сухие цифры, пока не наткнулся на сноски в самом конце. Примечание к основному отчёту, куда обычно отправлялось то, что не вписалось в формат, но выкинуть жалко. Информационный шум.              А в этом шуме, среди десятка других упоминаний, значились два слова.              Эгрор и Атар.              Никола тогда отодвинул чашку, поднёс лист ближе и вчитался. Данные были скудными, разрозненными, собранными буквально по крупицам из разных источников – французские региональные новости, закрытые полицейские сводки, пара строк в отчётах европейского бюро по борьбе с организованной преступностью. Ничего полноценного или того, что можно было бы пришить к делу. Только слухи и обрывки.              Но из этих теней складывался контур.              Двое. Братья. Франция.              Город, где они, судя по всему, обосновались, значился в отчёте сухо, одной строкой, без координат и подробностей – только пометка «приграничная зона». Никола пробил его отдельно. Маленькое место, каких десятки вдоль альпийской гряды: узкие улочки, каменные дома, ставни, краска на которых облупилась ещё в прошлом веке, и полное отсутствие интереса со стороны кого бы то ни было. Идеальное гнездо. Час езды от перевала и ты уже в Италии. Можно появляться и исчезать, не оставляя следов в официальных пунктах пропуска, если знать тропы, а эти явно знали.              Дальше начиналось странное. Никола перечитывал раздел трижды, пытаясь уловить то, что оставалось между строк. Фотографий не было ни в открытых источниках, ни в закрытых базах, куда у него имелся доступ, ни в архивах, которые аналитики подняли за последние пять лет. Словно эти двое существовали вне оптики, проходили мимо камер в слепых зонах, не оставляя отпечатков в цифровом мире и не светясь даже там, где светиться было безопасно. Либо у них работал кто-то очень талантливый, либо они сами были этим талантом.              Оставались только словесные портреты. Скупые описания людей, которые видели их мельком и, судя по формулировкам, не горели желанием увидеть вновь. Показания свидетелей, которые потом бесследно исчезали из протоколов.              Эгрор.              Информация о нём шла отдельным блоком, и Николе сразу бросилось в глаза противоречие, зашитое в каждой строчке.              С одной стороны – расчётливый технарь. Кибератаки, которые невозможно отследить. Взломы систем, считавшихся неуязвимыми. Исчезновение данных с защищённых серверов без следа, будто их стёрли из реальности ластиком. В отчёте мелькало название французского оборонного подрядчика, которое заставило Николу присвистнуть сквозь зубы. Если Эгрор действительно пробрался туда – а аналитики утверждали, что именно его почерк, – то их семья сидела на пороховой бочке, даже не подозревая об этом.              Но рядом с этим почти стерильным профилем соседствовало нечто иное. Фраза, выделенная курсивом: «отмечена склонность к подрывам и интерес к огню».              Никола тогда откинулся в кресле, обдумывая. Интерес к огню. То есть — не только способ убрать улики или замести следы, но и что-то личное.              Дальше шёл список инцидентов, который аналитики привязали к нему с разной степенью уверенности. Взорванный склад на окраине Ментона – никто не погиб, уничтожен товар, но горел так, что тушили два дня. Сгоревший дотла особняк в пригороде Кастеллара – принадлежал когда-то мелкому торговцу оружием, который решил, что может работать на два фронта. Поджоги, которые местная полиция списала на короткое замыкание и детскую шалость, но аналитики почему-то собрали их в одну папку с пометкой «почерк».              И среди этого списка, между строк, само собой сложилось: ресторан Бернарди.              Тот, что сожгли несколько месяцев назад. Тогда это списали на Морелли или недоброжелателей, коих у Витторио хватало. Потом на случайную искру в старой проводке или чью-то глупую месть, которая вышла из-под контроля. Бернарди ничего не нашли, вопрос закрыли и все отмахнулись.              А если нет? Если это был не просто поджог, а послание? Если Эгрор развлекался, пока доны семей решали серьёзные вопросы, и ресторан горел как предупреждение, которое никто не прочитал вовремя?              Никола тогда поймал себя на мысли, что смотрит в одну точку на стене, а внутри разрастается липкое чувство. Он слишком хорошо знаком с теми, кто соединяет в себе полярные вещи, и, признаться честно, никогда подобных людей не любил. Тех, кто может взломать систему одной рукой, а другой – поднести спичку к бикфордову шнуру, просто чтобы посмотреть, как красиво взлетит на воздух то, что строилось годами.              Атар или, если правильно, Атараксия.              Никола задержался на этом позывном дольше, чем на всех предыдущих страницах отчёта вместе взятых.              