Глава 33. Будь честен

      Толкнув дверь, Алессандро заглянул в комнату. Сейчас тут было тихо. Даже слишком. Из приоткрытого окна сочился промозглый сырой воздух, заставляя край тяжёлой шторы лениво шевелиться, но он всё равно не мог избавить спальню от лёгкого, въедливого аромата духов. А может, это только Алессандро казалось? После стольких дней мозг дорисовывал детали, которых уже не существовало.              Он не спешил входить. Прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и скользнул взглядом от комода, где раньше стояли кружка и лежали забытые записи от руки, до широкой кровати. Простыни были свежими, покрывало расправлено, ни единой складки. Здесь почти не осталось ничего, что напоминало бы о жизни. О человеке. Книги вернулись в библиотеку, а косметика в безликие ящики, и всё же Алессандро чувствовал её присутствие. Оно будто въелось в сам воздух. В то, как по-другому падал свет из окна. В тишину, которая стала не пустой, а оставленной.              В углу сиротливо жались друг к другу несколько пакетов с одеждой. Мешковатые, с провисшими ручками, они выглядели как чемоданы беженца, забытые на вокзале. Алессандро нахмурился. Приказывал вынести всё, до последней нитки, чтобы стереть следы, но кто-то не послушался то ли из так называемого уважения к чужой собственности, то ли из лени. А может, Сильвия вмешалась? Мать порой проявляла странную сентиментальность к тем, кто скрашивал одиночество её мальчиков.              Алессандро оттолкнулся от косяка и, сделав несколько неторопливых шагов, опустился на корточки рядом с пакетами. Подцепил край знакомой красной ткани, что некогда была насмешкой над всеми его запретами. Она лежала скомканной, но на самом верху, будто кто-то специально оставил её напоследок или словно платье само вырвалось наружу, отказываясь быть погребённым под слоем безликих футболок и свитеров.              Провокация.              Вот кем была Эмилия. Он часто думал об этом в те редкие минуты, когда дела отпускали его на свободу. О том, как устроен этот её механизм. Девушка не умела быть удобной потому, что сама мысль о подобном вызывала в ней отторжение. В каждом её жесте, взгляде или молчаливой паузе читалось одно и то же желание: либо задеть его, либо привлечь, либо перетянуть одеяло на свою сторону, заставив играть по её правилам. Эмилия была острым осколком, который входит под кожу, не причиняя смертельной боли, но и не давая забыть о себе ни на секунду.              Злилась и он чувствовал, как его собственная злость отзывается эхом. Боялась и это странным образом… не размягчало Алессандро, нет, но заставляло быть осторожнее. Тянулась и он ловил себя на том, что останавливается, ожидая, что будет дальше.              Эмилия строила планы соблазнения, которые он раскусил почти сразу, даже пыталась манипулировать, и Алессандро, зная это, позволял ей думать, что всё получается.              Почему?              В глубине души ему было интересно узнать, на что она пойдёт. Каким будет следующий ход. Собьётся ли с ритма? Устанет ли притворяться? Или, быть может, однажды притворство перестанет быть таковым, и он увидит её настоящей. Он не мог предсказать её действий, а это одновременно бесило и завораживало.              Алессандро знал, что Эмилия не первая и не последняя, кто пытается его одурачить, но она оказалась единственной, кто не вызывал в мужчине желания оборвать всё сразу, не оставляя шансов. Просто потому, что… он, кажется, начал получать удовольствие от процесса. От того, как она морщилась, когда пила его чай. От того, как вспыхивала, когда он ловил её взгляд.              В этом и таилась главная опасность. Он перестал контролировать собственные реакции. Начал позволять себе то, чего не позволял никому и никогда. Терпел её колкости, которые для любого другого стоили бы выбитых зубов. Смеялся над её шутками — внутри, конечно, но смеялся же. Прикасался, зная, что не должен. Искал её глазами в комнате, полной людей.              А потом пришла та ночь. Алкоголь, лёгкий аромат вишнёвого ликёра и её отчаянная попытка поцеловать…              Хорошо, что он вовремя остановился.              Что рассудок не помутнел настолько, чтобы пойти на глупый поступок, о котором пришлось бы жалеть. Только вот, сидя в машине перед аварией, он так же чуть не сорвался. Её близость дурманила, почти не оставляя возможности здраво мыслить.              