Глава 34. Останься, даже если хочешь бежать

      Гул кофейни сейчас казался Карле приятным белым шумом, на фоне которого легче всего спрятать собственное нетерпение. Она помешивала остывший чай, сама не замечая этого, когда внезапный перезвон уведомления пролетел по залу, заставив её едва ли не подпрыгнуть на месте. Сердце ухнуло в пятки, а пальцы, опережая протест разума, подхватили смартфон.              И тут же навалилось разочарование.              «Распродажа в «Bellezza Italiana»! Скидки до 50% на новую коллекцию кремов и сывороток. Побалуйте себя, вы этого достойны! Если желаете…»              Карла едва не швырнула телефон обратно на стол. Достойна она, как же. Будто какая-то бездушная рекламная рассылка могла знать, чего девушка действительно стоит в этот момент. Карла стёрла уведомление, даже не дочитав до конца, и экран погас, проявив мутное отражение её собственного лица.              Всего полчаса назад Маттео ответил на её предыдущее сообщение, а показалось, прошла целая вечность, полная томительного ожидания и тысячу раз прокрученных в голове «а что, если». Карла делала вид, что ей совершенно всё равно, соизволит нерасторопный Бернарди ответить или нет, но где-то глубоко в груди теплилась хрупкая надежда. Она ждала. Каждый раз, когда телефон издавал звук, сердце пропускало удар, и каждый раз, когда это оказывался не он, накатывало горькое разочарование, оставляющее после себя неприятный осадок.              Их общение за последние недели было странным. Словно они оба шли по тонкому льду, боясь сделать лишний шаг. Маттео упрямо продолжал возводить стены, отделяя Карлу от себя, но при этом… исправно, пусть и с убийственными задержками, отвечал на каждое сообщение. Словно сам не мог оторваться, но считал нужным соблюдать дистанцию. Однако были и в этом молчании маленькие, но такие важные оттепели. Фотографии Чизи.              Карла открыла их чат. Вот последняя: щенок, разметавшись на боку посреди дивана, накрытый старым пледом, во сне прижимал к себе игрушечного зайца, которого Маттео, как она поняла из сообщений, купил сам, возмущённо бормоча что-то про «щенку нужно кого-то грызть, а мои ботинки дорогие». Вот Чизи, гордо поставивший лапы на коробку с новыми мисками, с торчащими в разные стороны ушами — «обживает территорию, пришлось купить, потому что из старых вырос». А вот просто белое пушистое недоразумение, которое в первый раз увидело фонтан и замерло, задрав морду к вздымающимся вверх потокам воды. Карла смотрела на эти снимки, и в груди разливалось странное тепло.              Она улыбнулась. Сама того не замечая, провела пальцем по экрану, словно пытаясь погладить взъерошенную шерсть щенка. Эти фотографии были для Карлы маленькими контрабандистами счастья. Каждый снимок Чизи — билет в тот день на пустынном пляже, где они были не врагами по рождению, а просто Маттео и Карлой. Он присылал их редко, но оттого фото становились лишь ценнее.              «Интересно, — подумала Карла с горькой усмешкой, — он сам всё понимает? Или для него это лишь отчёты, чтобы я не донимала?»              Десять минут назад, собравшись с мыслями, она отправила ему своё фото. Лёгкая, несмелая улыбка в объектив, кружка горячего чая на столе и, самое главное, попавшая в кадр вывеска кофейни. Той, которую он сам однажды посоветовал: «У них лучший чай, тебе должно понравиться».              Она ответила тогда сдержанным «Спасибо, как-нибудь схожу». А теперь вот. Сидела здесь, как на иголках, сфотографировав эту чёртову вывеску, и чувствовала себя девчонкой, которая подбросила любовную записку в парту соседа.              «Наивно и глупо, — подумала она с досадой. — Выглядит так, будто я просто выпрашиваю встречу. Словно у меня нет гордости».              А, вероятнее всего, её действительно уже давно не было.              Но сейчас вопрос был в другом. Что, если он не понял намёка? Маттео же не умеет читать мысли. У мужчин попросту нет этой дурацкой интуиции, на которую так надеются все влюблённые девушки. Отчасти, конечно, она могла бы прикрыться предлогом: «Просто хотела получить новое фото Чизи, вот и отправила своё». Удобное объяснение, позволяющее сохранить лицо. Но кого Карла обманывала? В первую очередь, безусловно, себя. В глубине души она ждала только одного исхода: чтобы ключ наконец щёлкнул, и стена, которую он между ними возводил, дала хоть одну маленькую, но такую желанную трещину. Чтобы Маттео прочитал между строк: «Я здесь. Ты успеешь?»              Неужели это так сложно?              Её размышления прервал новый звук уведомления. Сердце вновь ухнуло вниз, как с американских горок, но и на этот раз радость оказалась скоротечной. На экране высветилось уже знакомое имя.              Даниэле: «Я в городе буду ещё около двух часов. Если желаешь поехать одна, просто скажи охране, когда захочешь домой, они отвезут. Если нет — жди, заеду сам».              Карла едва не скривилась. Контроль. Снова, опять и вновь. Это удушающее одеяло братской заботы, от которого хотелось или сбежать на край света, или разорвать его в клочья. После возвращения Эмилии жизнь и без того тесной семьи Морелли сжалась до размеров панциря черепахи. Если рядом не было Николы или Даниэле — а они нередко пропадали в своих вечных войнах и разборках, — обязательно находилась чёрная машина с безликими телохранителями. Карла чувствовала, как кокон опеки затягивается всё туже, перекрывая кислород.              «Выбраться не получится никогда, — с горечью подумала девушка. — Они меня просто задушат своей любовью».              В голове мелькнула отчаянная и почти безумная мысль: а что, если бы Маттео сейчас написал «Выходи»? Если бы ответил на её безмолвный сигнал? Карла бросила бы и этот чай, и эту проклятую кофейню, и выскочила бы навстречу. Плевать она хотела на охрану или братьев. Просто села бы в его машину и уехала, хотя бы на полчаса.              Её взгляд метнулся к запасному выходу в конце узкого коридора, мимо которого сновали официанты. «Смогу ли я договориться?» — лихорадочно прикидывала она. Попросить работника вывести её через чёрный ход, пока охранники ждут у парадного? Рискованно, но так хотелось.              Только вот ответа от Маттео всё не было. Со времени отправки той роковой фотографии прошло уже почти двадцать минут. Целая вечность для того, чтобы прочитать сообщение. Двадцать минут, и ни одного «хорошо», «скоро буду» или даже привычного сухого «круто». Его молчание сейчас казалось копьями, преграждающими путь там, где ещё минуту назад так отчётливо маячил приоткрытый проход.              Карла снова взяла телефон. Долго и мучительно смотрела на своё фото в их общем чате. Улыбка на губах выцвела, уголок губ опустился в горькой усмешке.              «Неужели я переборщила? — пронеслась паническая мысль. — Выставила себя дурочкой, которая бегает за ним?»              Сложно понять, как себя вести, когда ты чувствуешь это впервые. Когда человек, не выходящий у тебя из головы, — враг твоей семьи по рождению. Карла крутила в голове непоколебимую логику братьев: Бернарди — предатели и убийцы. С ними нельзя говорить и им нельзя доверять. Остаётся лишь ненавидеть по определению. А она… просто смотрела на фото, где этот самый «враг» растерянно улыбался в отражении зеркала, смотря на лохматого щенка.              