Глава 32. Гнев становится лекарством

      В городе было не так уж много мест для отдыха и развлечений. Существовали элитные заведения, такие как, например, бывший клуб Алессандро или нынешний Луки, куда пускали только по знакомству или за высокую плату. Однако, если искать дальше, можно было наткнуться и на совсем злачные уголки, куда не ступала нога приличного человека, только если он не искал полного забвения. В подобные места обычно ходили студенты, которым хватало денег только на пару-тройку коктейлей и такси до общежития, или те, кто не мог позволить себе большего ни по средствам, ни по статусу.              Синьор Кармелло ценил «Ombra» за то, что в клубе можно было с лёгкостью стать никем. В университете он вынужден был носить маску — мягкий голос, терпеливый взгляд, отеческая забота и добродушие. Здесь же получал возможность избавиться от этого образа.              Последняя попытка удовлетворить свою тягу едва не стоила ему карьеры. Та выпускница оказалась слишком шумной. Пришлось тратить месяцы на то, чтобы замести следы и ещё столько же ушло на то, чтобы вновь стать для всех образцовым семьянином и самым безобидным преподавателем кафедры. Однако сегодня личина начала душить. Терпение, намотанное на кулак, лопалось, обнажая проржавевшую, вечно голодную суть.              Опрокинув стопку текилы, Кармелло закусил долькой лайма. Кислота обожгла нёбо, но мужчина даже не поморщился, уловив привычный вкус горечи. Обернувшись, он упёрся плечом в стойку и медленно повёл глазами по танцполу. Смотреть на мельтешение юных тел было сродни ритуалу.              Маслянистый взгляд пополз по фигурам, прилипая к изгибам и впиваясь в места, где ткань обтягивала округлые ягодицы и мягкие бёдра. Он представлял, как эти самые одеяния будут разрываться под его пальцами, а девичьи шеи, сейчас беззаботно запрокинутые в такт музыке, выгнутся в судороге. Губы сами собой разомкнулись, обнажая ряд мелких, кривоватых зубов. Дыхание стало тяжёлым и рваным, отчего пришлось приоткрыть рот шире, точно он был голодным зверем, что сейчас почуял столь манящий аромат долгожданной добычи.              Затуманенный алкоголем и похотью взгляд вдруг зацепился за светловолосую девчонку, пробивавшуюся сквозь толпу. Сердце сделало вязкий удар о рёбра, а в паху отозвалось ноющей пульсацией. Он узнал Грету не сразу.              Чёрные легинсы откровенно облепили её ноги, выставляя напоказ узкие бёдра. Белый свитер с глубоким разрезом на спине пытался сохранить видимость невинности, но для его взгляда подобное стало лишь приправой. Хотелось запустить пальцы в этот разрез и рвануть вниз, услышав треск ткани и её испуганный вскрик.              Грета была совсем юна и поступила в университет в этом году, но Кармелло заприметил её ещё в первую неделю. Ангельское лицо, светлые волосы, робкая улыбка — идеальная упаковка для того, что внутри. Невинна. Чиста. Не тронута. Он знал, что такие, как она, ломались особенно красиво.              Как предположил мужчина, Грету привели сюда подруги со старших курсов, пригласив на неофициальное посвящение в студенты. Кармелло и сам заглянул в клуб, конечно же, совершенно случайно. Судьба редко баловала его, но сегодня, казалось, решила отыграться за все унижения.              Грета наконец достигла барной стойки и, не заметив мужчину сразу, устало опёрлась локтем о деревянную поверхность. Она склонилась в поисках бармена, и в этот момент их взгляды встретились.              — Мистер Кармелло… — удивлённо поприветствовала Грета. Она замялась, явно не ожидая встретить преподавателя в подобном месте.              — Грета, — он кивнул, не отводя взгляда. Улыбка вышла располагающей, но со стороны почему-то смотрелась чужеродно.              Девушка неловко переступила с ноги на ногу. Она не знала, как себя вести, и потому предпочла сделать вид, что очень занята поисками работника. Длинные и худые пальцы нервно забарабанили по стойке, выдавая нетерпение. Кармелло сидел совсем рядом, почти касаясь её плечом, и вдруг почувствовал исходящий от Греты призрачный аромат фруктовой жвачки и чего-то сладкого, почти… молочного. Запах моментально заполонил лёгкие. Взгляд мужчины скользнул вниз, по спине, задержавшись на уже знакомых, изящных и стройных ногах. В голове начали возникать дурманящие картины того, как его ладонь ляжет поверх, оставляя столь чудные синеватые пятна.              — А где же твои подруги? — спросил он участливо. — Нехорошо оставлять такую юную деву одну. Здесь можно встретить всяких, порой не самых хороших людей.              Грета растерянно оглянулась, однако знакомых в поле зрения не оказалось. Она бросила взгляд на экран и досадливо поморщилась, когда телефон в её руке пиликнул, уведомив о том, что разрядился.              — Они… они там, — девушка махнула в сторону танцпола, где мелькали размытые силуэты. — Я просто хотела заказать воды.              — В такой суете? — он покачал головой. — Уж я-то знаю, чем заканчиваются подобные «посвящения». Дай-ка я лучше угощу тебя чем-то приличным.              Кармелло щёлкнул пальцами, и бармен мгновенно подошёл.              — Девушке мохито, безалкогольный, — распорядился мужчина, бросив на стойку крупную купюру. Себе он заказал ещё одну стопку текилы.              Грета открыла было рот, чтобы воспротивиться, но он уже отвернулся к бармену, давая понять, что вопрос решён. Отказаться сейчас, после того как профессор так настойчиво проявил заботу, было бы неловко. Она чувствовала себя скованно — мужчина, пусть и самый безобидный, в ночном клубе, покупает ей напиток. Грета приняла решение вежливо согласиться, выпить этот мохито и поскорее исчезнуть.              — Как тебе первые месяцы? — спросил он, когда перед ними поставили запотевшие стаканы.              Кармелло говорил спокойно, задавая вопросы о лекциях, новых знакомых и о том, сложно ли привыкнуть к ритму университетской жизни. Из-за столь мягкого и учтивого поведения Грета расслабилась, начала улыбаться и рассказывать о подругах и о том, что сегодня пришла впервые в подобное место, а потому сильно переживала.              Спустя десяток минут, три рюмки текилы и ещё один бокал мохито, она вдруг поднялась и сказала:              — Извините, я на минутку выйду.              Грета указала в сторону туалета, и Кармелло понимающе кивнул, отодвигаясь, чтобы пропустить. Он проследил за тем, как её фигурка удаляется, и лишь когда девушка скрылась за поворотом, лицо мужчины переменилось.              Добродушие сползло, будто его и не было, глаза утратили блеск, сделав взгляд ещё более вязким и глубоким, а губы сжались в нетерпении. Дыхание участилось, втягивая воздух, всё ещё хранивший сладкий аромат женских духов.              Не глядя по сторонам, он запустил руку во внутренний карман пиджака, нащупав туго скрученный пакетик. Бармен, протиравший стаканы на другом конце стойки, демонстративно отвернулся, сделав вид, что его интересует исключительно чистота бокалов. Как и всегда, никому ни до кого не было дела.              Кармелло быстро высыпал белый порошок и принялся наблюдать за тем, как маленькие частицы исчезают, затягиваясь в толщу напитка. Воткнул соломинку обратно и немного перемешал, звякнув льдом о стеклянные стенки. Отодвинувшись, будто ничего и не было, осушил свой напиток. Губы в предвкушении пересохли, отчего пришлось пару раз провести по ним языком. В голове теперь замелькали картины того, как она выпьет напиток, а после, переждав какие-то никчёмные минуты, постепенно начнёт превращаться в столь желанную безвольную куклу.              Грета вернулась быстрее, чем он ожидал.              Слишком высокие для такой наивной девушки каблуки цокнули в коридоре, и этот звук резанул по напряжённым нервам, заставив его пальцы на секунду сжаться в кулак. Однако Кармелло успел придать лицу мягкое выражение к тому моменту, как Грета вынырнула из полумрака и вновь опустилась на соседний табурет.              — Простите, что так долго, — она виновато улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь. Щёки девушки раскраснелись то ли от быстрой ходьбы, то ли от смущения. — Там очередь.              — Ничего, ничего, — он подвинул её стакан чуть ближе. — Твой напиток почти остыл. Как выпьешь этот, возьму ещё один.              Она покачала головой, отказываясь от такой щедрости, но предыдущий стакан взяла. Женские пальцы обхватили запотевшее стекло, и Кармелло представил, как они же будут судорожно сжимать его рукав, или, быть может, шею, в попытке высвободиться. Внутри снова заныло от изнуряющего голода.              Ещё спустя десяток минут Кармелло заметил, как её взгляд начинает меняться. Грета что-то рассказывала, когда вдруг потупилась и замолчала на полуслове. Она моргнула, помотала головой, словно отгоняя внезапную усталость. Женские пальцы, державшие стакан, ослабли, и Кармелло едва успел подхватить его, чтобы содержимое не расплескалось на стойку.              — Грета? — Он подхватил её под локоть, когда девушке слегка пошатнулась. — Ты в порядке?              — Да, просто… — она провела ладонью по лицу, зажмурившись. — Что-то голова закружилась. Наверное, душно здесь.              Кармелло кивнул, делая вид, что разделяет её ощущения. Тело под тонкой тканью свитера казалось неестественно холодным. Или это его ладони стали настолько горячими?              — Пойдём, провожу тебя на воздух.              — Нет, я… — Грета попыталась встать сама, но ноги не слушались. — Мне плохо… что-то…              — Тише, тише, — он подхватил её под руку, второй придерживая за талию. Толстые пальцы жадно впились в мягкую ткань свитера, чувствуя под ней столь податливое тело. — Сейчас выведу, подышишь свежим воздухом.              Грета пыталась сказать что-то ещё, но речь выходила невнятной, смазанной, а язык, казалось, распух и не слушался. Её голова клонилась к его плечу, и Кармелло не препятствовал, а наоборот, прижал ближе. Лишь у выхода на них обратил внимание охранник, но созданный для посторонних глаз образ заботливого спутника, уводящего захмелевшую подругу, быстро разрешил все вопросы.              Холодный воздух ударил в лицо, когда они вышли на улицу. Грета судорожно вздрогнула, и на секунду мужчине показалось, что сейчас она придёт в себя и обязательно начнёт вырываться. Кармелло уже приготовился сжать пальцы на её теле сильнее, но девушка лишь безвольно обмякла, и из её горла вырвался сдавленный стон.              — Не могу… ноги… — прошептала она голосом, полным ужаса.              — Всё хорошо, — прошептал он ей в самое ухо, липким дыханием лизнув нежную кожу. — Не бойся, я держу тебя. Сейчас посажу в машину, отдохнёшь.              Кармелло почти нёс Грету, волоча по асфальту, в то время как её ноги беспомощно скребли по земле, оставляя на мокром покрытии хаотичные, рваные следы.              Чёрный силуэт автомобиля угадывался в тени, и он направился туда, чувствуя, как внутри разливается тягучее удовлетворение. Выбрал это место для парковки не случайно: заезд к клубу был с противоположной стороны, а потому взгляды прохожих сюда долететь не могли.              На секунду задумался: может, стоит отправиться куда-то подальше, например, до заброшенного дома в перелеске, но мысль о том, что всё может случиться прямо сейчас, ударила в голову, разгоняя остатки осторожности. Впрочем, ничто не мешает сделать и здесь, и там.              