Он помнил каждое слово, брошенное между ними. Помнил, как её глаза когда-то заволакивало обидой, когда-то злостью, а иногда и странным теплом. И помнил, как нередко ему приходилось замирать на несколько секунд, приводя мысли в порядок, который никак не желал наступать рядом с Эмилией.              Теперь, глядя на красное платье, свисающее с его пальцев, Алессандро думал: а правильно ли поступил? Не малодушие ли это — отказаться от того, что девушка сама протягивала? Или, может, это единственный поступок в его никчёмной жизни, за который ему не будет стыдно перед ней и перед собой, когда всё это наконец-то перестанет всплывать в памяти?              Ткань была мягкой и прохладной, заставляла вспоминать, как Эмилия выглядела в тот вечер, а он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Как накинул на её плечи пальто, чтобы девушка не замёрзла, или, быть может, просто не хотел, чтобы кто-то ещё видел её такой уязвимой и прекрасной в своей нарочитой смелости.              Алессандро усмехнулся собственным мыслям, криво и безрадостно. Какая же это глупость — сидеть на корточках в пустой комнате и сжимать в руках кусок ткани. Дон Бернарди, который держит в страхе полгорода, не может избавиться от платья, потому что боится, что вместе с ним исчезнет и последний след её присутствия.              Он уже хотел швырнуть его обратно в пакет, когда лёгкий цокот когтей по паркету заставил замереть.              Щенок появился в дверном проёме, точно призрак, вызванный его мыслями. За то короткое время, что пёс жил в поместье, он неузнаваемо изменился: морда стала шире и осмысленнее, шерсть — гуще и лоснистее, а уши, которые раньше постоянно висели, теперь стояли торчком, придавая ему вид вечно настороженного и любопытного зверька. Даже хвост, ещё недавно поджатый, сейчас гордо закручивался бубликом и ритмично стучал по косяку.              Чизи склонил голову набок, будто пытался понять, чем занят хозяин на полу в пустой комнате. Потом, приняв какое-то своё решение, деловито обогнул Алессандро, подошёл к пакету и ткнулся носом в красную ткань, всё ещё зажатую в его пальцах. Втянул воздух, замер, а потом и вовсе поднял морду, уставившись на мужчину немигающим, осмысленным взглядом.              В этих глазах читался лишь один вопрос: «Куда она делась и когда вернётся?»              Алессандро понимал, что животные всегда были чуткими. С лёгкостью разгадывали то, что люди прятали за многослойной бронёй слов. Не требовали объяснений.              И чёрного щенка в детстве он притащил по этой же причине.              Тот день Алессандро помнил в деталях, которые другие люди предпочли бы забыть. Витторио в очередной раз добрался до паяльника. Не первый и не последний раз, конечно, но в ту неделю на отца что-то нашло. То ли сделки шли не так, то ли старые враги напомнили о себе. Раскалённый металл коснулся плеча, но Алессандро не вскрикнул. Давно научился не доставлять отцу такого удовольствия, только стиснул зубы и кулаки, отвлекая себя мелкой болью от главной.              Когда Витторио наконец отпустил и ушёл, не оглядываясь, Алессандро поднялся. Выбежал из дома через чёрный вход, потому что не хотел, чтобы кто-то из прислуги видел его таким. Потом — сад, аллея, а дальше — лесополоса, где начиналась тьма, в которой можно было спрятаться от всего сразу.              Он забрёл в самую гущу, где старые дубы смыкали кроны, не пропуская лунный свет, и наконец позволил себе рухнуть. Кора царапала кожу сквозь тонкую рубашку, но эта боль была почти приятной, не такой, какую причинял отец.              Волдыри, должно быть, полопались во время ходьбы — ткань прилипла к телу в нескольких местах, и каждое движение заставляло воздух со свистом вырываться сквозь сжатые зубы. Он закрыл глаза, проваливаясь в липкую темноту, и желал одного — исчезнуть. Стать никем. Таким мелким и незаметным, что Витторио наконец потерял бы к нему интерес. Алессандро думал о том, что даже не знает, зачем вышел. Куда идти? К кому? Витторио найдёт и накажет за побег вдвойне.              Через несколько минут из-за куста выполз чёрный комок.              Щенок был маленьким, его шерсть свалялась колтунами, одно ухо смешно загибалось внутрь, а глаза — влажные, блестящие — смотрели на мальчишку с недоверием и голодом одновременно. Десяток секунд они просто разглядывали друг друга: человек и зверь, два одинаково потерянных существа в лесу, где не было ни домов, ни дорог, ни надежды.              