Но не меньше волновало и то, видит ли он вообще в ней девушку. Или для Маттео она всё ещё «Карла Морелли» — козырь и уязвимое место семьи? Может, он давно поставил на их взаимоотношениях жирный крест, решив для себя, что лучше задушить этот росток на корню, чем потом расхлёбывать последствия войны кланов? И, в таком случае, любые её попытки сблизиться будут разбиваться почти сразу?              Она не знала. И от этого неведения становилось невыносимо тошно. Карла никогда не думала, что ей вообще будет позволено кем-то увлечься, а уж тем более, что этим «кем-то» окажется один из Бернарди. Судьба имела извращённое чувство юмора. И что теперь делать, раз это произошло? Куда деть всё то, что клокочет внутри?              «Пошло оно всё к чёрту, — вдруг решительно подумала Карла. — Пусть моё поведение покажется детским. Пусть он сейчас там, у экрана, закатывает глаза, но если я не буду делать хотя бы таких глупых шагов, мою судьбу за меня решат другие».              Она глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри вскипает адреналин. Пальцы, уже не дрожа, застучали по экрану.              «Я буду ещё пару часов в этой кофейне. Если у тебя есть возможность, мне бы хотелось увидеть этого несмышлёныша лично. Соскучилась по лохматому чуду».              Она нажала «отправить» и тут же, словно обжегшись, отшвырнула телефон на другую сторону стола, почти спрятав его за большим керамическим горшком с фикусом. Была не была.       

***

      — Давай-давай, отложи телефон и сядь, — Лука хлопнул Маттео по плечу так сильно, что тот едва не выронил смартфон из ослабевших рук.              В этом поведении, слишком бодром для обычной братской подколки, чувствовалось плохо скрытое волнение, которое Лука даже не пытался маскировать на этот раз.              — Когда ещё ты сможешь провести время со всей своей семьёй? Вон, даже Изабелла с Антонио приехали.              Маттео уже собирался в который раз возразить, открыв рот для привычной отговорки про Чизи: дескать, щенок не приучен ждать, а режим и прогулки строго по расписанию, но Лука, будто прочитав его мысли, только закатил глаза. Да так вымученно, что Маттео невольно скривился, чувствуя, как в груди закипает привычное раздражение.              Всегда так. Лука настаивает. Лука решает. Лука не принимает отказа, потому что привык, что мир вертится вокруг его желаний.              — Не смеши, — отрезал брат, даже не глядя на Маттео. — Его полчаса назад мать утащила на кухню. Кормит изысканным паштетом из гусиной печени с маленькой ложечки, представляешь? Сейчас этот белый комок воркует там, как ручной голубь, и знать не знает о твоих суровых воспитательных методах.              Лука усмехнулся собственным словам, и, не дожидаясь ответа, развернулся, давая понять, что тема закрыта. Его ладонь на секунду задержалась на плече Маттео, предупреждая, прежде чем брат отошёл к бару, чтобы подлить себе виски.              Сегодня Лука был действительно пугающе активен. Маттео понимал почему, и от этого раздражение становилось только острее. Обычно в такой настойчивости он видел лишь вечную игру брата в «кто кого переупрямит» и бесконечный турнир самолюбий, где ставки были смехотворно низки, но сейчас всё было иначе.              В гостиной, старательно поправляя платье цвета тёмной вишни, сидела Марселла. Она смотрела куда-то в сторону камина, делая вид, что не замечает десятка оценивающих взглядов, но Маттео отчётливо видел, как напряжена девушка. Её присутствие и официальное первое знакомство естественным образом изменило саму атмосферу дома. Воздух будто пропитался электричеством чужого волнения и… надеждой, которой здесь никогда не пахло.              Этот вечер, по замыслу Луки, должен был быть безупречным. Никаких побегов младших братьев в сумерки через чёрный ход. Никаких таинственных исчезновений, которые потом придётся объяснять под тяжёлыми взглядами. Всё должно сиять и благоухать.              «Только моих проблем им сейчас и не хватало», — мрачно подумал Маттео.              Он рухнул обратно в кресло, чувствуя, как пружины обиженно скрипнули под весом его усталости. Перевёл взгляд на телефон, одиноко лежащий на подлокотнике. Ещё десяток минут назад на затемнённом экране можно было угадать смутные очертания — фото, которое он так и не решился рассмотреть внимательнее. Карла на фоне вывески кофейни, с лёгкой улыбкой. Теперь же экран был выключен, и Маттео, решив не испытывать судьбу, перевернул телефон вниз, спрятав её улыбку в темноту, подальше от чужих, таких вездесущих глаз Луки.              Может, оно и к лучшему.              Этот вынужденный плен в четырёх стенах, среди родных лиц и привычного шума, был не так уж плох. Точнее, Маттео заставлял себя в это верить. Лука, сам того не зная, возможно, только что отвёл его от края. От очередной ошибки, которую Маттео был готов совершить с той слепой уверенностью самоубийцы, который уже выбрал свой обрыв и считает шаги.              «Всего одно фото, чёрт возьми», — подумал он с досадой.              Что с ним произошло в ту секунду, когда на экране появилось сообщение? Когда он увидел эту вывеску и нехитрый, прозрачный, как слезу, намёк-приглашение? Тело напряглось раньше, чем разум успел включить защитные механизмы. Пальцы уже потянулись к ключам от машины, когда он поймал себя на том, что смотрит на дверь, прикидывая, как незаметнее выскользнуть из гостиной. Словно марионетка, чьи нити на секунду перехватил кто-то другой, более сильный и отчаянный.              И это действительно пугало.              Конечно, последнее время он и без того слишком часто сбегал из дома и из-под тяжести обязательств, что неустанно опутывали руки, сковывая движения. Срывался то в лес, то на безлюдную старую площадь, то просто кружил по городу без цели, пока Чизи, утомлённый бесконечной дорогой, не начинал поскуливать на заднем сиденье. Его «прогулки» с щенком давно перестали быть простым выгулом, превратившись в своего рода медитацию, или, точнее, в попытку убежать от самого себя.              Он выбирал самые пустынные места. Лесные тропинки, где голые ветви хлестали по лобовому стеклу, оставляя тонкие царапины на полировке. Бетонные плиты набережной, где даже ветер, казалось, выл о чём-то потерянном, разнося этот тоскливый вой между ржавых контейнеров. В этих местах запустения было что-то… родное. Очищающее.              Пару раз, когда тоска становилась совсем невыносимой, сдавливая грудь стальными обручами, Маттео грузил сонного щенка в машину и уезжал на закрытый пляж.              Эти земли принадлежали Морелли, а потому Маттео знал, что рискует. Но за столько дней он убедился: туда, как и говорила Карла, никто не суётся. Серый песок, гнилой пирс, мелкая галька, противно хрустящая под подошвой, — никому не нужное, забытое богами и людьми место. Идеальное убежище для такого же потерянного, как он, человека. Маттео убеждал себя каждый раз, что все эти вылазки, лишь ради социализации Чизи. Ему нужно много двигаться. Щенок должен привыкать к разным поверхностям — песку, камням, мокрой траве. Да и воздух там полезнее, чем в городе, пропитанном бензином и чужими амбициями.              