Пригвоздив Грету к машине, принялся вытягивать ключи из кармана, когда голова девушки запрокинулась, открывая беззащитную линию шеи. Кармелло, на мгновение сорвавшись, вжался в Грету, придавливая к дверце и чувствуя, как её грудь впечатывается в него, а сквозь тонкую ткань одежды проступает птичий, испуганный пульс.              — Сейчас, сейчас, — прошептал он хрипло.              Дёрнув ручку, распахнул дверь и толкнул Грету в тёмный зев салона. Она упала на сиденье, разметав светлые волосы точно нимб. Лёгкий свитер задрался, обнажив белёсую полоску кожи. Глаза были открыты, но взгляд остекленел, а губы шевелились почти беззвучно, выплёвывая слова, которые он не разбирал и, если честно, даже не собирался обдумывать.              Кармелло шагнул следом, захлопнув за собой дверь.              Пространство салона сжалось, мгновенно став тесным и душным. Нависнув над Гретой, Кармелло впечатал её в мягкие сиденья. Тяжесть мужчины придавила грудную клетку, будто взяла лёгкие в тиски, мешая дышать.              Он подцепил пальцами край свитера и рванул вверх, обнажая впалый живот и хрупкие рёбра, вздымающиеся в такт сбитому дыханию. Грета попыталась втянуть голову, чем явно позабавила Кармелло. Следом с треском разлетелись в стороны куски легинсов. Нитки и резинка на секунду впились в кожу, оставляя саднящие красные полосы. Она слабо дёрнулась, и это движение, больше похожее на судорогу, ещё больше подстегнуло Кармелло.              Собрав ускользающие силы в кулак, Грета попыталась оттолкнуть профессора. Упёрлась ладонями ему в грудь и надавила, но тут же мышцы отказали. Руки дрожали так сильно, что пальцы соскользнули с его плеча, не сумев зацепиться, и Грета с ужасом поняла, что даже не оставила на одежде следов от ногтей, просто беспомощно погладив его. Не сдержавшись, Кармелло раскатисто рассмеялся от такой попытки спастись. Звук закружился в салоне, навсегда въедаясь в память.              Ладони мужчины пробежали по содрогающемуся боку вверх, грубо сжав грудь, а колено бесцеремонно протиснулось между отчаянно сведённых ног. Опустившись, Кармелло принялся покусывать и посасывать кожу шеи, что теперь источала не только прежний сладковатый аромат, но и острый дух страха, пропитывающий всё вокруг. Приподнявшись, одной рукой обвил шею, сдавливая пальцами, а другой принялся расстёгивать ширинку. Грета слышала, как издевательски медленно молния ползёт вниз.              Неожиданно фары ударили в спину, выхватив из мрака мужскую фигуру и безвольно распластанное тело под ним. Кармелло хотел пригнуться, чтобы остаться незамеченным, но дверь вдруг распахнулась, и его, схватив за шкирку, как нашкодившего котёнка, вышвырнули из машины. Он не успел даже вскрикнуть, прежде чем затылок встретился с асфальтом, а над ним нависла чья-то тень.              — Успел развлечься? — спокойно и почти лениво поинтересовался незнакомец.              Кармелло заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Двое мужчин в тёмных куртках уже стояли у открытой двери его машины, накидывая на девушку пальто. Третий, даже не оборачиваясь, продолжал придавливать ботинком его грудь.              — Кто вы… — прохрипел Кармелло, сделав попытку подняться, за что тут же оказался вмят обратно в мокрый асфальт.              — Не дёргайся, — посоветовал мужчина.              Память, затуманенная алкоголем, подкинула смутное воспоминание: незнакомец чем-то походил на его нового студента, тоже поступившего в этом году. Впрочем, на мужской пол Кармелло внимания не обращал, а потому даже имени сейчас вспомнить не смог. Острый взгляд мужчины оставался бесстрастным до тех пор, пока девушку не усадили в тёмное купе.              — Ты хоть понимаешь, — он опустился на корточки, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Кармелло, — как мне осточертело за тобой следить?              — Она… она сама… — не слушая, залепетал Кармелло, срываясь на противное, скулящее бормотание. — Я ничего… она хотела…              Однако сообразив, что сказал мужчина, Кармелло запнулся и переспросил:              — Следить?..              Усмехнувшись, незнакомец надавил на грудь сильнее, вышибая воздух из лёгких вместе с попытками оправдаться или что-то узнать. Проигнорировав вопрос, он выпрямился и сунул руку в карман куртки.              — У нас, знаешь ли, — продолжил он, доставая телефон и набирая номер, — тоже есть правила. И своё понятие о том, что можно, а что нельзя.              Он поднёс трубку к уху, позволяя Кармелло услышать короткий диалог:              — Да, подловили на стоянке у «Ombra». Была попытка изнасилования студентки, босс. — Мужчина взглянул на Кармелло сверху вниз и, выслушав приказ, кивнул: — Понял, доставим.              Он сбросил вызов и, не глядя на преподавателя, направился к внедорожнику. Второй, всё это время стоявший молча, подхватил Кармелло под руки и поволок к чужой машине. По пути профессор чуть не потерял штаны, что сейчас едва держались на бёдрах из-за расстёгнутой ширинки.              — Подождите! — закричал Кармелло. — Куда вы меня? Я ничего не сделал, давайте договоримся! Она сама…              Удар в скулу всё же вынудил заткнуться. Дверь внедорожника распахнулась, и Кармелло швырнули внутрь, на пол между сиденьями, лицом вниз. Чей-то ботинок придавил спину, не давая подняться. Двигатель завёлся и, через минуту деловитых переговоров, незнакомцы сели следом.              Внедорожник тронулся, увозя Кармелло в неизвестность. Мужчина попытался закричать вновь, но давление на спину стало сильнее, а крик застрял в горле, превратившись в жалкий, сдавленный хрип.              — Заткнись, — рявкнул голос сверху. — У тебя будет ещё много времени поорать, не волнуйся.       