Потом щенок, видимо, решил, что в неподвижном фигура нет угрозы. Сделал шаг, несколько раз споткнулся о собственную лапу и, не долго думая, улёгся прямо на ботинок Алессандро. Уткнулся мокрым носом в шнурок и затих.              Алессандро не шевелился. Боялся спугнуть и страшился того, что это наваждение рассеется, а он снова останется один. Парень смотрел, как поднимается и опускается худой бок щенка, чувствовал сквозь тонкую кожу ботинка живое тепло, такое непривычное и одновременно с тем нужное.              Он не знал, сколько они пролежали так — час, два, три. Слышал только дыхание щенка, ровное и доверчивое, и собственное сердце, постепенно замедлявшее бег. Чёрный комок не шевелился, только изредка вздыхал во сне и мелко подрагивал лапами, а Алессандро смотрел на него и чувствовал, что он не один. Что существует существо, которому нет дела до того, чей он сын и сколько шрамов скрыто под рубашкой. Которое просто… осталось. Выбрало его.              Тогда Алессандро решил отплатить, хотя бы временно помочь. Украл с кухни мясо, налил в плошку воды, соорудил подстилку из старого пледа в углу. Щенок лизал его обожжённые и саднящие пальцы с такой благодарностью, от которой сводило желудок. Алессандро не знал раньше тех, как отплачивал такой нежностью за крохи тепла, но чувствовал: они заслуживают большего.              Однако потом, как и всегда, пришёл Витторио.              Отец будто за версту чуял запах чужой радости в своём доме. Вошёл, не торопясь, заложив руки за спину, и остановился на пороге, подарив знакомую кривую ухмылку.              Не говоря ни слова, Витторио наклонился, схватил щенка за шкирку, а Алессандро за шиворот и выволок их на улицу. Щенок, отлетев к забору, жалобно тявкнул и забился в угол, но Витторио, даже не взглянув на него, принялся читать нотацию о вреде этой «твари».              Алессандро, с разбитой губой и новыми синяками, которые даже не успели проявиться, стоял и смотрел в ту сторону, где исчез чёрный комок. Он больше никогда его не видел, но запомнил то тепло.              Животные — удивительные создания. Люди их не заслуживают.              Чизи хлопнул хвостом по полу и, не сводя с мужчины преданных глаз, опустил мордочку на его запястье. Мягкая шерсть коснулась кожи. Влажный нос, доверчивый взгляд, полное отсутствие страха — всё это было до боли знакомым. И чужим, и родным одновременно. Как отражение в кривом зеркале времени.              Алессандро замер. Потом, не спеша, приподнял свободную руку и провёл пальцами по шее щенка от затылка до холки. Чизи прикрыл глаза, подставляясь под ласку, и тихо, довольно засопел.              Несколько долгих секунд Алессандро смотрел на щенка, будто принимая для себя какое-то решение. Или, быть может, отказываясь от него.              Перед глазами всё ещё стояла картина того дня — белый комок шерсти, ворвавшийся в гостиную, и лицо Эмилии, когда она опустилась на колени перед Чизи. Девушка тогда улыбалась. Искренне и открыто, будто на секунду забыла, где находится и кем является. Эта улыбка врезалась в память слишком глубоко для чего-то, что должно было быть незначительным. Теперь же пёс будет бегать по дому, оставлять шерсть на диванах, совать мокрый нос в ладони, и каждый раз напоминать о том, что её больше нет. И о том, что отчасти он остался из-за неё.              Во всяком случае, думать об этом Алессандро больше не хотел. Он аккуратно высвободил запястье, поднялся, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на корточках. В последний раз глянул на алую ткань. Развернулся и вышел из комнаты, не закрывая за собой дверь. В голове всё чаще появлялась одна и та же мысль — или закрыть комнату на ключ и больше не открывать никогда, или переделать её до неузнаваемости. Сорвать старые обои, выбросить кровать, закрасить стены нейтральным цветом, в котором не будет и намёка на неё. Превратить комнату в кладовку или ещё один кабинет. Во что угодно, только не в напоминание.              Но, чёрт возьми, Алессандро знал: даже если сравняет комнату с землёй, запах останется. В голове и под кожей. В тех уголках души, куда он не пускал никого, но куда она пробралась без спроса — как тот чёрный щенок из детства, только умнее и опаснее. Потому что пёс хотя бы не знал, что делает, а Эмилия понимала и всё равно безжалостно срывала замки с дверей.       