Ложь, безусловно. Сладкая и убаюкивающая, которую он вкушал так часто, что почти перестал замечать её вкус.              И Чизи, казалось, понимал всё. Когда Маттео слишком долго сидел на холодном камне, глядя в серую, сливающуюся с небом даль, щенок подбегал, садился напротив, склонял голову набок и смотрел своими влажными, преданными глазами. В этом взгляде читалось столько немого, терпеливого вопроса: «Ну что, на сегодня хватит? Может, поедем домой?».               Однако Маттео оставался. Снова и снова. Наливал остывший чай из термоса в пластиковую крышку, и продолжал смотреть на горизонт. Часами, пока ветер не начинал пробирать до костей, продувая тонкую куртку насквозь, а щенок не начинал жалобно поскуливать, замёрзнув и устав от бесконечных посиделок.              Только вот с каждым разом и этот пейзаж казался всё более унылым. Осень оголила деревья, превратив лес в частокол чёрных скелетов с растопыренными пальцами-ветками, тянущимися к низкому небу. Пляж, когда-то озарённый солнцем и её улыбкой, теперь выглядел просто грудой серого камня и холодной, маслянистой воды. Граница между морем и небом исчезала вовсе, стиралась в однородной, давящей бесконечности.              Маттео катался по этим местам, останавливался на тех же поворотах, выпускал Чизи, смотрел на бескрайнюю даль и… не чувствовал ровным счётом ничего, кроме грызущей изнутри пустоты. Той, что поселилась в груди после дня, когда его машина уезжала прочь от гравийной дороги, а в зеркале заднего вида исчезли последние очертания перелеска перед домом Морелли, увозя с собой её образ.              Каждый раз, когда лес сменялся полями, а поля — первыми робкими огнями города, он ловил себя на мысли, что надеется увидеть её случайно. Мельком. В потоке машин на светофоре. В очереди в кафе. Да хоть на другой стороне улицы, закутанную в огромный шарф. Любой ценой, хоть как-то. И это бесило сильнее всего. Эта унизительная надежда, которая прорастала вопреки логике и запретам, вопреки его собственной решимости держаться подальше.              Карла явно была ядом. А он даже не заметил, что превысил смертельную дозу.              Маттео судорожно мотнул головой, выныривая из липкой паутины мыслей. В ушах всё ещё гудело эхо собственных сомнений, но реальность вернулась резко и оглушительно с голосом Софии, которая, заметив его помрачневший вид, подошла и, не спрашивая разрешения, опустилась на подлокотник кресла. Тонкая ткань её платья скользнула по рукаву, оставив едва уловимый шлейф цветочных духов.              — Ты только посмотри на них, — защебетала младшая сестра, указывая на противоположный край комнаты. Её пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, махнули в сторону. — Кажется, Марселла и Изабелла уже совсем подружились. Антонио, между прочим, было настолько нечем заняться, что он начал цитировать мне какого-то японского селекционера. Я думала, что с ума сойду, и сбежала, оставив его с мамой. Но ей, кажется, даже нравится.              Маттео перевёл взгляд туда, куда указывала сестра.              Изабелла и Марселла, склонившись друг к другу, тихо о чём-то переговаривались. Рыжие волосы Марселлы и иссиня-чёрные локоны Изабеллы словно огонь и дым, создавали причудливый, завораживающий контраст. Марселла слушала, иногда кивая и одними губами произнося короткие реплики, но её взгляд то и дело возвращался к Луке, будто убеждаясь, всё ли в порядке. Эта скрытая попытка найти в нём успокоение и уверенность выглядела трогательно и даже чуть грустно.              София, легко и беззаботно бросив что-то вроде «с тобой тоже как-то скучно», впорхнула в их компанию, когда Изабелла жестом подозвала её — мол, иди сюда, мы тут обсуждаем фасон платья, а ты в этом разбираешься лучше нас. И теперь три женских силуэта, озарённые мягким светом торшера, выглядели удивительно гармонично. Три характера, три судьбы, и все они на мгновение сошлись в этом миге почти идеального покоя. Картина маслом, от которой веяло странным, обманчивым умиротворением. Если бы не знать, что за стенами этого дома — война, кровь и вечная тень смерти, поджидающая за каждым поворотом.              Сильвия, переместившаяся из столовой и заметившая задумчивый взгляд Маттео, поманила его пальцем. Жест был властным, материнским и не терпящим возражений, но по-прежнему полным той тихой заботы, которую он помнил с детства. Она сидела на небольшом диванчике у камина, выпрямив спину по привычке, въевшейся в кровь за годы жизни с Витторио, которая проявлялась даже когда рядом не было никого, перед кем стоило отчитываться. Рядом с ней на столике уже остывала вторая чашка чая с ромашкой.              Маттео поднялся, чувствуя, как затекли мышцы от долгого сидения в неудобной позе, и, наклонившись, приблизился к ней. Запах лаванды и сухих трав — её неизменный, успокаивающий аромат — коснулся его лица.              — Уйдёшь через пару часов, — тихо разрешила Сильвия, одаривая сына тёплой, всё понимающей улыбкой. Её ладонь, сухая и чуть шершавая, легла ему на плечо, ободряюще сжав. — Я их отвлеку и придумаю что-нибудь. Скажу, что Чизи нужно выгулять, а я хочу показать тебе новые розы в оранжерее.              Сильвия перевела взгляд на окно, за которым сгущались сумерки, и добавила почти шёпотом:              — Ты слишком бледен сегодня, Маттео. Свежий воздух пойдёт тебе на пользу.              Она думала, что её младший сын, вечно тяготящийся шумными сборищами, ищет способ ускользнуть. Думала, что его убивает этот гул голосов, вынужденное веселье и чужие улыбки, которые нужно отражать своими. Не знала, что через пару часов возможность уйти уже не понадобится.              Но кто Маттео такой, чтобы спорить? Кто он такой, чтобы разрушать её иллюзию о том, что она всё ещё может его защитить?              Маттео и так последнее время слишком часто злоупотреблял материнской добротой и отсутствием вопросов. Пользовался тем, что она предпочитала не замечать его поздних возвращений и долгих, беспричинных отлучек.              — Спасибо, мама, — тихо поблагодарил Маттео, коснувшись губами её виска.              Он выпрямился и отошёл к окну, делая вид, что изучает вечерний сад, хотя давно уже ничего не видел за стеклом.              Антонио, тем временем, увлечённо принялся рассказывать матери о каком-то редком виде клематиса, и в его жестах проступила такая неподдельная страсть, что Сильвия начала слушать его, совершенно позабыв про свой недопитый чай. Зять чертил пальцем в воздухе форму бутонов, описывал глубину цвета и даже достал телефон, чтобы показать фотографии.              Маттео всегда поражался этому. Как из того, что он знал об Антонио, вообще мог получится человек, способный с таким упоением говорить о цветах? Хотя, муж Изабеллы всегда был весьма эрудированным, а потому подобное не должно было уже удивлять. Просто Маттео привык видеть в зяте лишь делового партнёра — надёжного, но безликого, — а сейчас перед ним был кто-то живой и настоящий.              Если же вспомнить историю их с Изабеллой любви, она, точно роман, написанный по всем канонам жанра. Слишком неправильно для их мира и одновременно… по-настоящему.              