***

             Утренние лучи, сегодня на удивление яркие и тёплые, неустанно слепили. Эмилия перевела озлобленный взгляд на пространство за лобовым стеклом. Сбоку от машины стояло несколько охранников Бернарди, а чуть дальше, в центре импровизированного круга для переговоров, Лука беседовал с Даниэле. Вряд ли последний получал удовольствие от встречи, что отчётливо читалось на его лице, но, как поняла Эмилия, основные условия Алессандро и Никола уже обсудили, а сегодня оставалось лишь совершить обмен. Тем не менее, Лука не упускал возможности развлечься и вывести Даниэле из себя ещё больше.              Когда Бернарди сегодня вёз Эмилию, девушка заметила, что настроение его было на удивление приподнятым, отчего хотелось, как минимум, утопить мужчину в ближайшей луже, но главная причина злости крылась всё равно в другом. Она копилась столько дней, и сейчас, в ожидании неизбежного, вдруг начала рваться наружу.              Всё началось сразу после аварии. Тогда Алессандро, едва придя в себя, распорядился перевезти Эмилию в его городскую квартиру. Перспектива жить в шикарных апартаментах могла бы радовать, если бы не тот факт, что они ни разу больше не виделись, а соответственно и поговорить не смогли. В груди клокотала злость, подёргивая нервы, словно играя на них мелодию праведного гнева. Эмилия задавалась вопросом: только ли причина в том, что мужчина хотел обеспечить её сохранность или он попросту искал способ держаться подальше? Во всяком случае, выяснить правду Эмилия не могла.              Мысли о нём переплетались с растущим негодованием на всю эту ситуацию, и в этот миг, сидя в машине и наблюдая за переговорами, она чувствовала, что внутренне закипает ещё больше. Эмилия вцепилась пальцами в собственные колени, сминая ткань штанов. Эти несносные мужчины в очередной раз дарили отвратительное ощущение того, что она снова превратилась в багаж, который собираются переложить из одной машины в другую, даже не спрашивая, удобно ли ей и хочет ли она вообще куда-то ехать.              Городская квартира, куда её сослали, была всё такой же красивой, какой она помнила её с прошлого раза, но всё ещё ощущалась клеткой, где девушка оставалась одна. Эмилия ненавидела это слово сейчас. Раньше одиночество было тихой гаванью, куда она пряталась от мира, который её отвергал. Теперь же спокойная и умиротворённая атмосфера душила, сдавливая рёбра и выбивая из лёгких воздух. Каждый вечер, когда за окном зажигались огни, Эмилия ловила себя на том, что замирает, ожидая увидеть… его. Прислушивается к шагам в коридоре и в очередной раз ошибается.              В первые дни Эмилия ещё убеждала собственную голову, что Алессандро восстанавливается после аварии и сотрясение — не шутка, а потому врачи предписали покой. Она даже прокручивала в мыслях сценарии того, как вошла бы к нему в спальню, если бы её оставили в поместье, села бы на край кровати и сказала… что? Что она волновалась, и ей было страшно, когда он не приходил в сознание?              Глупость.              К концу недели волнение окончательно переплавилось в глухую обиду и раздражение. Эмилия решила, что если Алессандро и появится, то она лично добьёт его до нужного состояния за то, что вновь начал решать за неё. Ведь мужчина, судя по всему, был жив, здоров и совершенно не испытывал потребности видеть ту, ради кого рисковал собой.              Или, может, он спас её лишь потому, что не хотел иметь на совести ещё одну смерть? Может, тот рывок был рефлексом, а не выбором? Вероятно, Эмилии всё это время казалось, что между ними что-то растёт, а на самом деле она была для Алессандро лишь обузой, которую нужно сохранить в целости до подходящих времён.              Девушка сжала зубы, почувствовав отрезвляющую боль в челюсти. Она не могла вынести эту неопределённость. Ненавидела то, что вынуждена была сидеть здесь и делать вид, будто её не разрывает изнутри от желания выскочить, отыскать Алессандро, вцепиться ему в воротник и потребовать ответа.              «Жалкий трус», — в очередной раз пронеслось в голове.              Он обещал, что даст выбор, а сам… Задвинул Эмилию от греха подальше, спрятав в квартире, чтобы не мешалась и не отвлекала.              И всё же, несмотря на злость, память упрямо возвращала её к тому моменту в машине. Ведь был миг, когда она потянулась к Алессандро. Успел ли он что-то почувствовать до того, как свет фар выхватил их из темноты или для мужчины попытка поцелуя ничего не значила, а её порыв был лишь неловкостью, которую он предпочёл забыть? Эмилия прикрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает неприятный ком. Она корила себя за эту слабость и за то, что до сих пор, глядя на Луку, который развлекается с Даниэле, она ищет глазами его силуэт, надеется, что Алессандро выйдет и скажет хоть что-то.              Однако в то же время боялась. Если он появится и ничего не скажет — или, хуже, скажет что-то такое, после чего иллюзии рухнут окончательно, — она не знает, как будет дышать дальше. В груди разливалась глухая боль, иглами вонзаясь между рёбрами, и чтобы хоть как-то отвлечься, Эмилия вновь перевела взгляд на переговорщиков.              За лобовым стеклом Лука хлопнул Даниэле по плечу с видом закадычного приятеля, и девушка увидела, как побелели костяшки пальцев собеседника. Ей бы порадоваться чужой злости, отвлечься, но внутри всё кипело от собственной. Эмилии хотелось не так много: чтобы всё закончилось и в ней наконец увидели человека. Чтобы она могла посмотреть Алессандро в глаза и разрешить все вопросы, ранящие и выворачивающие наизнанку её душу. Она готова услышать жестокое «нет», даже если так сильно хотелось обратного, но, одновременно с тем, Эмилия не знала, что будет, если прозвучит «да». Потому что, так или иначе, Алессандро тот, кто он есть, и он никогда не исправится — да и не собирался. Между ними всегда будет стена из крови, долгов, обещаний и чужой ненависти.              Переговоры, тем временем, подходили к концу. Лука принял какие-то папки, кивнул Даниэле, достал телефон и что-то набрал, видимо, сообщая результаты. Эмилия проследила за его взглядом, который перебежал туда, где в паре десятках метров стояли несколько тонированных автомобилей. Внутри, как она предполагала, был Никола, а где-то поблизости, возможно, и сам Алессандро.              Сердце забилось быстрее, и Эмилия едва не залилась истеричным смехом от абсурдности собственных чувств. Ведь сейчас, когда её накрывало волнение перед неизвестностью, а всё внутри сжималось в тугой ком, она отчего-то жаждала почувствовать, что Алессандро рядом. Продолжала верить, что этот человек, который забрал её свободу, перевернул жизнь и заставил усомниться во всём, — единственный, кто способен её успокоить. Это было безумием, но она хотела ощущать его присутствие, пусть даже призрачное.              Эмилия сцепила пальцы и заставила себя смотреть прямо, только бы избавиться от этой тлеющей надежды. Она повторяла себе, как мантру: если бы он действительно был тут и хотел её увидеть, то уже вышел бы. Если бы хотел сказать хоть слово, он бы сказал. Но Алессандро не объявился ни тогда, ни сейчас, а в этом, наверное, и был ответ. Самый простой и самый страшный из всех, какие она могла себе представить.              Когда Лука открыл дверцу и протянул руку, помогая выйти, Эмилия окончательно поникла. Девушка приняла его помощь машинально, а взгляд стал остекленевшим, будто она смотрела сквозь происходящее, не желая в нём участвовать. Лука, заметивший её состояние, усмехнулся и, прежде чем Эмилия успела отвернуться, тихо сказал, наклоняясь к самому уху:              — Неужели пташка не рада получить долгожданную свободу?              В его голосе звучала привычная насмешка, но Эмилия вдруг уловила отголоски то ли жалости, то ли понимания. А могли ли они вообще испытывать подобное?              Она дёрнулась, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но не смогла выдавить из себя ни единого слова. Потупив взор, развернулась и направилась к машине, которая ждала её с другой стороны импровизированной границы. Не позволила себе последнего взгляда туда, где, возможно, всё же оставался человек, который предпочёл не покидать собственной тьмы, чтобы выйти к ней на свет.