***

      Семейный особняк Морелли встретил Эмилию спокойствием и заботой. За высокими окнами простирался ухоженный сад и выход к морю, но дышать здесь оказалось тяжелее, чем в бетонном мешке поместья Бернарди. Там хотя бы знаешь, что воздух враждебен, а здесь он казался ласковым, и оттого душил особенно изощрённо.              Первые три дня эйфория и слёзы работали как анестезия. Валерия не отпускала её ни на шаг, водила по дому, показывая комнаты, где каждая вещь знала своё место, и саду, где даже трава была подстрижена под одну гребёнку. Она предлагала прогуляться в город, просто пройтись, выпить кофе и посмотреть на витрины, но Эмилия каждый раз находила повод отказаться. Ей не хотелось видеть чужие лица и делать вид, что всё нормально. Не хотелось играть в освобождённую пленницу, когда внутри всё ещё болело.              Никола держался поблизости, не навязываясь, но постоянно попадаясь на глаза: то в конце коридора, когда она выходила из ванной, то в библиотеке, где он якобы случайно искал какую-то книгу. Эмилия чувствовала на себе изучающий взгляд мужчины. Не доверял и, возможно, правильно делал.              Карла и Даниэле объявлялись несколько раз, топтались в дверях с дежурными улыбками, но быстро исчезали. Даже они, менее вовлечённые, чувствовали, что между сёстрами висит что‑то невысказанное.              К четвёртому дню эйфория выветрилась окончательно. Вместе с ней исчезла и напускная апатия, которой Эмилия прикрывалась как щитом. Внутри давно клокотала буря, которая зародилась не только из‑за Валерии, лжи или похищения. Главный колючий ком застрял где‑то в солнечном сплетении, и имя ему было Алессандро. Сколько бы Эмилия не старалась выкинуть его из головы, не получалось. Мужчина не попрощался. Не сказал ни слова. Просто передал её, как ненужную вещь, и исчез. Глухая злость на него переплавлялась в почти праведную ярость на сестру — единственную, кто был сейчас рядом и кого можно было за это укусить.              В то утро Эмилия забралась на подоконник в гостиной, поджав колени и обхватив их руками. За окном садовник стриг кусты, гипнотически двигая секатором у листвы. Она смотрела, как опадают срезанные ветки, и думала, что чувствуют растения, когда их подравнивают под нужную форму. Больно ли им? Или они привыкли, как она когда‑то привыкла ко всему, что происходило в жизни?              Валерия вошла с чашкой чая и случайно звякнула фарфором, когда ставила его на столик у дивана. Запах ромашки и мёда потянулся через комнату, такой домашний и фальшиво-успокаивающий. Валерия помедлила, не зная, сесть или продолжить стоять, нервно поглаживая край рукава.              — Ты почти ничего не съела за завтраком, — начала Валерия, прикрываясь привычной заботой. — Тебе нужно восстанавливать силы.              — Аппетита нет, — ответила Эмилия коротко, не посмотрев на сестру.              Валерия опустилась на край кресла, поправила складку на платье, выдавая волнение, которое она так тщательно прятала последние дни. Пальцы не слушались, ткань скользила, не желая ложиться ровно.              — Мы можем поговорить? Ты здесь уже несколько дней. Я хочу понять, что ты чувствуешь. Как ты… как вообще пережила это время?              Эмилия медленно повернула голову. Взгляд скользнул по обеспокоенному лицу сестры и теням под её глазами. Валерия всегда умела выглядеть уставшей, когда хотела вызвать сочувствие. А может, действительно не спала.              — Пережила? — с горечью переспросила Эмилия. — А что, по-твоему, со мной должно было случиться?              Валерия запнулась, заметив этот тон, но решила не отступать. Слишком много ночей она прокручивала в голове этот разговор, чтобы сбежать при первой же колкости.              — Я думала об этом каждую ночь. Представляла самое ужасное. Бернарди… они же монстры, Эмилия. Витторио, который мог тебя убить… Алессандро… Ты была в их грязных лапах. Иногда я не знала, жива ли ты, а если жива, то в каком состоянии.              Она всхлипнула, прижав ладонь ко рту. Искренность её была настоящей, в этом Эмилия не сомневалась, но сейчас почему-то совсем не трогала. Скорее, наоборот, начинала раздражать.              — Я не была в аду, Валерия, — заявила Эмилия спокойно, отворачиваясь обратно к окну.              — Но они держали тебя против воли! — Валерия подалась вперёд. — Ты была заложницей. Не могла уйти, когда хотела…              — А чем это отличается от того, что было раньше? — Эмилия резко спрыгнула с подоконника, и в глазах вспыхнуло раздражение. — Расскажи мне, Валерия. Может, в моей прошлой жизни, когда я работала где попало, лишь бы выжить, было иначе? Или когда меня вышвырнули из университета за то, что я посмела дать сдачи профессору, который решил, что моё тело — плата за зачёт? Или, быть может, когда я жила в квартире с текущим краном и плесенью в углах? Вот тогда я была свободна?              — Эмилия…              — Что? — она сделала шаг к сестре. — В чём разница? Думаешь, я сама выбирала ту нищету? Или была счастлива, когда считала копейки до зарплаты? Ты знаешь, что я получила у Бернарди? — она осеклась на секунду, но тут же продолжила. — Впрочем, не важно. Тебе этого не понять.              Валерия побледнела. Губы её задрожали, пальцы вцепились в подлокотник кресла.              — Ты сравниваешь плен с нормальной жизнью?              — Я сравниваю то, как меня кормили, одевали и охраняли люди, которых ты называешь монстрами, с тем, что ты называешь «нормальной жизнью», — отчеканила Эмилия. — Да, я была заложницей. Да, я не могла выйти за дверь без спроса. Но знаешь что? Я и до этого не могла, только тогда тюрьмой были мои счета и одиночество. А у них… хотя бы существовала понятная система. Я знала правила игры.              Валерия поднялась, пошатнувшись. Лицо её покрылось красными пятнами от гнева, который она сдерживала из последних сил.              — Ты не можешь так говорить, — прошептала она. — Нельзя оправдывать тех, кто держал тебя в заложниках.              — А ты что сделала? — Эмилия шагнула ближе, теперь их разделял всего метр. — Вышла замуж за одного из таких же ублюдков. Утаила от меня, кто твой муж, чем он занимается, и какая опасность на самом деле витает вокруг. Какая умничка, построила мою «безопасную жизнь» на лжи.              — Я хотела тебя защитить! Если бы ты знала правду, то тоже оказалась бы втянута!              — Открой глаза пошире и пойми, что я и так оказалась втянута! — прошипела Эмилия в ответ. — Благодаря твоей «защите» я понятия не имела, что мой зять — глава преступного клана, и что меня могут использовать как рычаг давления на него. Если бы ты сказала мне хотя бы год назад, я могла уехать. Скрыться, сменить имя. Могла хоть что-то решить, но ты лишила меня выбора. Решила за меня, как и они все! Вы одинаково ужасны. Просто у одних стволы напоказ, а у тебя — улыбка и слёзы.              Валерия всхлипнула, вытирая щёки, но слёзы не унимались и текли по лицу. Она сделала шаг назад, наткнувшись на край стола, и на секунду показалась Эмилии почти смешной в своей сентиментальности.              — Ты не понимаешь… не знаешь, что я чувствовала эти недели. Я думала, что ты мертва. Я проклинала себя…              — И правильно делала, — отрезала Эмилия, заставив Валерию вздрогнуть. — Потому что виновата в первую очередь ты. Не Бернарди. Не Морелли. Ты. Твоя ложь и твоя вера в то, что ты знаешь лучше, что мне нужно.              Она отвернулась и отошла к окну, обхватив себя руками.              — Я не хотела, — прошептала Валерия, опускаясь обратно в кресло. — Я люблю тебя, Эмилия. Ты моя сестра, моя единственная семья.              — А я тебя ненавидела, — процедила Эмилия. — За то, что ты ушла в свою роскошную жизнь, оставив меня в дерьме. За то, что когда я пыталась рассказать о своих проблемах, ты отмахивалась, говорила «всё наладится». Я думала, что ты меня стыдишься. Что я — тёмное пятно на твоей идеальной биографии.              Валерия замерла. Лицо её побледнело, а глаза расширились.              — Нет… это не так…              — А как? — Эмилия резко развернулась, и теперь её глаза тоже блестели от слёз, которые она так не хотела проливать. — Как мне было понять? Ты не сказала правду, и я придумывала своё объяснение. И в моей голове ты была предательницей. А потом меня похитили Бернарди… и там, у них, я начала понимать, что мир не чёрно-белый. Что даже у врагов есть свои правила, а мужчины, которые держат пистолеты, могут быть честнее женщин, прячущихся за «благими намерениями».              — Честнее? Ты называешь честными убийц?!              — Я называю честными тех, кто не притворяется! Алессандро не врал мне. Не обещал свободу, а потом запирал в золотой клетке под видом заботы. Сказал: ты пленница и я таковой была. А ты… ты всё время говорила: «всё хорошо», «я тебя защищаю», «ты в безопасности», а сама вышла замуж за человека, чья семья воюет с Бернарди уже годы. Ты не защитила меня. Просто спрятала правду, и та нашла меня сама. Наиболее уродливым способом.              Валерия закрыла лицо руками. Плечи её содрогались от беззвучных рыданий, а Эмилия стояла, не двигаясь, и смотрела на сестру. Она хотела почувствовать удовлетворение оттого, что наконец смогла высказать всё накопившееся, но внутри образовывалась лишь пустота.              — Я не знаю, смогу ли простить тебя. Может, со временем. Может, нет. Но я хочу, чтобы ты поняла одну вещь.              Валерия подняла на неё заплаканное лицо.              — Какую?              — Если бы ты сказала мне правду… если бы я знала, кто ты и за кем замужем… возможно, меня бы не похитили. Я бы спряталась сама или с вашей помощью, но меня бы не использовали как козырь против твоего мужа. Твоя ложь во спасение сделала меня уязвимой и сейчас, когда я рядом с тобой… не знаю, нахожусь ли в безопасности.              Она развернулась и направилась к выходу, но Валерия не позволила ей уйти.              — Ты закончила?              Эмилия замерла у двери.              — Нет, но продолжать не вижу смысла.              — А я вижу. Теперь послушай ты, — Валерия поднялась, выпрямив спину. Слёзы ещё блестели на ресницах, но в глазах зажёгся тот же огонь. Она провела ладонью по лицу не столько чтобы стереть влагу, сколько чтобы взять себя в руки. — Ты обвиняешь меня во лжи. Хорошо. Я действительно скрывала правду. Но ты хоть раз за эти годы попыталась выстроить со мной нормальное общение? Стоило мне единожды ошибиться, и ты стала меня избегать. Я не знала, что в тот день тебя будут обыскивать, а если бы узнала, предотвратила бы. Но ты просто… перестала меня замечать. Не принимала извинений, решив, что я стала кем-то другим, что я не могу с тобой общаться. Я пыталась помогать тебе деньгами, звонила, но пошла ли ты навстречу? Нет. Решила, что я предательница, и задвинула меня в ту же коробку, куда складывала свои обиды и неудачи.              — Я звонила! — Эмилия порывисто вернулась к сестре.              — Когда у тебя совсем кончались деньги, — парировала Валерия. — Или когда тебя выгоняли из очередной квартиры. Я переводила тебе, и ты говорила «спасибо» таким тоном, будто я откусывала от твоего пирога, а потом вновь исчезала на месяцы. Я не понимала, как к тебе подступиться, потому что любая попытка обсудить это натыкалась на твою стену из гордости.              — Потому что твоя помощь всегда была деньгами, — выплюнула Эмилия. — И никогда — правдой.              — А что бы ты делала с ней? — Валерия всплеснула руками. — Представь, что я прихожу к тебе и говорю: «Знаешь, Эмилия, мой муж — один из главарей мафии, его семья контролирует порт и половину теневого бизнеса в городе. У них есть враги, которые могут захотеть навредить нам через тебя. Так что будь осторожна, не ходи одна по вечерам, а лучше вообще уезжай — брось учёбу, работу, всё, что ты строила». Что бы ты ответила?              Эмилия открыла рот, но Валерия не дала ей вставить и слово.              — Ты бы засмеялась мне в лицо, — продолжила она. — Сказала бы, что я сошла с ума и начиталась детективов. Или, ещё хуже, решила бы, что я хвастаюсь и пытаюсь показать, какая у меня крутая жизнь, а у тебя — нет. Ты всегда была импульсивной и просто не поверила бы, а что куда вероятнее, разорвала бы наш и без того хлипкий контакт окончательно.              