Изабелла в тот год, по своей обычной дерзкой натуре, всегда жаждущей движения и вызова, изъявила желание лично участвовать в переговорах с новыми поставщиками. Скука и жажда деятельности загнали её в логово сделок и мир мужчин, где женщины обычно были лишь украшением — красивой статуей за спиной мужа или отца. Она устала быть декорацией.              И там, по другую сторону стола, заваленного финансовыми отчётами, сидел Антонио. Представитель порта, человек без роду, и, как оказалось, без зазрения совести называвший вещи своими именами. Он не рассыпался в комплиментах, как делали все остальные при виде Изабеллы. Не замирал, боясь пропустить её улыбку. Говорил только о деле. Цифры, сроки, логистика. Сухо и безупречно.              «Этот парень, — сказал тогда Лука, откинувшись на спинку стула и лениво крутя в пальцах незажжённую сигарету, — по всей видимости дурак. Никто не смотрит на неё с таким… безразличием. Даже странно. Может, у него другие интересы?»              «Или он просто хорошо знает своё место, — объяснил Алессандро».              Братья не переживали. Они расслабились, упустив его из виду. Антонио работал с Изабеллой, как с равной, не пытаясь заигрывать, и не ища предлога для лишней встречи. И это оказалось самой изощрённой ловушкой.              Изабелла, выросшая в окружении грубой силы и ядовитого шарма мафиозных наследников, пользовалась бешеной популярностью. Каждый второй на приёмах пытался завладеть её вниманием, осыпая подарками и обещаниями. Бриллианты, яхты, виллы на побережье — всё это было привычным, предсказуемым и смертельно скучным. Братья были уверены: если Антонио и попытается, то влюблённый бедняк, не имеющий за душой ничего, кроме амбиций, быстро растворится в пыли, наткнувшись на непробиваемую стену её равнодушия. Прочувствует привычку к роскоши, поймёт, что не тянет, и сдастся. Такие, как он, не выдерживали и нескольких дней.              Но Антонио оказался другим.              Он не возил её в дорогие рестораны, но совершенно открыто говорил и о своих намерениях и о своих чувствах. Не осыпал цветами, но доказывал слова действиями.              Когда у Изабеллы случился конфликт с одним из старых партнёров отца — тот позволил себе лишнее, повёл себя неподобающе, — именно Антонио, рискуя местом и, возможно, жизнью, собрал компромат и вынудил его извиниться. Просто потому, что считал: так правильно. Изабелла узнала об этом случайно, через несколько недель, от третьих лиц.              Антонио умел не кричать о своих поступках.              Он знал, когда нужно промолчать, а когда сказать ту, необходимую правду, не оставляя места для иллюзий. Смотрел на Изабеллу как на смысл всей своей жизни, а не как на пропуск в мир больших денег. Как на человека. И это, наверное, было самым редким и ценным, что он мог ей подарить. Уверенность в ней самой. Веру в то, что её ценность сокрыта лишь в её душе, и никак не в фамилии.              Когда до Витторио наконец дошли слухи — а до него доходило всё, рано или поздно, — он пришёл в ярость. Пригласил сыновей в кабинет и сказал, поигрывая массивным перстнем на пальце: «Поговорите с ним. Прозрачно намекните, что его планы на мою дочь не найдут отклика в семейном совете. Не хватало ещё, чтобы какой-то выскочка…»              Алессандро тогда пытался истолковать Антонио всё доходчиво. Говорил спокойно, без угроз, почти по-деловому. Объяснял, чем это может грозить, какие последствия будут для самого Антонио, для его карьеры и безопасности. Лука, стоявший у окна, лишь добавил, глядя куда-то в ночь: «Ты самоубийца, если пойдёшь на это. Она не в твоей лиге, друг. Ты сломаешься».              А Антонио на это просто пожал плечами. Посмотрел на братьев и ответил: «Если такова судьба, я её приму. Но от своих слов отступать не буду».              И продолжил, как ни в чём не бывало. Будто и не было этого разговора и ему не угрожали. Словно он не знал, что в этом городе слово семьи Бернарди — закон, а неповиновение — смертный приговор.              Антонио не сдался. Приходил снова и снова. Всегда был рядом, если это было нужно Изабелле. И в какой-то момент она, привыкшая к тому, что всё в этом мире покупается и продаётся, вдруг осознала: его не купить и не запугать. Ему не нужны её деньги или связи. Только она.              Изабелла всё же сходила с ним на несколько свиданий — больше из любопытства, чтобы понять, что это за человек. Чтобы разгадать загадку, скрытую за столь самоотверженными поступками. Но глядя на то, как он спокойно и уверенно прокладывает себе путь в её сердце, минуя пустые обещания и дешёвые эффекты, она поняла: вот оно. Ей были нужны не потуги богатых мальчиков, пытающихся выудить её внимание очередным бриллиантом, а эта всепоглощающая сила чувства, за которой не нужно идти в пропасть — она сама придёт, если ты просто будешь собой.              Витторио был в ярости. Свадьба, которую сыграли тайком, без отцовского благословения, в маленькой церкви на окраине города, стала для него личным оскорблением. Ударом по авторитету. Лука тогда рассказывал, что отец уже достал пистолет, чтобы «исправить ошибку» своевольной дочери. Вечером того же дня он кружил по кабинету, сжимая в руке холодный металл, и прикидывал, кому поручить «грязную работу».              Но на его пути встал Алессандро.              Тогда, до того как Изабелла покинула этот дом, они были чем-то большим, чем братом и сестрой. Союзниками. Двумя старшими детьми, которые вместе держали оборону против общего врага — отцовского гнёта и его тяжёлой, давящей руки.              Алессандро в тот вечер сказал лишь одну фразу. «Убьёшь его — потеряешь дочь навсегда. Она не простит, и будет мстить. Ты же знаешь характер собственного ребёнка. Изабелла не остановится, пока не уничтожит всё, что тебе дорого». И она действительно могла подпортить его репутацию. Слишком глубоко её впустили во взрослые игры, чтобы слова остались незамеченными.              Витторио тогда как-то странно улыбнулся. Криво, с желтизной прокуренных зубов. Посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом, и прорычал: «Раз заделался спасителем, ты ответишь за него, если эта ошибка выйдет нам боком. Его жизнь — на твоей совести, Алессандро».              Только потом сыновья поняли, что отцу было изначально плевать, за кого выйдет Изабелла. Рвал и метал он лишь для вида, чтобы не терять хватку и чтобы никто не подумал, якобы дону можно безнаказанно перечить. Ценность для него представляли лишь союзы сыновей. А выгнать дочерей из клана он всегда успеет. Дочери — не наследницы. Дочери — ничто в большой игре.              Месяц ссор, криков и хлопанья дверьми. Изабелла не разговаривала с отцом, а он в ответ делал вид, что её не существует. Антонио, в это время, тихо и незаметно работал в порту, не требуя признания и не пытаясь доказать свою значимость. Он не просил Изабеллу оставаться с ним, хотя прекрасно понимал, что жизни без неё уже не представляет.              