***

             В мире мафии существовало немало методов, помогающих добиться того, чего ты хочешь. Люди не всегда желали сотрудничать, но знание нескольких десятков способов причинить боль превращало допрос в искусство, где правда была лишь вопросом времени и терпения.              Сложнее было разве что с теми, кто являлся частью клана, потому что они проходили посвящение и проверяли себя на прочность, с каждым годом всё больше расширяя границы выносливости. С Риккардо и его приспешниками действительно пришлось повозиться.              Алессандро затянулся, наполняя горьким дымом лёгкие, когда в памяти вдруг всплыли воспоминания о собственном детстве. Мужчина не то чтобы часто предавался подобному, но сейчас, глядя на кровавое месиво, что осталось от трёх тел, они нахлынули неожиданно ярко.              Витторио Бернарди был жесток из-за внутренней злобы и застарелых убеждений, что мир принадлежит сильнейшим, а потому без зазрений совести мучил сыновей, пытаясь их таковыми сделать. Братьям пришлось пройти через ад благодаря отцу. Они почти никогда не говорили об этом, но все негласно понимали: Алессандро доставалось больше всех лишь потому, что Витторио видел в нём задатки будущего лидера. Он видел в старшем сыне себя.              «Ты — моя плоть и кровь и должен уметь справляться со всем, — наставлял когда-то отец, нанося Алессандро новый удар, от которого тот едва не терял сознание. — Боль — это язык, который нужно постичь, прежде чем пытаться разговаривать на нём с другими».              В ход шли и ремни, и палки, и долгие часы в неудобных позах, и ледяная вода, и выкручивание суставов. А когда у отца было особенно мрачное настроение, в руках появлялся паяльник. Раскалённый металл прикладывался лишь на секунды, но на тот момент ещё нежной мальчишечьей коже хватало, чтобы покрываться волдырями. Не дожидаясь, пока прошлые заживут, отец нередко оставлял поверх новые. Витторио никогда и никуда не торопился, изучая страдания сына и собственными руками раздвигая его возможности.              Одну фразу Алессандро запомнил достаточно хорошо:       «Не демонстрируй свои чувства ни передо мной, ни перед кем-либо другим».              И мужчина действительно научился скрывать эмоции настолько умело, что впоследствии редко когда мог вытянуть из себя хоть что-то.              Алессандро, переведя взгляд на трупы предателей, вдруг задумался: а кому вообще можно доверять? Окружение отца, которое он унаследовал, было пропитано интригами и ложью. Каждый улыбался в лицо и был готов всадить нож в спину при первой же возможности. Теперь, став доном, он чувствовал это острее, чем когда-либо. Усмехнувшись, с горечью понял, что единственными исключениями были Лука с его вечной насмешкой, за которой скрывалась преданность, и Маттео, чья надёжность стала неожиданной опорой. Вероятно, только им он мог позволить приблизиться к себе, не сжимая при этом пальцев на рукояти пистолета.              Нужно было признать и то, что смерть Витторио тогда не вызвала у Алессандро траура. Да и для семьи это стало освобождением. Многим людям, жившим в обычном мире, подобное чувство показалось бы странным, ведь радоваться смерти близкого ужасно, но для Алессандро он являлся мучителем, который научил его выживать, но не жить.              Законы мафии запрещали сыновьям убивать отца, особенно если тот являлся доном, иначе их ждало изгнание, а потому его гибель от рук неизвестных стала странным и горьким подарком судьбы.              Странная ирония заключалась в том, что к покушению не были причастны Морелли, как ожидалось. Появление третьей стороны, французов Эгрора и Атара, перевернуло ход событий с ног на голову. И, несмотря на призрачную благодарность, уничтожить их стало единственным способом выплеснуть ту клокочущую злость, которую он носил в себе годами. Нужно было куда-то спустить всех бешеных псов, что сидели внутри Алессандро всё это время. Он обязан отомстить, и сделает это, во что бы то ни стало.              Мысли о мести вдруг перетекли в воспоминания о разговоре на смотровой площадке. Эмилия с её наивными, но такими прямыми вопросами была в чём-то права насчёт Морелли. Он хотел бы вернуть территории, восстановить баланс, но того слепого пламени, что горело в Витторио по отношению к Морелли, не испытывал. Для Алессандро это была лишь привычно кровавая работа, однако личной ненависти, что разъедала душу, он не имел.              Он выпустил облачко дыма в высокий, закопчённый потолок заброшенного цеха, наблюдая, как оно тает в полумраке. Опустив взгляд на свои ботинки, посмотрел на кровь под подошвой, что поблёскивала в тусклом свете, долетающем из разбитого окна. Она растекалась липкой лужей всё дальше по бетонному полу и соединялась в единое темное пятно, в котором отражался исковерканный мир этого места.              Алессандро поднял взгляд, изучая три изуродованных тела бывших соратников, которые когда-то носили имена Риккардо, Орацио и Леонас.              Бывший советник отца сидел на стуле. Его голова безжизненно свесилась на грудь, из-за чего казалось, что шея вывернута под неестественным углом. Лицо, ещё час назад хранившее отпечаток былой значимости, теперь превратилось в фарфоровую маску, на которой застыла предсмертная судорога и неудачная попытка что-то сказать. Вокруг, собираясь в липкую лужицу на полу, расплылся багровый ореол, что расширялся всё больше из-за стекающих со спинки крупных капель крови. Дыра в виске, появившаяся благодаря пуле, выпущенной в упор, казалась третьим, неестественно прищуренным глазом, смотрящим в пустоту. Вспомнив насмехающиеся слова Риккардо о том, что они с отцом до смешного похожи, Алессандро захотелось подарить его телу ещё один кусок свинца.              Орацио валялся на боку в двух шагах поблизости. Парень поджал ноги, словно задремал в неудобной позе, но сон этот был мертвецки тяжёл. Его остекленевшие глаза остались открытыми и, не моргая, смотрели куда-то в стену. Рот приоткрылся, обнажая пересохшие губы и язык, который казался чужим, ненужным предметом. Светлая кофта превратилась в грязно-серую тряпку, насквозь пропитанную кровью. Под телом так же расползалась лужа, медленно и неохотно впитываясь в бетон.              