Часть 8

Я бы дала Се Ляню прореветься подольше в этом храме, но меня сын ждёт, а реветь и в номере можно. Он шёл позади меня, голова опущена, лицо опухшее, глаза красные, вид побитой собаки. Идёт, смотря в пол, не разбирая дороги, а я веду его за руку в номер. Вздыхая, понимаю, что теперь у меня два ребёнка, и один из них не самый любимый, но самый проблемный. Но пока не время читать ему нотации. — Се Ин, мы вернулись, — оповещая о своём приходе, я затаскивала Се Ляня на кровать. Се Ин радостно выбежал нас встретить, но, заметив состояние отца, решил сдержать восторги. Он неуверенно смотрел, как я укладываю отца. Се Ин медленно подошёл и спросил: — Мама, а что с папой? — тихо обращаясь ко мне, даже одёрнул за одежду, чтобы я присела, и прошептал мне на ухо сын. Только для богов такой шёпот не проблема. Се Лянь никак не отреагировал, да и вряд ли он сейчас что-то толковое скажет. — Видишь ли, Се Ин, папе плохо, — как объяснить ребёнку, не используя сложных терминов, мата и простым, понятным для детей языком, что всё хреново? Я тоже не знаю, но приходится думать. — Это как с сусальным дворцом! — ухватившись за идею, я начала её развивать. — Когда он рушится, становится очень обидно, правда? Се Ин кивнул. — У папы разрушился дворец? — Нет, то, что разрушалось, было куда больше сусального дворца. — ну, в каком-то смысле он прав. — Каждый человек, когда растёт, строит внутри себя свой собственный мир. Он строится на убеждениях, на том, как ты видишь этот мир, на том, что тебе кажется важным, и на том, что ты хочешь сделать в этом мире или для мира. Это очень важно для каждого человека, и сегодня люди полностью разрушили мир твоего отца. То, что ты видишь, — это всего лишь последствия разрушенного мира. — Мир — это много, — философски ответил Се Ин, смотря в пустые глаза Се Ляня. — А как ему помочь? — Это не лечится лекарствами. Се Лянь должен сам построить свой собственный мир, мы лишь можем побыть рядом, поддерживать и относиться к нему бережно. Этого вполне хватит, — ложась рядом на кровать, привлекая Се Ляня в свои объятия, сказала я. Се Ин лёг с обратной стороны кровати прижавшись к спине Се Ляня. — Папа, всё будет хорошо, — успокаивающе говорил Се Ин. — Мама говорила: «Когда у тебя что-то разрушается, всегда есть шанс построить это заново». Мой сын — прелесть. Ну как от такого сердце не растает? Ну как от таких слов не улыбнуться, не почувствовать нежность и не иметь желания защитить это чудо? Я не знаю и знать не хочу. Опять истерика, но уже по мёртвым родителям. Понимаю, не осуждаю! Хотя чьи-то слёзы, сопли и громкий вой достают. Понимаю, что как хороший человек, я должна даже мысленно бережнее и понимающe к нему относиться. Но он не появлялся в жизни моего ребёнка восемь лет и бросил меня умирать во дворце. Меня тоже можно понять. По крайней мере, я не даю свободу своему раздражению и только мысленно возмущаюсь. И за это уже спасибо можно сказать. Как он узнал о смерти, я рассказала на следующий день за обедом. Он и так уже в отчаянии, и в какой-то степени было лучше дать ему пару дней передышки, но на тот момент мне показалось, что лучше сказать правду и вытаскивать его со дна эмоций, когда он уже знает правду. — Мама, а папа надолго ушёл? — прячась за моей спиной, спросил Се Ин после того, как увидел, как его любимый папа снова повёл себя как сумасшедший. Се Ин не застал момент, когда я рассказывала Се Ляню о смерти его родителей, но застал истерику. Сильные эмоции горя, гнева, вины и отчаяния напугали ребёнка, вот он и спрятался за мной. — Не волнуйся, я приведу его домой сегодня вечером, — успокаивающе поглаживая сына по голове, я посмотрела на него сверху вниз. — А сейчас мы пойдём за покупками, — улыбаясь, говорила я. Открыв дверь, я заметила Се Ляня, сидящего возле двери на полу. Простыня, которой я накрывала его родителей, лежала в сторонке, оголяя тела мёртвых людей. — Это я во всём виноват, — тихо, осипшим голосом, полным горечи и усталости, говорил он, не отрывая взгляд от пола. – Ты был одной из причин, но не всей картины их смерти, – нейтрально