Итогом стало шаткое перемирие. Алессандро убедил отца, что «человек в порту», да ещё и настолько лояльный — компетентный, надёжный, не лезущий в политику, — не просто не лишний, а жизненно необходим. Он держал на себе большую часть логистики, о которой Витторио даже не догадывался. И Витторио… возможно, впервые увидел в старшем сыне настоящего политика. Человека, способного мыслить шире собственных амбиций, видеть выгоду там, где другие видят лишь принципы. И, скрепя сердце, согласился.              Маттео перевёл взгляд на Изабеллу. Сестра смеялась, запрокинув голову, совершенно избавившись от привычной колкости, что въелась в её манеры за годы жизни под отцовским прессом. Будто наконец достигла той гармонии, когда можно просто быть собой. Когда не нужно проверять, кому адресована твоя улыбка — союзнику или врагу. Когда вокруг — свои. Те, кто не осудит и не предаст.              Изабелла, слишком долго жившая в мужском мире, где каждая женщина была соперницей по умолчанию, — увидела в Марселле отражение собственной стальной воли. Возможно, поэтому они так быстро нашли общий язык. Марселла не заискивала и не пыталась понравиться любой ценой. Не играла в скромницу и не строила из себя наивную простушку, надеясь на снисхождение. Держалась ровно, с достоинством, а это вызывало столь необходимое в их мире уважение.              А может, Изабелле просто надоело быть одной.              Маттео помнил тот вечер из детства. Тогда отец устроил пышный приём в честь удачной сделки — одной из тех, что приносили клану новые территории и десятки миллионов. Столы ломились от яств, гости в дорогих костюмах и платьях от кутюр пили шампанское и громко обсуждали «гениальность дона Витторио». Но правду знали лишь немногие: сделку ту заключила Изабелла. Она провела переговоры, просчитала риски, нашла подход к неуступчивым партнёрам, потратила на это три месяца бессонных ночей и сотни часов в душных кабинетах.              Отец же, выйдя к гостям, лишь небрежно обронил: «Мои люди хорошо поработали». Ни имени, ни благодарности. Ни единого намёка на то, что за успехом стояла его дочь.              Маттео тогда, утомлённый шумом и чужими улыбками, вышел в сад подышать свежим воздухом, и нашёл её там.              Изабелла сидела на старой каменной скамье под сенью деревьев, сжимая телефон в руках. Смотрела в темноту перед собой, и в её позе проступала неимоверная усталость.              Праздник гремел в доме, льющийся сквозь открытые окна свет выхватывал из мрака отдельные детали: блеск её серёжек, выбившуюся из причёски прядь, тень ресниц на бледной щеке. Но сама сестра была где-то далеко — там, куда не доносились ни музыка, ни пьяный смех.       «Иди, — сказала она тогда, не оборачиваясь. — Тебе здесь не место. Радуйся празднику».              Маттео ушёл. Понимал, что её одиночество не терпит свидетелей. Хотел поддержать, подойти, сесть рядом и сказать что-то, что могло бы утешить, но осознавал: сестра не примет поддержки. Она слишком привыкла быть сильной. И так было всегда. Одна. Сама.              В юности у Изабеллы почти не было подруг. Её считали стервой, но кто бы понял, что под этой бронёй, под слоями цинизма и привычки держать удар, скрывается обычная девушка? Та, что плачет в подушку по ночам, когда никто не видит. Та, что прячет усталость за идеально нанесённой помадой, дабы быть всегда сильной и на равных с братьями, не имея права на неверный шаг или истерику. Что за маской высокомерия всего лишь желание, чтобы её любили за просто так. За то, какая она есть со всеми обидами и ошибками.              Возможно, жизнь с Антонио стала для неё наградой. Тем долгожданным мигом спокойствия, когда можно наконец выключить режим «дочери дона». Где не нужно каждую секунду доказывать свою состоятельность, боясь, что малейшая слабость будет использована против тебя. Стать просто женщиной без борьбы за власть и ежедневной игры со смертью. Без страха, что очередной «друг семьи» попытается обвести вокруг пальца или, того хуже, использовать как пешку в своих играх.              Софии в этом смысле повезло больше. Отец к тому времени уже был поглощён войнами и интригами, увяз в них по уши, и младшая сестра росла почти в тепличных условиях, без постоянного давления и бесконечных «ты должна». Она могла рисовать, мечтать, влюбляться в кого захочет, не оглядываясь на одобрение семьи. Изабелла, должно быть, в глубине души завидовала этой мнимой свободе. Однако обиды не было, как и не было, впрочем, сестринской близости. Слишком разный возраст и опыт. Понимание пришло к ним лишь несколько лет назад, когда София подросла, и с ней уже можно было говорить о настоящей жизни, без скидок на возраст. О том, что такое страх и как он меняет человека.              — Ну что, философ, надышался семейным счастьем? — Лука бесцеремонно опустился в соседнее кресло, протягивая брату бокал с виски и предлагая присесть рядом. Лёд звякнул о стекло. — Алессандро велел передать, чтобы ты меньше думал и больше улыбался. Всех своим видом пугаешь. Даже Марселла заметила и спросила, не случилось ли чего.              Маттео сел, взял бокал, но не отпил. В груди снова заныло от щемящей боли, которую он не мог заглушить ни работой, ни бесконечными кругами по городу. Может, ему не стоит так категорично бежать от семьи? Маттео понимал, что они хотят лишь добра. Не идеального, не всегда понятного, но искреннего. Теперь ведь, с исчезновением гнёта отца, можно было наконец выдохнуть… Вот только привычка замыкаться в себе не исчезала так легко. Она въелась в кровь и стала вторым скелетом, который невозможно сбросить.              Он вновь посмотрел на Луку, и что-то в привычном образе брата вдруг показалось ему другим. Лука сегодня был… спокойнее, что ли. Увереннее. Словно он наконец перестал доказывать что-то миру и самому себе. Да и во взгляде, когда он смотрел на Марселлу, не было привычной хищной насмешки. Появлялось что-то тёплое. Почти… нежное?              Любопытно, что в их мире отношение к мужскому полу всегда было сложным, полным противоречий. Витторио требовал от сыновей «чистоты репутации» — не должно было быть ни дурной славы бабников, ни скандалов, ни сомнительных связей, которые могли бы ударить по деловым переговорам. Однако запреты, как водится, лишь подстёгивали интерес. Мужчины мафии рано учились скрытности. Клубы, закрытые вечеринки, частные виллы проверенных партнёров — всё это давало достаточно пространства для манёвра, не вынося сор из избы. Некоторые даже открывали собственные заведения, получая ещё более свободный доступ к соблазнам, прикрытым вывеской легального бизнеса.              Маттео за это время встречался лишь с несколькими девушками, скоро потеряв интерес к кратким отношениям. Алессандро, впрочем, тоже эта игра наскучила быстро. Слишком много шума и мало смысла. Он ушёл в изучение подноготной бизнеса с головой, находя удовлетворение в контроле и власти. Женщины для него остались… фоном. Приятным, но не обязательным. Лука же, напротив, ещё долго увлекался краткосрочными встречами. Энергия била через край, а желания связывать себя обязательствами не было вовсе. Он менял спутниц, как перчатки, и каждая следующая, казалось, была ещё красивее предыдущей, но любая не задерживалась дольше пары недель.              