В самом звуке было что-то обманчивое. Древнегреческий термин, означающий душевное равновесие, свободу от волнений, состояние, к которому стремились философы, отрекаясь от мира. Николе даже показалось на миг, что это чья-то злая шутка – дать такое имя человеку, чьё досье пестрело совсем иными эпитетами или, что вероятнее, сам Атар выбрал его как насмешку над теми, кто пытался его понять.              Словесные портреты, собранные аналитиками, расползались. Свидетели – те немногие, кто выжил после встречи с ним, – описывали его по-разному. Кто-то говорил о тихом, почти ласковом голосе. Кто-то о глазах, в которых не было ничего, кроме жестокости. Кто-то вспоминал, что он улыбался, когда делал то, от чего у нормальных людей сводило желудок.              А вот словом «сумасшедший» его характеризовали чаще всего и, конечно, не в медицинском смысле. Другая тьма. Та, что не лечится, потому что сидит глубоко, въелась в кости и стала частью натуры. Формой существования.              Атар, убивая, ставил эксперименты. Проверял границы человеческой выносливости. Сдвигал их, смотрел, где проходит та грань, за которой человек перестаёт быть человеком. Жертв находили в таких состояниях, что даже видавшие всякое полицейские отводили глаза. Никакой системы и никакой логики, только хаос, который он сам называл «искусством». В этом была самая страшная часть: он верил в это. Искренне.              Никола перечитал раздел ещё раз, выискивая то, что мог упустить. Один эпизод зацепил внимание – короткая фраза, спрятанная в дополнениях. Несколько лет назад в маленьком французском городке нашли тело мужчины, которого пытали так, что эксперты сначала решили: работал профессионал, кто-то из старых мастеров, знающих, как продлить агонию на дни, но потом заметили детали — хаотичные, бессмысленные, не подчиняющиеся никакой логике допроса. Словно палачу было всё равно, что спрашивать, и важен был сам процесс.              Связать это с Атаром не решились, слишком мало данных, но примечание оставили. На всякий случай.              Голова гудела от переизбытка информации, которая, вопреки всему, не складывалась в картину, а рассыпалась на ещё более мелкие осколки.              Сводка была как билет к спокойной жизни или хотя бы к временной передышке. С ней можно было наконец-то понять, кто именно пришёл в их город, кто убил Витторио Бернарди и теперь держал всех на прицеле. Начать действовать не вслепую и не наугад, а имея хотя бы приблизительное представление о том, с кем предстоит разбираться.              Только вот Никола уже тогда, глядя на разрозненные строки отчёта, начал подозревать, что все эти мысли – самообман.              Если эта семья действительно сильна настолько, насколько указывали даже эти скупые данные, то при должном усилии они смогут уничтожить и Морелли, и Бернарди. Они уже показали, что с лёгкостью, почти скучающе могут проникнуть в город, наводя свои порядки. Убили главу Бернарди – и ушли почти не оставив следов, да и те были смешными.              Никола потёр переносицу, прогоняя усталость. Мысли ворочались тяжело, липко, но явно. Теперь он знал, куда копать. Знал, что искать. И это отнюдь не приносило облегчения.              Он отмахнулся от раздумий и обернулся, переводя взгляд на Валерию. Девушка до этого момента слишком увлечённо тёрла собственную ногу, будто это занятие могло отвлечь от всего остального.              — Давай сюда, — протянул руку Никола, предлагая помощь.              Валерия взметнула смущённый взгляд, словно её застали за чем-то постыдным.              — Ничего страшного, просто потянула, — попыталась оправдаться она, явно озабоченная, что такие мелкие проблемы — совсем не то, чем сейчас стоит отвлекать супруга. — Только разотру и пройдёт.              — Не забывай, что рядом со мной все твои «я сама» попросту не работают.              Он нежно обвил голень, вытягивая ногу Валерии на свои колени. Сильные пальцы бережно пробежали по ноющим мышцам, сначала вызвав у девушки шумный выдох сквозь зубы, а потом и блаженное расслабление. Она откинула голову на спинку дивана, прикрыв глаза.              Какое-то время в комнате стояла тишина, нарушаемая только их мирным существованием.              — Как ты? — спросила Валерия, не открывая глаз.              Никола на мгновение задумался, глядя на её расслабленное лицо и на то, как разгладилась складка между бровями, которая последние дни не исчезала даже во сне.              — Не хуже чем было, — он пожал плечами, стараясь говорить уверенно. — Но скоро должно стать легче.              Валерия всё же приподняла голову, внимательнее всматриваясь в лицо супруга. Взгляд скользнул по напряжённой челюсти и по глазам, в которых слишком многое читалось, даже когда он пытался ничего не показывать.              — А Даниэле? — спросила осторожно Валерия. — Он опять по уши в делах?              Никола кивнул, возвращаясь к массажу. Пальцы вновь скользнули по голени, разминая и успокаивая.              — Да, — подтвердил он коротко. — Уехал решать одну проблему.       