Леонас застыл у стены в позе, которую живой человек принять вряд ли был способен. Он словно пытался в последний момент уползти и вжаться в шершавую поверхность, став её частью, чтобы избежать того, что неумолимо приближалось. Спина выгнута дугой, пальцы скрючены, ногти сломаны в попытке вцепиться в бетонный пол. Лицо его застыло в гримасе чистого ужаса, выпавшая челюсть неестественно свисала и открывала рот в беззвучном крике, а глаза выпучены настолько, что кажется, могли с минуты на минуту лопнуть. Смерть застала мужчину в тот миг, когда он понял, что надежды больше нет, и это намертво впечаталось в его черты.              Алессандро с братьями потратили на них несколько часов. Возможно, слишком много времени для столь ничтожных фигур, но им нужно было знать всё.              Риккардо, бывший советник отца, никогда не любил Алессандро. Слишком пропитанный старыми порядками, он считал молодого наследника выскочкой, неспособным управлять кланом. Алессандро знал это и потому отстранил его сразу, как только занял место. Поэтому обида, застрявшая в его прогнившей душе, и стала тем рычагом, за который дёрнули французы.              С Николой они долго не могли прийти к общему знаменателю. Переговоры шли тяжело, каждый хотел урвать больше и показать, кто здесь главный, но угроза, нависшая над обоими кланами, оказалась сильнее амбиций. В конечном счёте, договорились на обмен, который произошёл этим утром. Живая пленница на информацию.              В собранной документации, которую принесли люди Николы, были досье на двух братьев, которые стояли за покушением на Витторио. На тех, кто причастен и к нападению на него с Эмилией. Однако вся эта кровь и грязь, на которые шли Эгрор и Атар, Алессандро был уверен, были лишь прелюдией.              Обернувшись на звук тяжёлого дыхания и шаркающих шагов, Алессандро заметил в дверях Маттео и Луку. Они волокли, буквально тащили по полу очередное тело. Брызги грязи и крови тянулись вслед за ногами мужчины. Бернарди отослали охрану на улицу, наказав никого не пускать и желая разобраться со всем лично, а потому тащить пленника пришлось самим. Мужчина в помятом и надорванном поло, с залитым кровью лицом и неестественно вывернутой рукой, даже не сопротивлялся. Он был в полубессознательном состоянии и мог разве что тихо поскуливать от боли.              Маттео и Лука дотянули мужчину до металлического, прикрученного к полу стула, подняли его и грубо усадили, пригвоздив к спинке. Голова пленника мотнулась и запрокинулась к потолку, в попытке увидеть свет. Лука, стряхнув с ладоней грязь, повернулся к Алессандро и подошёл, облокотившись на стену поблизости и скрестив руки на груди. Он смотрел на брата в упор, изучающе.              — Не припомню, чтобы ты с подобными случаями разбирался сам, — задумчиво проговорил Лука, склонив голову набок. Сощурившись, он добавил тише: — Неужели выпускаешь пар из-за чего-то конкретного?              Алессандро нахмурился, а в груди что-то глухо и зло заворочалось. Тьма, которая после пыток ещё не утихла, а лишь затаилась на дне, вновь вспыхнула, едва не застелив взгляд красной пеленой.              — Я сделаю вид, что не услышал этого вопроса, — процедил он, предостерегая.              — Ну так я повторю ещё раз, — Лука, не испугавшись, наоборот, растянулся в акульей улыбке. Он знал, на что идёт, и мужчину это порядком забавляло. — Я правильно понимаю, что это тот, кто пытался её изнасиловать?              Внутри Алессандро всё застыло, а затем взорвалось новой, ослепительной вспышкой гнева, что тут же забурлила в мышцах, грозясь вырваться наружу. Он был готов придушить Луку за то, что тот предполагал столь личный мотив.              Конечно, Алессандро не так часто самостоятельно разбирался в подобных делах, предпочитая вершить суд на расстоянии, но сейчас, отчего-то, не хотел отдавать профессора на растерзание кому-либо другому, даже если не признавал этого и перед самим собой. Лука же будто чувствовал его насквозь, что, вероятно, так и было. Алессандро обмолвился о причинах отчисления Эмилии лишь единожды, не вдаваясь в подробности, но брат всё понял без слов и удивительно точно сложил полную картину.              Порой Алессандро даже пугала та связь, что у них была: какая-то нечеловеческая способность видеть то, что он так старательно прятал. В экстренных ситуациях она же и спасала — нередко им хватало одного взгляда, чтобы понять друг друга без слов. В данную секунду Лука вновь пользовался своей проницательностью и целенаправленно играл с огнём.              Поняв, что Алессандро не собирается отвечать, Лука тяжело вздохнул. Усмешка сползла с его лица, сменившись усталостью, когда он хлопнул брата по плечу и покачал головой. Не собираясь задерживаться, кивнул Маттео, давая знак, что тот тоже может идти, и уже в дверях бросил через плечо:              — Я зайду позже.              Шаги мужчины эхом разнеслись по пустому цеху и затихли где-то в коридоре. Маттео бросил быстрый взгляд на Алессандро, затем на скрюченную фигуру на стуле, и, не говоря ни слова, вышел следом, оставив старшего брата наедине с его правосудием.              Алессандро посмотрел на человека, который, по сути, был ничтожеством, не стоящим и часа его времени, но секунды хватило, чтобы тёмный голод начал растекаться по телу, а разум заволокло адским пламенем гнева. Оттолкнувшись от стены, он последовал к Кармелло, расстёгивая и закатывая рукава повыше, обнажая предплечья, что уже были покрыты кровью.              Алессандро подхватил арматуру, лежащую на полу, и прокрутил её в ладони, проверяя уже знакомый вес. Глаза профессора, который сейчас начинал жалеть, что всё ещё дышит, распахнулись от ужаса. Он пытался что-то сказать, замычал сквозь кляп и дёрнулся, едва не свалившись со стула. Жалкое зрелище. Ничтожное.              