Маттео, да и все в семье, оттого и были крайне удивлены его столь сильным и таким внезапным увлечением Марселлой. Эта девушка не была похожа на прежних. Строила свою жизнь, не прося ни крохи внимания. И Лука, привыкший к лёгким победам, вдруг столкнулся с тем, что его не боятся и не пытаются использовать. И это, кажется, перевернуло в нём что-то важное.              Отчасти из-за этого Марселлу так охотно приняла женская половина семьи. Не только потому, что Лука наконец остепенился, но и потому что в её глазах читалось то, чего не хватало многим невесткам в их кругу — искренности. Братья же изначально предпочитали в это вообще не лезть. Хватит с них забот, пусть Лука разбирается сам. Если Марселла его не убьёт во сне за очередную колкость — значит, судьба.              — Ты правда думаешь, что она твоя судьба? — вдруг спросил Маттео, неожиданно озвучив собственные мысли.              Лука замер. На секунду в его глазах мелькнула растерянность, быстро сменившаяся… смирением?              — А ты как думаешь, придурок? — ответил он, и, чтобы скрыть выражение лица, отхлебнул большой, почти неприличный глоток виски, пряча глаза за стеклянным краем бокала.              Губы Маттео тронула улыбка. Он снова подхватил телефон, лежащий на подлокотнике. Экран загорелся, высветив значок пропущенного сообщения, — но читать и отвечать Маттео не стал. Так будет лучше для всех. Хотя для кого именно — он не был уверен.              Маттео зажал боковую кнопку. Устройство тихо пискнуло, и экран погас.              Вскоре начался шумный ужин. А впоследствии, вечер вновь плавно перетёк из столовой в гостиную, словно нехотя расставаясь с теплом уходящего дня. Свечи за несколько часов догорели почти до основания, оплывшие лужицы воска застыли причудливыми сталактитами на серебряных подсвечниках. Кто-то из слуг бесшумно унёс тяжёлые фарфоровые тарелки, кто-то разлил по бокалам терпкое красное вино, и теперь комната наполнилась тем особым покоем, который бывает только после хорошей еды и долгих, неторопливых разговоров.              Сильвия, устроившаяся в глубоком кресле у камина, рассеянно перебирала янтарные чётки. Рядом, на низкой оттоманке, примостилась София, положив голову на плечо матери. Её веки слипались, но девушка из последних сил боролась со сном, не желая пропустить ни слова из разговоров семьи. Камин тихо потрескивал, выстреливая редкими искрами вверх, и тени от огня плясали на высоких потолках, превращая лепнину в причудливые барельефы, оживающие в полумраке.              Изабелла и Марселла заняли противоположный диван. Они говорили вполголоса, перебивали одна другую и тут же смеялись над сказанным. Антонио, расположившийся в кресле поодаль, делал вид, что читает книгу, но его взгляд то и дело возвращался к жене, и Маттео заметил, что мужчина едва заметно улыбается, наблюдая за её оживлением.              Лука, развалившись в кресле, рассказывал какую-то историю из жизни клуба — про пьяного немецкого бизнесмена, который сначала перепутал двери, а потом полчаса пытался уговорить шкаф пойти с ним танцевать. Марселла, услышав знакомые детали, фыркнула и прикрыла рот ладонью, а Изабелла расхохоталась в голос, запрокинув голову, и её звонкий смех невольно разбудил задремавшую было Софию.              — Ты это придумал, — сквозь смех выдохнула Марселла, качая головой.              — Клянусь, ни слова лжи, — Лука прижал руку к сердцу. — Можешь спросить у охраны, они до сих пор травят байки.              Вскоре разговор распался на несколько групп. Сильвия и София обсуждали предстоящую благотворительную ярмарку, Изабелла и Марселла ушли в детали какой-то книги, а мужчины — Антонио, Маттео и Лука — заспорили о новом законопроекте, который мог ударить по портовым сборам. Алессандро, стоявший у окна, в разговор не вмешивался, лишь изредка бросая короткие реплики.              Так они провели не меньше двух часов. Время в этом доме шло не торопясь, позволяя каждому присутствующему оставаться в своём ритме, не подчиняясь чужому.              Лишь чудом Луке удалось отобрать Марселлу у Изабеллы — та уже принялась обсуждать какой-то свадебный фасон, от которого у Марселлы, кажется, глаза полезли на лоб. Улучив момент, когда сестра отвлеклась на подошедшего Антонио, Лука поймал девушку за запястье и почти выволок на балкон, игнорируя её приглушённый смех и шутливое сопротивление.              Стеклянная дверь бесшумно закрылась за ними, отсекая гул голосов, доносящийся из гостиной. Ночной воздух оказался обжигающе прохладным после духоты дома. Где-то в саду ухнула сова, и этот звук, низкий и протяжный, на секунду заглушил даже их дыхание.              Развернувшись спиной к перилам и прислонившись к ним бёдрами, Лука притянул девушку ближе. Положил ладони на её талию, и Марселла поддалась, шагнув вплотную к теплу его тела. Мужская рука сама собой замерла чуть выше, чем обычно, почти касаясь рёбер, чувствуя, как под тканью платья бьётся сердце — спокойно, без того испуганного трепета, который преследовал её в первые дни их странных отношений.              Лука заметил, что Марселла едва заметно поёжилась, когда ветер пробежал по открытым плечам, и, не раздумывая, скинул пиджак. Ткань, всё ещё хранящая тепло его тела, мягко опустилась на женские плечи, и Марселла, не говоря ни слова, поправила воротник, закутываясь глубже, будто ища защиты от мира, оставшегося за стеклянной дверью.              — Как ты? — спросил Лука, поймав её взгляд. — Не сильно устала от моей шумной семейки?              Марселла положила руку ему на грудь.              — Ты так запугал меня своими рассказами, что я ожидала худшего, — призналась она. — Но у тебя очень милые сёстры, чуткая мать и…              — Если ты скажешь «хорошие братья», — Лука прищурился, предостерегающе вскинув бровь, — я точно пойму, что ты врёшь.              Марселла закатила глаза, но тут же улыбнулась.              — Значит, остановимся на «сносные»? — предложила она, и Лука, подумав, кивнул. — Хотя, мне всё же кажется, они не такие плохие. По крайней мере, с теми, кто им близок. Алессандро молчалив из-за своего положения — он лидер, и это видно. Всегда настороже, напряжен, будто поджидает опасность на каждом шагу.              — Брат у меня действительно тот ещё робот, — хмыкнул беззлобно Лука. — Иногда мне кажется, что он даже спит с открытыми глазами. И где-то в параллельной вселенной попутно ведёт переговоры.              — Маттео… — она задумалась, подбирая слова, — молчалив в силу характера. Мне кажется, он привык сначала думать, а потом говорить. Наверное, из-за этого хорошо читает людей.              Лука слушал её предположения, не перебивая. Ему было интересно, какие же выводы могла сделать девушка за этот вечер.              — А вот ты… — Она сощурилась, разглядывая его, будто примеряла новый костюм, и Лука почувствовал, как под её взглядом ему становится одновременно неуютно и приятно. — У тебя, наверное, самый сложный характер из всех. Если при мне ты такой… спокойный, хотя язык еле поворачивается так сказать, то в юности, наверное, совсем много хлопот доставлял.              — Ты, я смотрю, не скупишься на высказывания, — он беззлобно хмыкнул, растянув губы в улыбке. — А я, между прочим, был ангелом. Никогда не перечил, не поджигал заборы и уж точно не прятал в своей комнате журналы, которые отец называл «развратом».              — Ангелом? Ты? — Марселла скептично приподняла бровь, и Лука невольно рассмеялся. — Смешная шутка. Не поверю, даже если увижу подтверждение нотариально заверенным.              — Ладно, ты права, — сдался он. — Я был… буйным. В хорошем смысле. Или не очень, смотря у кого спросить. Маттео по сей день шарахается от меня. Хотя, возможно, причина в том, что я все ещё не отстаю от него.              — Почему? — искренне поинтересовалась Марселла.              Лука задумался. Отвёл взгляд в темноту сада, где старые кипарисы, казалось, подпирали своими вершинами само небо. Пальцы его, лежавшие на её талии, чуть сжались, и Марселла почувствовала это мимолётное движение, выдавшее внутреннюю борьбу.              — Не хочу, чтобы он ушёл в себя, — наконец сказал Лука. — Мне кажется, если я оставлю его в покое, парень совсем закроется. Знаешь, у волков есть такое — когда один из стаи заболевает или выбивается из сил, остальные не бросают его. Они подначивают, кусают, заставляют двигаться, но не дают расслабиться. Даже если тот рычит и огрызается.              Марселла едва сдерживала смех, но в её глазах плясали искорки удивлёния тем, какую странную метафору выбрал этот обычно саркастичный мужчина.              — Ты сейчас сравнил вашу семью со стаей волков, — уточнила она, — и назвал Маттео больным? Боже, Лука, какой ужас.              Смешок сорвался с его губ, и Лука покачал головой, будто сам только осознал, насколько абсурдно это прозвучало.              — Странная аллегория, согласен, но к ситуации подходит. Всю жизнь… с отцом у нас было сложно. Когда он срывался, доставалось всем, и Маттео получал не меньше других. А иногда и больше. Потому что он был… мягче, что ли. Не умел отключать эмоции, как Алессандро, и не прятал их за наглостью, как я.              Лука замолчал, подбирая слова.              — Витторио считал, что так он закаляет характер. Делает из нас мужчин. Мы с Алессандро в последние годы часто пропадали в делах, и Маттео оставался «за главного». В том смысле, что принимал на себя весь гнев, когда что-то шло не так. И он… привык замыкаться. Прятать всё внутрь. Думал, что если не будет показывать боль, она перестанет существовать.              — Но она не перестала, — робко подметила Марселла.              — Нет, — Лука покачал головой.              Он замолчал, и Марселла вдруг подумала: сколько ещё таких тайн хранит этот дом? Сколько боли вылилось в стены и спряталось в тёмные углы, куда никто не заглядывает?              — Знаешь, — она провела пальцами по его рубашке, расправляя невидимые складки, — мне кажется, Маттео повезло с тобой. Даже если он этого не показывает.              Лука криво усмехнулся.              — Не уверен, что он разделяет твоё мнение.              — Мужчины вообще редко ценят то, что для них делают, — философски заметила Марселла. — Особенно такие… упрямые.              — А женщины?              — Женщины хотя бы замечают, — она подняла на него притворно серьезный, игривый взгляд. — А потом используют это в своих коварных целях.              — И какие же цели у тебя, синьора Вилланио? — Лука склонил голову, играя с ней в эту вечную игру.              — О-о, самые страшные, — протянула она. — Я планирую продолжать работать в твоём клубе. Получать зарплату. И, возможно, не давать тебе спокойно жить ближайший десяток лет.              — Звучит как наказание, — заметил он без капли недовольства.              — Это компромисс, — поправила Марселла. — Из нас двоих, кажется, я единственная, кто умеет идти на уступки.              — Я умею, когда это выгодно.              — А когда нет — просто делаешь вид, что не слышишь?              — Именно.              Она тихо рассмеялась, и Лука вдруг подумал: как же давно он так спокойно не проводил время. Жил, не испытывая желания смеяться над чужой глупостью или неудачей врага, а просто наслаждаясь тем, что рядом есть человек, с которым можно говорить о том, о чём с другими не принято. О братьях. О боли. О том, что внутри.              — Во всяком случае, — он тряхнул головой, прогоняя повисшую было серьёзность, — речь сейчас не об этом.              Он склонился ближе, оставив лёгкий поцелуй на её губах. Большим пальцем продолжал поглаживать талию, чувствуя, как под тканью платья кожа покрывается мурашками то ли от холода, то ли от его прикосновений.              — Я рад, что ты смогла найти с ними общий язык. Для меня это было действительно важно.              — У тебя хорошая, хоть и не в привычном понимании, семья, Лука, — заверила Марселла. — Тебе не о чем переживать.              — Тогда, — мужчина выдержал паузу, и лукавая улыбка тронула губы, — как насчёт того, чтобы задержаться тут на ночь?              Тон был небрежным, почти невинным, но в глазах плясали черти, и Марселла мгновенно поняла, куда он клонит.              — Лука! — она шикнула, хлопнув ладонью по его груди. — Под одной крышей с твоей мамой? Ты серьёзно?              Он хохотнул громче, чем следовало, и запрокинул голову. Марселла почувствовала, как вибрация смеха передаётся через соприкосновение тел. Теперь уже обе мужские руки обвили талию крепче. Словно ни на секунду Лука не мог оторваться от неё.              — Это кто из нас тут ещё испорченный? — сверкнув глазами, он стал почти серьёзным, только уголок губ подрагивал, выдавая едва сдерживаемый смех. — Ты о чём подумала? Я предлагал просто переночевать в моей комнате. Где есть кровать для сна, между прочим. Даже вторую подушку найду.              Он замолчал, глядя на неё в упор, и Марселла почувствовала, как её щёки начинают розоветь.              — Но если ты так этого хочешь, — Лука наклонился к самому её уху, переходя на шёпот, — тебе придётся постараться вести себя тише. Стены здесь староваты, громкие звуки всё же пропускают.              Марселла вдруг поняла, что окончательно проиграла. Она не знала, когда именно он пробрался под её кожу, но теперь Лука был там. Слишком глубоко. И вытаскивать его оттуда значило бы вырвать кусок себя самой.              Она уже собиралась ответить колкостью, лишь бы не показывать, как сильно мужчина на неё действует, но дверь на балкон приоткрылась, и в проёме показались две фигуры, подсвеченные тёплым светом из гостиной.              — Нам придётся прервать вашу идиллию, — послышался голос Маттео.              Алессандро, вышедший следом, молча кивнул, прикрывая за собой стеклянную дверь. В руке он уже держал пачку сигарет.              Марселла, хоть и не была приверженицей подобного стелящегося поведения, когда девушки опускают взгляд при мужчинах и убегают прочь, лишь бы им не мешать, но тут же попыталась отстраниться и восстановить дистанцию. Правила чужого дома следовало соблюдать, особенно когда ты в гостях. Однако Лука, конечно, не позволил. Его руки, всё ещё обвивавшие талию, лишь чуть ослабили хватку, не разжимаясь полностью.              Хотя он всё же бросил короткий взгляд на Алессандро, говорящий, что если важно сказать что-то не для чужих ушей, он отпустит. Алессандро ответил таким же молчаливым кивком.              — Останься, Марселла, — сказал он, доставая из пачки сигарету. — Мы вышли лишь подышать свежим воздухом. Ничего секретного. По крайней мере, такого, что нельзя было бы сказать при тебе.              Алессандро щёлкнул зажигалкой, и маленький язычок пламени на секунду осветил усталое лицо. Белый дым, выпущенный клубом, растворился в ночной темноте, прежде чем кто-то успел его разглядеть.              — Лично я планировал омрачить чересчур сладкий вечер Луки, — добавил Маттео, встав с другой стороны перил. — У него слишком довольная физиономия. Так и хочется её подпортить.              — Боюсь, сегодня у тебя нет шансов, — заметил Лука, возвращая своё внимание к Марселле с таким видом, будто братья мигом стали лишь частью интерьера.              Он не оборачиваясь, обратился к Алессандро, который в этот миг выдохнул в тёмное небо очередной клуб белого дыма.              — Праздничный вечер без изменений?              — Я надеялся, что упадёт метеорит и его отменят, — хмыкнул Алессандро. — Но нет, как видишь, небесам плевать на мои мечты. Осточертели все эти смазливые лица. Нет никакого желания туда идти.              — Но разве не в твоей воле отказываться от того, что не хочешь делать? — с искренним недоумением спросила Марселла, переводя взгляд с одного брата на другого.              В ту же секунду девушка поняла, что сказала что-то не то. Лука хмыкнул, пряча усмешку в её волосах. Маттео, стоявший у перил, коротко и беззвучно рассмеялся. Даже Алессандро, обычно скупой на эмоции, позволил уголкам губ приподняться в подобии улыбки.              — Я сказала что-то смешное? — нахмурилась Марселла.              — Если эти двое, — Алессандро кивнул в сторону Луки и Маттео, делая глубокую затяжку, — ещё могут слинять, сославшись на плохое самочувствие или на то, что они там обычно говорят, то у меня попросту нет выбора в такие моменты. Когда ты хочешь держаться у власти, Марселла, необходимо мелькать на всех подобных вечерах. Обмениваться никому не нужными «о, как я рад вас видеть». Улыбаться тем, кого через неделю, возможно, будешь отправлять в тюрьму или, того хуже, — в морг. Таковы правила большого бизнеса. Даже того, который ты, вероятно, на дух не переносишь.              Он объяснял спокойно, но в каждом слове чувствовалась тяжесть, которую Марселла раньше замечала только во взгляде мужчины.              — И много таких вечеров? — спросила Марселла уже мягче. — Тех, куда ты идёшь через силу?              — Если посчитать с восемнадцати лет, — Алессандро задумался, — то, наверное, больше, чем дней, когда я оставался дома. Уже не различаю, честно говоря. Они сливаются в один бесконечный приём, в конце которого вместо шампанского хочется выпить яду.              — Однако мы с Маттео пойдём, — тут же добавил Лука беззаботно, — и ты тоже приглашена.              Марселла перевела взгляд на него, потом на Алессандро, который, казалось, уже потерял интерес к разговору, уставившись куда-то в тёмную глубину сада.              — С каких пор я стала настолько незаменимой, что ты меня таскаешь на все светские мероприятия? — прищурилась Марселла, возвращая Луке привычную колкость. — Я думала, моя задача — следить за клубом, а не улыбаться твоим потенциальным «врагам».              — Растёшь в должности, дорогая, — объяснил Лука, даже не моргнув. — Вместе с ростом ответственности. К тому же, вдвоём веселее. Я буду указывать тебе на самых мерзких личностей, а ты — делать вид, что мы обсуждаем погоду.              — А если я наступлю кому-нибудь на ногу каблуком? — не сдавалась Марселла. — Случайно, разумеется.              — Только если это будет не кто-то из наших, — парировал Лука. — На чужих наступай сколько душе угодно. Сойдёт за приветствие.              — Ты идешь туда помогать, — вмешался Алессандро, прерывая их игривую перепалку. Он потушил окурок о перила, оставив на камне маленькое пепельное пятно. — Не каждый вечер в одном месте собирается столько нужных людей. А ты, насколько я осведомлен, умеешь слушать, Марселла. Замечаешь детали, которые другие пропускают. Это ценное качество для человека в нашем мире.              Марселла замерла. Комплимент от Алессандро подобно седьмому чуду света. Такая фраза равнялась если не посвящению в ближний круг, то, по крайней мере, обещанию рассматривать её всерьёз.              Она взглянула на Луку, и тот пожал плечами, будто ничего особенного не произошло, но в его глазах читалось: «Я же говорил, что ты справишься».              Маттео, до этого молча наблюдавший за разговором, вдруг добавил, глядя куда-то в звёздное небо:              — А я пойду, чтобы потом было что вспомнить, когда через десять лет вся эта публика будет умолять о встрече, а я буду делать вид, что не помню их лиц. — Он помолчал секунду, и уголок его губ приподнялся. — Или, может, просто чтобы Лука не чувствовал себя самым остроумным в комнате. Кому-то же нужно его осаживать.              — Благородно, — усмехнулась Марселла, чувствуя, как тепло, исходящее от этих людей — их шуток и тихих перепалок, их странной, ни на что не похожей близости, — начинает согревать её изнутри. — Ты прямо рыцарь без страха и упрёка.              — Рыцарь? — Маттео на секунду задумался, будто примерял на себя это слово. — Скорее, запасной игрок на случай, если основные выбывают.              Лука хмыкнул и, не глядя, легонько толкнул брата в плечо.              — Не ной. У тебя своя роль.              — Какая? — Маттео приподнял бровь.              — Быть загадочным. Девушки таких любят, — с издевкой проговорил брат.              — Напомни, в какой момент разговора я попросил совет, и с каких пор ты считаешься специалистом по девичьим вкусам? — проворчат Маттео, хотя в его словах всё же проскользнула тень улыбки.              — С тех самых, как один из нас наконец нашёл ту, которая не сбегает при виде нашей семейки, — Лука кивнул в сторону Марселлы. — Теперь я эксперт и мой долг передать все свои знания младшему.              Марселла закатила глаза, но Лука, заметив это, только шире улыбнулся, притягивая её чуть ближе — так, что его подбородок почти касался её макушки.              — Ладно, — Марселла выдохнула. — Но если я там случайно кого-нибудь придушу за косой взгляд — это будет твоя проблема.              — Лучше не убивай сразу, — заметил Маттео. — Теряешь возможность насладиться процессом. Сначала дай им надежду. Пусть думают, что ты их союзник. А потом — бей. Так эффективнее.              — Ты страшный человек, Маттео, — покачала головой Марселла.              — Какой есть, — пожал он плечами. — И ты когда-нибудь станешь такой, волей не волей.              Лука тихо рассмеялся.              — Не переживай, — прошептал он ей в волосы, касаясь губами виска. — Я буду рядом и если что прикрою.              Марселла промолчала и уткнулась носом в его рубашку, скрываясь от прохлады вечера.              Ночь обнимала их со всех сторон — тёмная, полная звёзд, которые, казалось, смотрели на этот балкон с завистливым любопытством. Где-то в саду снова ухнула сова, и этот звук, потерянный и одинокий, пролетел над их головами, растворяясь в бесконечности неба.