***

      Даниэле оглядел небольшую подъездную дорожку к одноэтажному домику. Район был не из бедных – аккуратные особняки, ухоженные лужайки, умиротворённая атмосфера, которую нарушали редкие прохожие, – но этот всё равно притягивал взгляд. Не фасадом или пафосом, а чем-то незаметным, если не знать, куда смотреть.              Камеры, например. Три штуки на такой крошечный участок перебор для обычного домовладельца. Одна над калиткой, вторая в углу под карнизом, третья – Даниэле готов был поспорить – пряталась за глазами садового гнома, выставленного почти у обочины. Замки на двери тоже не из хозяйственного магазина – немецкие, с усиленной защитой, такие ставят те, кто знает цену своей шкуре. И сигнализация, судя по коробочке над косяком, с прямым выходом на пульт.              Снаружи – обычный дом. Внутри – крепость.              Лишь спустя минуту после стука дверь отворилась, и в проёме показался мужчина. Заспанный, взлохмаченный, в халате, наброшенном поверх пижамы, но глаза бегали, сканируя ночного гостя и пространство у него за спиной.              — Чем обязан в столь поздний час, синьор Морелли?              — Я думаю, что у нас есть весьма интересная тема для разговора, Клето, — Даниэле намеренно отбросил приличия, хотя лицо по-прежнему не выдавало закипающего раздражения. — Предлагаю обсудить это в гостиной. Не стоять же мне на пороге?              Мужчина мотнул седеющей головой — жест, похожий на согласие, но тело не слушалось, застыло в дверном проёме, перегораживая вход. Заметив вопросительно приподнятую бровь Даниэле, Клето всё же отступил в сторону и выпалил:              — Да-да, конечно.              Даниэле успел сделать шаг внутрь, огляделся, но тут же остановился, задумавшись на секунду.              — Мне кажется, гаечный ключ тебе лучше убрать подальше. Мы же не хотим проблем, ведь так, Клето?              Мужчина, остервенело сжимавший металл за спиной, поджал губы, уличённый в жалкой попытке обороны, которая от Морелли не могла утаиться ни при каком раскладе.              Даниэле прошёл в гостиную и опустился на широкий диван. Комната встретила его дорогим, но безвкусным ремонтом – позолоченные бра, кожаные кресла, тяжёлые портьеры, которые должны были намекать на статус, а выдавали лишь желание этот статус обозначить. На стене висела репродукция вместо оригинала. На журнальном столике лежал свежий номер финансового журнала, раскрытый на статье об офшорах. Клето читал правильные вещи, но понимал в них ровно столько, сколько позволяла его должность.              Лёгкий шорох со стороны привлёк внимание. Женщина, явно того же возраста, что и хозяин дома, придерживала за плечи ребёнка лет семи. Та смотрела на незваного гостя без страха, с любопытством, живым и недетским, чего не скажешь о синьоре, вцепившейся в плечи девочки так, будто это могло защитить от всего на свете.              Клето хотел было сесть напротив Даниэле и поскорее начать разговор, но Морелли остановил его взглядом.              — Дочь? — Даниэле указал на девочку, что увлечённо разглядывала его в ответ.              — Внучка, — в голосе мужчины разлилось тепло, а потом, будто опомнившись, добавил, желая задобрить: — Совсем ещё маленькая.              — Не знал, что у Адель есть ребёнок, — Даниэле склонил голову набок, пытаясь угадать сходство с той светловолосой проблемой, что доставила им столько хлопот.              — Это не её, — Клето потупил взгляд. — У меня две дочери. Адель – младшая. Мирана – старшая.              Даниэле кивнул, а после добавил:              — Думаю, малышке, как и вашей супруге, стоит отправиться в комнату и плотнее закрыть дверь.              Клето заморгал, не решаясь сдвинуться с места. Он хоть и был порядком старше Даниэле, но от Морелли веяло властью, что отнимало возможность здраво размышлять. Руки мелко подрагивали, взгляд метался между гостем и коридором, где застыла семья.              