The eighth letter

Адель. Сегодня я пишу тебе с дрожью в пальцах. Словно каждое слово выцарапываю изнутри. Иногда молчание становится таким громким, что заглушает всё остальное — даже дыхание. Я больше не могу носить в себе эту тишину. Слишком долго держал её между рёбер, как острый кусок стекла. Слишком много слов накопилось между мной и воздухом. Слишком много чувств, которые горят — не снаружи, а глубоко внутри, в самом сердце, там, где уже нечем тушить. Я хочу быть честным. До конца. Без прикрас. Без осторожности. Я боюсь. Не одиночества. Не темноты. Не даже утрат и ночей, которые теперь всегда холоднее. Я боюсь по-настоящему потерять тебя. Не тело. Не голос. А то, что делает тебя живой внутри меня. Тот хрупкий свет, которым ты горела в моей душе — и всё ещё горишь. Я боюсь проснуться однажды и понять, что не могу вспомнить, как пахли твои волосы в дождливый день. Как ты щурилась от утреннего солнца. Как ты морщила нос, когда обижалась понарошку, только чтобы потом сама рассмеяться. Как ты просто была рядом — так, как умела только ты. Не мешая. Не требуя. Просто — была. Этот страх — не жалость к себе. Это страх за тебя. Потому что если я забуду тебя — кто тебя тогда продолжит? Кто сохранит тебя живой, настоящей, настоящей до боли? Ведь человек исчезает не тогда, когда уходит из мира. Он исчезает, когда о нём перестают помнить. Наш сын растёт. Он уже уверенно держит ложку, сам завязывает шнурки и задаёт мне вопросы, от которых немеет сердце. Он не знает, как похож на тебя. Но я вижу это в каждой мелочи: В том, как он упрямо поджимает губы, когда не соглашается. В том, как бережно гладит Берримора по голове, будто чувствует его грусть. В том, как, не зная почему, вдруг смотрит в окно и молчит. Ты в нём. Ты в его жестах, взгляде, тембре смеха. И каждый раз, когда он делает шаг — это твой шаг. Ты продолжаешься в нём. В нас. И, наверное, это единственное, что удерживает меня от окончательной тьмы. Я стал мечтать, Адель. Странно, правда? Ты ведь помнишь — я всегда был скептиком, земным, рациональным. А теперь я мечтаю. О тебе. Не так, как раньше. Не о поездках, не о доме с большим окном и книгами до потолка. Теперь я мечтаю тише. Горько. Осторожно. Мечтаю просто прикоснуться к тебе во сне. Увидеть твой силуэт среди прохожих. Услышать твой голос в ветре, в шелесте листвы, в стуке сердца. Иногда мне кажется, что если я буду звать тебя мысленно — ты отзовёшься. Хоть эхом. Хоть тишиной. Я не знаю, есть ли там, где ты теперь, возможность слышать. Но если есть — скажи мне, что я справлюсь. Что я всё ещё иду по той дороге, по которой мы бы шли вместе, рука в руке. Скажи, что мои шаги — не в пустоту. Что я — всё ещё твой. Я пишу тебе, потому что люблю. Не в прошедшем времени. Потому что каждый день — это выбор: раствориться или остаться. И я выбираю остаться. Ты — мой центр, моя точка отсчёта, моя вечная координата. Я клянусь тебе — я не позволю памяти стереть тебя. Я буду хранить тебя в словах. В сыне. В каждом вдохе. Я буду жить — не просто выживать — ради тебя, ради нас, ради того, что между нами не умерло. Я буду держать тебя — так, как ты когда-то держала меня. Пиши, если сможешь. Я, как всегда, жду. Всегда.