Сложно было сказать, что в мафии существовала мораль в привычном понимании. Все люди, входящие в этот мир по своей инициативе или принадлежащие клану с рождения, с первых минут увязали в грехах — хотели они того или нет. Эта тьма заполняла всё тело, с каждым вздохом пускаясь по венам глубже, въедаясь в кровь и становясь частью естества. Витторио был жесток — это знали все. Алессандро назвать милосердным те, кого он убивал, тоже не могли. Но была одна черта, которую он провёл для себя ещё в юности, глядя на то, как отец издевается над матерью. Тогда, прячущийся в тёмном углу коридора, мальчишка поклялся себе: изнасилование и насилие над женщиной никогда не будут использоваться в его мире как наказание или попытка получить желаемое. Власть можно добыть множеством способов и этот грязный никогда не пополнит число применяемых. Ведь о какой силе могла идти речь, если он будет отыгрываться на тех, кто попросту не может дать отпор.              Алессандро вновь перевёл взгляд на человека, который осмелился захотеть то, что он презирал всем своим нутром. Шаг за шагом ярость срывала замки с его терпения и выбиралась наружу. Дышала в унисон с участившимся пульсом и начинала вести мужчину туда, где не было места сомнениям, и оставалась только одна, выжженная добела правда: этот ублюдок не уйдёт отсюда живым.              Первый удар пришёлся в грудь. Не сильный и разминочный, скорее приветствуя жертву в новых реалиях. Кармелло согнулся пополам, побелев, и из-под кляпа вырвался сдавленный вскрик. Алессандро равнодушно отметил, как дёрнулось его тело, прежде чем отвёл взгляд.              Неожиданно и совсем некстати, как луч света в этом пропахшем болью месте, в мыслях вновь возникла Эмилия. Алессандро подумал, что неплохо было бы к чертям переломать Кармелло пальцы, которыми он когда-то позволил себе её касаться. Которые сжимали её одежду и дотрагивались до нежной кожи, пока девушка, сопротивляясь, пыталась вырваться. От одной этой картины алая пелена застелила глаза больше прежнего.              Сколько девушек Кармелло смог изнасиловать? Вопрос застрял в голове, как заноза. Вряд ли Эмилия и та студентка, что чудом спаслась благодаря его людям, были единственными. Кармелло выглядел как человек, для которого подобное — норма, переходящая в привычку. Сколько их было? Единицы? Десятки? Алессандро мог бы с лёгкостью узнать ответ на этот вопрос, только вот нужды не было. Решение он уже принял. Желал сейчас лишь сделать так, чтобы этот мужчина захлебнулся собственной кровью, понимая, что его последние минуты — это пытка, которую он заслужил.              Как бы ни хотел Алессандро признаваться себе в этом, глубоко внутри он понимал: сейчас получает удовольствие от того, что ломает человека, причинившего боль ей. В этом не было ни попыток восстановить баланс мира, ни высшей цели, только простая, а от этого не менее сладкая месть за Эмилию. Ему нравилось чувствовать, как хрустят кости под кулаком. Было приятно осознавать, что этот человек никогда больше не поднимет руку ни на одну женщину, потому что Алессандро сделает так, чтобы у него этих самых рук не осталось вовсе.              И снова в мыслях возникла Эмилия. За эту неделю Алессандро не раз задавался вопросом, почему она не ушла. У Эмилии был пистолет, охрана ещё не подоспела, а он лежал без сознания, беспомощный. Она могла просто выйти и исчезнуть, но вместо этого прижалась ближе, вцепилась в его рукав и не сдвинулась с места, пока не приехала помощь. Алессандро действительно удивился. Хоть и не показал этого, но внутри что-то дрогнуло, ведь Эмилия спасла ему жизнь. А оставаться в долгах он не любил.              Меньшее, что Алессандро мог сделать, — вернуть Эмилии свободу. Сначала он дал ей возможность побыть одной, в своей квартире, чтобы хотя бы задышать полной грудью без его вечного надзора. Потом, прикрываясь необходимостью получить от Морелли информацию, договорился о передаче её Николе. Чёрта с два он отдал бы девушку просто так, и это было очевидно. Изначально Алессандро планировал продолжать вить из Морелли верёвки, используя Эмилию как рычаг, но после аварии отчего-то решил, что так будет правильно. По крайней мере, по отношению к ней. Эмилия заслужила большего, чем быть разменной монетой в их игре.              Пятый удар пришёлся по рёбрам, и хрустнуло так, что у Алессандро едва челюсть не свело от подступающей улыбки. Шестой — следом, в то же место, чтобы сломанная кость вонзилась в лёгкое или, на худой конец, в печень. Кармелло забился, издавая звуки, похожие на скулёж, но Алессандро, откинув арматуру, неустанно продолжал врезаться кулаком то в живот, то в челюсть мужчины, чувствуя, как кровь брызжет на его пальцы, а хрящи и зубы превращаются в кашу. Рывком скинув Кармелло на пол, он замедлился. Слишком легко. Он не даст ему умереть так быстро.              Алессандро искренне не понимал, почему девушка не выходит из его мыслей даже сейчас, когда её нужно забыть, как дурной сон. Возможно из-за того, что за столько времени он видел Эмилию разной. Замечал, что её взгляд менялся: от затравленного, звериного, полного ненависти и страха, до чего-то более тёплого, почти ласкового. Это заставляло его на миг забывать о том, кто он и что должен делать. Вынуждало хотеть того, чего он не мог иметь и ненавидеть себя за эти мечты.              Он вновь вернулся к Кармелло. Тело мужчины била мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы и дёргались пальцы. Глаза его бешено бегали, моля о пощаде, но Алессандро не видел в них ничего, кроме гнили. Он подошёл ближе и надавил каблуком на пальцы, чувствуя, как хрустят мелкие косточки под подошвой ботинка. Кармелло вновь закричал, но избавиться от пронзающей боли не смог.              Алессандро представил её в том кабинете и то, что испытала девушка. Он понял, что готов убить Кармелло просто потому, что иначе нельзя, ведь, если он этого не сделает — если позволит этому человеку жить, — то никогда не сможет смотреть на Эмилию. Мысль о том, что кто-то причинил ей боль, разрывала что-то внутри и оставляла зияющую рану, которая не заживала и кровоточила. Алессандро знал только одно лекарство — гнев и чужая кровь, которые уж точно заткнут дыру, позволяя забыть хотя бы на минуту.              