ответила я, присаживаясь рядом. – А какие были ещё причины? – скосив на меня взгляд, спросил отчаявшийся принц. Пусть машинально и совершенно незаметно для человека, не знающего психологию, но стоило принцу услышать, что не только его вина, — его плечи немного расслабились. Он не хочет верить, что это не только его вина, но неосознанно хочет свалить с себя ответственность. – Они потеряли собственное государство, и да, это не только твоя вина. Твои родители были правителями и несли ответственность за государство даже больше, чем ты, потому что они были взрослыми, опытными и обладали знаниями политики. Но ведение войны они спихнули на тебя, незрелого, неопытного и многого не знающего юношу. Ты был сильным и верил в свою силу, и народ тоже поверил в тебя. Тем не менее ты был во многих аспектах слеп, как оказалось, даже в собственной силе. Они доверили это тебе, и в этом была только их ошибка. Увы, но чем старше ты становишься, тем больнее переносить ошибки, наверное, для этого и нужна молодость, – задумчиво смотря в потолок, я понимала, что последние слова относятся и ко мне. Я уже живу две жизни, мне нельзя по глупости совершать ошибки, особенно когда на тебе целое государство или отчаявшиеся дети. Может, я тоже виновата? Если бы я надавила на Се Ляня посильнее, может быть, всё бы пошло иначе. Если бы я, как и Лан И, разделила армию и пошла воевать не только с врагом, но и с собственной семьёй, может, тогда всё было бы иначе. Не стоит думать о том, что было бы, иначе ты всю жизнь потеряешь. Да и тем более, Цзинь У сделал бы всё, чтобы привести нас к тому, что мы имеем сейчас. В этом есть здравый смысл. – Второе – это их собственные чувства. Не только ты способен чувствовать вину. Вина, боль, унижение, злость. Они тоже это чувствовали, и это забирало у них много сил. А также окружение: увы, но их окружали два уставших, замученных работой человека, которые постоянно дрались и ссорились. Это давило и заставляло из раза в раз возвращаться к гнетущим мыслям, а также болезнь Императора, что тоже не прибавляла радости. Поворачивая голову к нему и наблюдая, как собеседник реагирует на слова, я не удивилась, встретившись с его взглядом. Он поднял голову в мою сторону, не отрывая от меня взгляда. В его глазах больше не было той пустоты, что была при входе. В его взгляде читались надежда, боль, осмысленность. Несмотря на этот проблеск разума, я продолжила, хотя понимала, что последняя причина ударит по нему. – И последняя причина – ты. Вернее, твоё состояние тогда. Как родитель говорю, это больно видеть страдания своего ребёнка, а ещё больше – осознавать, что ты ничем не можешь помочь. Это больно видеть, как твоего ребёнка сбрасывают с небес, как он винит себя, как он корит себя, как пытается всё исправить, но весь мир его отвергает и ненавидит. Это было последним ударом, они не выдержали груз ответственности и решили уйти самым лёгким способом, даже не думая, как это отразится на тебе. После этих слов между нами воцарилось молчание. Мы просто смотрели друг на друга, пока он не заговорил. – То есть виноваты все? – тихо сказал он. – Виноваты все. Потом снова тишина. Се Лянь отвернул от меня голову, смотря в потолок, а потом раздался смех. Затем плач. Потом смех. И снова плач. И снова смех. Притянув его к себе, аккуратно поглаживая по спине, я молчала. Просто молчала и ждала. Начало темнеть. Се Лянь немного успокоился. Теперь вместо плача и слёз – просто тихие всхлипы. – Давай похороним твоих родителей, – тихо говорю я, водя пальцем узоры на спине. – Со всеми почестями, – внесла я единственную радостную весть. – Я купила всё для ритуала. Се Лянь кивнул, но не спешил вставать. Мне пришлось встать, а он за мной. На улице у двери уже стояли две лопаты и принадлежности для похорон. Опять копать. Хоть бы сейчас не на время, и я теперь не устаю. Принялись копать. Подготовка тел к похоронам осталась на мне, Се Лянь не хотел это видеть и этим заниматься. Понимаю. Похоронив, перешли к ритуалу. Закончив и его, Се Лянь просто уставился на могилы, пока я не позвала: – Пошли, нас Се Ин нас ждёт.