Не видя нужной реакции, Даниэле отчеканил резче:              — Повторять больше не буду. Морелли женщин не трогают. Убери их отсюда и сядь на грёбаное кресло. Хватит действовать мне на нервы.              Девочка, уловив гнев Даниэле, начала заливаться слезами так громко, что супруге Клето пришлось испуганно подхватить внучку и скрыться в коридоре. Мужчина, дождавшись хлопка двери, всё же опустился в кресло напротив.              Мир, подвластный мафии, устроен сложно. Зачастую город контролирует лишь одна семья – она диктует правила, собирает деньги и решает споры. Здесь же власть оказалась разделена между Морелли и Бернарди, но сути это особо не меняло. Каждая семья контролировала свою территорию – районы, здания, конкретные улицы, иногда даже отдельные заведения и там их слово было законом.              У каждой семьи так же имелись свои люди. Те, кто напрямую выполнял задачи от управления легальным бизнесом до совсем других поручений. Это могли быть целые династии, переходящие по наследству вместе с долгами и привилегиями, или одиночки, проверенные годами. Были наёмники, которые приходили со стороны, делали работу и исчезали, не оставляя следов. Были информаторы – люди, чьи имена знали только те, кто их контролировал, и чья смерть часто наступала сразу после того, как информация не подтверждалась.              Но были и нейтралы.              Особый слой, сохраняющий мнимую независимость. Влиятельные люди, у которых хватало ума не примыкать ни к одной из сторон, но и смелости – или глупости – не уезжать из города. Они вели бизнес, держали рестораны, открывали отели, а по ночам молились, чтобы их выбор уважали, потому что он в подобном мире весьма условен. Ты можешь не целовать руки главам семей, но ты платишь процент той семье, на чьей территории стоит твоё заведение или той, чья тень падает на твой дом. Потому что территория – это контроль. А контроль – это безопасность. Иллюзорная, хрупкая, но за неё тоже отдают должное.              Клето был из нейтралов.              Тридцать лет он держал свой бизнес, не примыкая ни к Морелли, ни к Бернарди. Не лез в разборки, не давал денег на войны, не прятал людей и просто работал. Рестораны, которые он открывал – «Чёрный лебедь», «Палермо», ещё пара заведений помельче, – все они находились на территории Морелли и те действительно его не донимали. Клето платил исправно, не создавал проблем и не привлекал внимания. Такие люди были нужны, ведь они давали видимость нормальной жизни и прикрытие для денег легальным фасадом.              До сегодняшнего дня.              — Знаешь, — Даниэле перевёл взгляд на мужчину. — Сегодня я не смог поговорить с твоей младшей дочерью, а мне, Клето, совершенно не нравится ездить попусту.              Клето побледнел, кровь разом отхлынула куда-то вглубь, оставляя лицо серой маской. Губы дрогнули, но звук не вырвался, только взгляд заметался по комнате – от двери, за которой скрылась семья, к окнам, потом обратно к Даниэле, будто искал путь к спасению и не находил.              — Что-то случилось? — выдавил он сипло.              Даниэле усмехнулся. Неосведомлённость мужчины почти трогала. Или раздражала, он ещё не решил.              — Случилось, — подтвердил Даниэле ровно. — Адель принесла слишком много проблем и даже после предупреждения остановиться не смогла.              Он подался вперёд, уперев локти в колени и сцепив пальцы перед собой.              — Но то, что она беспечна — меньшее из зол. — Даниэле наклонил голову, разглядывая Клето так, будто видел впервые. — Вы знаете закон, синьор. Разглашение информации Бернарди о нас не может остаться безнаказанным. Это даже не обсуждается.              — О чём вы? — Клето, поморщившись, схватился за сердце. Дыхание сбилось, глаза расширились. — Какая информация? Адель… она ничего не говорила мне. Я не знаю, о чём вы.              — Не знаешь? — Даниэле приподнял бровь. — Правда хочешь, чтобы я поверил, будто твоя дочь работала на Бернарди, сливала им данные, а ты ничего не замечал?              Клето дёрнулся, словно от пощёчины.              — Я… она не могла… она просто управляла рестораном. Она никогда…              — Она никогда не лезла в политику? — перебил Даниэле. — Не встречалась с их людьми? Не передавала информацию или не открывала двери для тех, кому открывать не следовало?              Клето молчал, не зная, что ответить. Паниковал, понимая, что слова больше могут не спасти.              — Но… — выдохнул он наконец, откашлявшись, — как же так? Боже…              — Не приплетай сюда молитвы, — отрезал Даниэле, недовольно скривившись. — Где Адель?              — Вы… она… — Клето заикался, слова путались, наскакивали друг на друга, разбивались о страх. — Она обмолвилась лишь о том, что собиралась выехать из города на пару дней. Мы мало общались последнее время. Она очень закрылась, я думал, тяжёлый период или… или в личной жизни что-то… Она ничего не говорила мне, синьор Морелли, клянусь, я бы…              — То есть где она — ты не знаешь?              Клето отрицательно замотал головой. Движение вышло судорожным – так реагируют дети, когда их уличают в шалости и они не знают, как оправдаться. Потом, будто ноги отказали окончательно, он сполз с кресла, глухо стукнувшись коленями о паркет.              — Вы же не убьёте её… вы говорили, что не трогаете женщин… — бормотал он, глядя куда-то в пол, в щель между половицами. — Вы говорили… это закон… это всегда было так…              Даниэле смотрел на него сверху вниз без тени эмоций. Ни жалости, ни удовлетворения, ни даже скуки нельзя было различить.              — Правильно, — подтвердил он спокойно. — Не убьём.              Клето поднял голову, в глазах мелькнула искра надежды.              — Но её возможность жить так, как она жила до этого, больше не доступна, — закончил Даниэле, обрубив искру в зародыше.              Даниэле поднялся, прошёлся по комнате, разглядывая безвкусный интерьер с лёгким, почти эстетическим презрением. Остановился у окна, отдёрнул край шторы. За плотной тканью угадывался ночной город – равнодушный, занятый своими проблемами. Чужая боль никогда не трогала темноту за окном.              — В любом случае, — произнёс он, не оборачиваясь, — и её и твои рестораны с этого дня переходит под полное управление семьи.              Клето зажмурился и даже, кажется, всхлипнул. Звук вырвался неожиданно, Даниэле услышал, но реагировать не стал.              — «Чёрный лебедь», «Палермо» и те забегаловки на набережной, что открыл в прошлом году, — перечислил он буднично. — Все документы подготовите к завтрашнему вечеру. Подпишете сами, без лишних глаз, а с нашей стороны приедет нотариус.              — Это всё, что у меня было… — прошептал Клето с колен. — Тридцать лет… я строил это тридцать лет…              — Сейчас эти земли принадлежат нам, — оборвал Даниэле. — Ты кормил с них свою семью, платил налоги, чувствовал себя защищённым, а твоя дочь решила, что может играть на две стороны. Разгуливать между семьями с информацией, которая стоит жизней. Ты правда думаешь, что рестораны – это самое дорогое, что ты можешь потерять сегодня?              Клето замер. Глаза его, мокрые от слёз, смотрели на Даниэле снизу вверх, не сумев скрыть немой обречённости. Даниэле опустился на корточки перед Клето вплотную.              — Даже с учётом того, что её мы не убьём, — рассуждал Даниэле, — если я узнаю, что Адель замешана в чём-то ещё, а ты её покрывал или собираешься покрывать…              Он почти мягко улыбнулся, похлопав мужчину по щеке.              — Для тебя последствия будут другими, — закончил он всё так же спокойно. — Это ясно, Клето?              Мужчина судорожно кивнул. Даниэле выпрямился, одёрнул пиджак, будто ничего не случилось.              — Доброй ночи, Клето. Передавай привет супруге и внучке пожелай спокойного сна.