Он смотрел на лицо, искажённое от боли, и думал о том, что никогда не признается кому-то, как долго ждал этого момента. Что хотел решить вопрос с Кармелло с первого дня, как Эмилия раскрыла ему этот секрет. Никогда не расскажет, что готов убивать за неё снова и снова. И теперь, поняв, как сильно тянет к её теплу, почему-то не хотел, чтобы она когда-нибудь в полной мере осознала, какой он монстр и на что готов пойти.              Алессандро никогда не хотел её похищать или держать в заточении. То был приказ отца, последний, который он выполнил, перед тем как стать доном и нередко в их мире нужно совершать вещи, которые необходимы для блага клана. Эмилия была лишь фигурой в игре с Морелли, которая должна была обеспечить ему преимущество, но с самого начала всё пошло не так. Она не была покорной или напуганной настолько, чтобы сломаться. Злилась, бросала ему в лицо правду, от которой хотелось зарычать, и при этом… она была живой. Настоящей.              Костяшки на руках саднили. Появилась ноющая боль, к которой Алессандро давно привык, но которая никогда не переставала напоминать о себе после хорошего удара. Его кровь смешалась с чужой ещё несколько минут назад, и теперь на разбитых кулаках алели влажные разводы, одинаково чужие и свои. Кляп, после очередного удара, вылетел, и Кармелло застонал, захлёбываясь кровью и слюной. Звук эхом разнёсся по пустому цеху, отражаясь от ржавых стен и высокого потолка, и Алессандро на секунду замер, прислушиваясь к себе. Он хотел почувствовать знакомое отвращение или хотя бы удовлетворение, но ни того ни другого не возникло. Давящая пустота разрасталась в груди, точно чёрная дыра.              — По… пощадите, — залепетал Кармелло, когда первый приступ боли прошёл. — Я не… я не знал… она сама… я ничего…              Алессандро посмотрел на профессора и вдруг подумал: а что, если сам стал тем, кого боялся в детстве? Тем, кто причиняет боль, не чувствуя ничего или тем, чьи глаза становятся такими же пустыми, как у отца перед казнью. Но ведь с ней он был другим. С Эмилией пустота заполнялась и хотя бы на время отступала, давая ему почувствовать себя человеком. Что, если эта девушка, которую он привёз в свой дом как заложницу, стала для него чем-то большим?              Он снова ударил. И ещё раз, кормя внутреннего зверя.              Алессандро не мог вспомнить, когда это случилось. Может быть, в ту ночь, когда она не убежала, хотя могла. Может, когда впервые попала в его объятия. А может, это произошло гораздо раньше — в тот миг, когда он впервые увидел её в собственном клубе.              Тяжело дыша, Алессандро остановился. Плечи горели, мышцы сводило от напряжения. Он отошёл на несколько шагов назад, взял со стола полотенце и вытер руки. Чужая кровь оставила на ткани тёмные, расползающиеся пятна.              — Никто из них не заслужил того, что ты делал, — не оборачиваясь, проговорил Алессандро.              А Эмилия… заслуживает свободы. Заслуживает мира, в котором нет места таким, как он.              — Ты когда-нибудь хотел узнать, на что это похоже? — спросил он тихо. — Когда тебя лишают права выбора? Когда твоё тело перестаёт тебе принадлежать?              Алессандро взял со стола пистолет, внимательно посмотрев на него. На мгновение повисла тишина, тут же нарушенная щелчком, когда он проверил магазин. Алессандро подумал о том, что скажет ей, когда увидит. Если увидит. Пытался предположить, что скажут ему братья, когда узнают, что он сделал это ради девушки, которая связана с их врагом.              И понял, что ему всё равно.              Выстрел оглушительным эхом разлетелся по цеху, отражаясь от стен. Кармелло истошно завопил и тут же попытался отползти, но дёрнулся от боли — нога волочилась следом беспомощным, мёртвым грузом, из-за раны оставляя на полу влажный след.              Пройдёт несколько часов, прежде чем его тело сможет покинуть этот мир. Часов, в течение которых он будет лежать здесь, в собственной крови, на холодном бетоне, и у него не останется ничего, кроме мыслей. Алессандро почему-то хотелось, чтобы в них, перед самым концом, Кармелло наконец осознал свою никчёмность. Понял, что его жизнь — просто ошибка, которую мир наконец-то смог исправить.              «Убивая, ты не уменьшаешь количество убийц», — гласит старая мудрость. Алессандро усмехнулся этой мысли, спрятав пистолет за пояс. Если кто и мог оспорить эту истину, так это он, имеющий настолько длинный послужной список, что тот становился достаточно весомым аргументом. Но сомневался ли он, что хоть кто-то из жертв будет огорчён, узнав, что Кармелло поплатился? Вряд ли. Те девушки, чьи жизни профессор сломал, а тела осквернил, сейчас, если бы могли, аплодировали бы Алессандро стоя. Потому что для них это была справедливость или хотя бы её жалкое, запоздалое подобие.              Он развернулся, подошёл к стене, где висела его куртка, и достал телефон, набирая номер Луки.              — Зайди, — сказал Алессандро коротко и сбросил вызов.              Через минуту дверь открылась. Лука вошёл, окинул быстрым взглядом кровавую сцену, потом посмотрел на брата. В его глазах осуждения Алессандро не увидел.              — Передай, чтобы убрались тут, — сказал Алессандро, натягивая куртку.              — Сам разберусь, — Лука махнул рукой, давая понять, что объяснять незачем. — Вали уже.              Алессандро почти дошёл до двери, но что-то заставило его остановиться. Он обернулся и вновь посмотрел на корчащееся тело Кармелло.              — Он был грёбанным насильником…              — Я понимаю, — перебил Лука, став серьёзным. — Поверь, я бы сделал то же самое.              Алессандро кивнул и вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, когда он поднял голову к небу, вглядываясь в закатные лучи солнца. Вытащил пачку сигарет, прикурил и сделал затяжку, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие, вытесняя запах крови. За спиной оставалась смерть, а впереди ждал очередной рассвет.              Нужно было поскорее добраться до крепкого алкоголя, чтобы утопить в нём остатки мыслей, перед тем, как вновь шагнуть назад. Туда, где привычная тьма была воздухом, которым он дышал всю жизнь, не понимая, что медленно задыхается.