Эмилия молчала. Внутри всё кипело, но она понимала: в словах сестры была своя, уродливая правда, и от этого становилось только хуже.              — Так или иначе, ты не имела права решать за меня, во что мне верить.              — А у тебя есть право вешать на меня все грехи человечества? — голос Валерии сорвался на высокую ноту, но она тут же взяла себя в руки, заставила дышать ровнее. — Я знала: если правда выйдет наружу, ты можешь вляпаться во что-то, потому что ты слишком смелая. Полезла бы куда-то не туда, сказала бы что-то не то, а в нашем мире это равноценно смерти.              — И поэтому ты выбрала за меня позицию страуса? — Эмилия горько усмехнулась. — «Пусть живёт в неведении, авось пронесёт»? Не пронесло, Валерия.              — Я прекрасно это понимаю. Знаю, что прошлого не исправить, но прошу у тебя прощения за эту ошибку. Каждую ночь, когда ты была у них, я просыпалась в холодном поту, думая, что они пытают тебя. Что я никогда тебя больше не увижу.              Она вновь всхлипнула, но тут же вытерла слёзы тыльной стороной ладони, не позволяя себе раскиснуть.              — Но ты жива, сидишь здесь и при этом смеешь говорить мне, что у них тебе было лучше. Будто пытаешься полоснуть ножом по самому больному. Что, может, ты вообще не хотела возвращаться?              — А если и так? — бросила Эмилия от обиды.              — Тогда ты дура, — отрезала Валерия. — Потому что рано или поздно они бы тебя использовали. Уничтожили или просто вышвырнули бы, когда ты стала не нужна. Ты не видела их изнанку, Эмилия, и знаешь только то, что тебе показывали, а за этой красивой картинкой всегда были и будут трупы, предательства и грязь, в которой они все живут по колено. Ты была игрушкой, возможно, любимой, но всё ещё ею. Не путай комфорт с уважением.              — А у тебя здесь не грязь? Твои Морелли не пачкают руки?              — Пачкают, но я хотя бы знаю об этом. Я выбрала этот мир осознанно и готова нести ответственность за свои решения. А ты… вправе злиться. На меня, на них, да хоть на весь свет. Но никогда не идеализируй тех, кто держал тебя взаперти, даже если они делали это в шёлковых простынях.              — Я лишь говорю, что они были честнее в своей жестокости и прямоте. Возможно, потому что им нечего было терять, а у тебя… было слишком много, чего ты боялась лишиться. И это сделало тебя трусихой.              — Может и так, — Валерия кивнула, поджав губы. — Я предпочла быть трусихой, которая хотя бы пыталась защитить свою семью, чем героиней, которая ведёт сестру на бойню, открыв ей глаза на правду слишком рано.              Они стояли друг напротив друга. Две сестры, разделённые годами недомолвок, обид и разной правды, которая никак не хотела складываться в общую картину. Эмилия первой отвела взгляд, прошла к дивану и села на край, уронив руки на колени. Движения её стали вялыми, будто вся злость, что клокотала внутри, вдруг исчерпалась.              — В честь дня города будет праздник на следующей неделе, верно?              Валерия опустилась на диван рядом и непонимающе перевела взгляд на сестру. Столь резкая смена темы насторожила, но в глазах Эмилии не было желания спровоцировать.              — Да, — осторожно ответила Валерия.              — И всех Морелли должны были позвать на какое-нибудь мероприятие, ведь так?              — На что ты намекаешь, Эмилия?              — Вы возьмёте меня с собой.              Валерия тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри зашевелилось привычное беспокойство. Она не хотела, чтобы сестра пересекалась с Бернарди даже на расстоянии и под охраной. Однако отказать Эмилии не могла.              Возможно, это поможет, а праздник и люди отвлекут от того, что гложет. Возможно, она перестанет смотреть на Валерию как на врага хотя бы на один вечер.              — Хорошо. Я поговорю с Николой.              Эмилия кивнула и снова отвернулась к окну. Садовник уже ушёл. Кусты были подстрижены идеально, ни одного торчащего побега или лишней ветки. Всё аккуратно и под контролем.              Только внутри девушки по-прежнему бушевал хаос.