Между тем, чего хочет она, и тем, чего требует работа.

Юлия мгновенно замирает, чувство волнения пронзает её, когда она осознает значение его слов.  В комнате воцарилась тишина. Соколова чувствует, как её сердце начинает биться быстрее, замедляя время, словно она попала в ловушку этого момента. Её разум метался между эмоциями, а внутри разгоралась непростая борьба — ослушаться или довериться тому, что она чувствовала. — Ты серьёзно? — тихо спрашивает она, стараясь сохранить легкую улыбку, но в то же время в её голосе слышится скрытый страх.  Он наклоняется к ней ближе, нежно впитывая в себя её аромат, и отвечает, словно с нежностью уговаривая:  — Кто же с такими вещами шутит? Юля решает не тянуть время. Она медленно, словно завороженная, тянется к поясу своего халата, но вдруг замирает. А Костя подходит ближе, охватывая её талию своими руками, а она чувствует, как всё внутри замирает от горячих прикосновений. Его ладони нежно скользят по коже, вызывая прилив тепла. В этот момент среди нежности и магии ощущается искра скорости — как будто они готовятся к чему-то огромному и необратимому. Его губы касаются её шеи, и Юля закрывает глаза, погружаясь в ощущение его тепла. Тёплое дыхание щекочет её кожу, оставляя следы волнения. — Ты великолепна, — шепчет он, смотрит ей в глаза, и в его взгляде мелькает что-то большее, чем просто физическое притяжение. Это чувствуется так, словно между ними полыхает что-то задушевное. Юля тянется, обнимая его шею, их губы встречаются. Сначала осторожно, но вскоре с необузданной страстью, которая накрывает их с головой. В эти мгновения они дают волю всем желаниям, всем тревогам. Этот обмен становится языком доверия, согревающим их сердца. — Юля.., — шепчет он, когда губы расстаются, а дыхание становится прерывистым. Его ладони вновь находят её талию, и Соколова чувствует, как её сердце поёт. Она не против быть посвященной в его намерения, но... Первый раз. — Костя, подожди… — её ладони упираются в широкую грудь, чувствуя под ними ритм его сердца.  Лисицын останавливается, отстранившись на мгновение. Его голубой взгляд уставился на девушку, и в нём проскользнула искорка непонимания.  — Что-то не так? — шепчет он, сощурившись, словно пытаясь разглядеть мысли, что скрываются за её глазами. Соколова отрицательно машет головой, опуская взгляд. «Всё так, Соколова.» — Просто я… Смущение, стыд и этот пронзительный взор мешают выбить из лёгких хотя бы одно слово. Она чувствует, как горит лицо, как будто на неё обрушился свет яркой лампы, высвечивая все её тайные страхи. — Юль? — его голос звучит мягко, словно он пытается уловить её порыв. Она вскидывает голову, сталкиваясь взглядами с мужчиной. Сердце колотится, в висках стучит, вся атмосфера вокруг кажется наполненной ожиданием. — Прости... — произносит она, и её голос дрогнул, как будто ветер за окном, неловко кружащийся в пустой комнате.  Его губы трогает ухмылка, и это наполненное игривостью выражение немного успокаивает её. Он оглядывается по сторонам в кухне, словно ищет, куда бы сгонять эту неловкость, и, скрестив руки на груди, становится более уверенным. — Хорошо, — он поджимает губы, задумывается на пару секунд. — Я не буду приставать. Всё было просто и честно, но само слово «приставать» звучит как вызов, и она опять заливается краской. Он видит это и, в ответ, поднимает руки в жесте, будто готов сдаться. — Ещё раз, что? — её взгляд полон недоумения, как будто она не понимает, что в каком-то смысле высвобождает собственные противоречия.  — Я не буду приставать, поскольку ты этого не хочешь. — повторяет он, опуская руки. Юля хмурится и проводит рукой по короткой челке, словно бы стараясь выместить гнетущие мысли. — А кто сказал, что я не хочу? — её голос звучит неуверенно, как бы она сама не была уверена в том, что сказала. Лисицын недоуменно вскидывает брови, увидев, как её лицо меняется, краски отражаются в её глазах. Она будто окутана густым туманом, вбирая в себя все сомнения и страхи, которые должны были отступить на второй план. — Так в чём же тогда проблема? — продолжает он, стараясь понять, что движет этой женщиной, что прячет она за невидимыми стенами своего сердца. В это мгновение Юля отворачивается от него, её взгляд устремлён в пустую гостиную, которая кажется такой безжизненной.  Она облокачивается о столешницу кухонного островка, её губы плотно сведены, искренняя борьба идёт внутри неё.  Чёрт.  Опять эта двоякость портила ситуацию. «Думай быстрее, Соколова!» — С другой стороны, мне уже давно не шестнадцать лет... — шепотом размышляет она, обдумывая в голове импровизированный и тихий монолог. Эти слова, отрезвляющие её от сладостных иллюзий, кажутся точными как выстрел.  Она оборачивается, чтобы встретить его взгляд. Мужчина стоит за ней, его особая аура наполняет пространство даже в тишине. Он изучает каждый её жест, чувствуя, как зыбкий эмоциональный контекст наполняет момент новыми оттенками. Его глаза, темнеющие в полумраке, смотрят на неё с искренним интересом.  Кто сказал, что она не хочет того же?  Эти мысли кружат в её сознании, заставляя сердце забиться быстрее. Глядя в эти глубокие глаза, Юля ощущает, как невидимое волнение начинает рассеиваться.  Она делает шаг к нему. Костя в недоумении отступает назад, его черты искажаются от непонимания. Он ощущает, как сердце начинает бешено колотиться, будто стараясь вырваться из груди.  Стоит ли ему продолжать этот непонятный разговор с Юлей или, возможно, отключить логику и поддаться тому, что сейчас заполняло воздух между ними? А точнее - считанные сантиметры, грозившиеся стереться. Соколова, словно читая его мысли, делает ещё один шаг навстречу. В её глазах светится решимость, но также и искра, которая пробуждает что-то потухшее пару минут назад в Косте. — Я хочу, — тихо произносит она, и эти слова звучат, как мелодия, доносящаяся из далека, притягательная и манящая. Лисицын, упираясь в столешницу кухни, нервно сглатывает.  Как так случилось, что от страха, Юля перешла на действия? Он не может поверить, что всё изменилось, и эти изменения происходят на его глазах. Она оказывается ещё ближе. — Не зря же я целый час красоту наводила... — смеется Юля, медленно хватаясь за его красный галстук, словно за веревку, связывающую их в один целый мир. Она чувствует, как на губах расползается ухмылка; от этого ощущения внутри загорается огонек. — Юля, я не хочу давить на тебя, — произносит Костя, его голос немного хрипит от неопределенности, словно он боится признаться сам себе, что на самом деле его манит эта непредсказуемая близость. — Лисицын, — шепчет она ему в губы, и этот жест становится гвоздем, прибивающим мужчину к месту. Он не может отвести взгляд, не может сделать шаг назад. Все его предостережения кажутся пустыми и незначительными на фоне того, что происходит сейчас. Поцелуй, который следует дальше, приносит с собой мучительное наслаждение, сладость, от которой становится тяжело дышать. Их губы касаются друг друга, и весь мир вокруг исчезает. *** Соколова появляется в дверях спальни с гроздью винограда. Зеленого, блестящего от воды, также как и ее глаза от жара, которым встретили её у постели мужские руки. Перешагивая смятую, разбросанную в пылу страсти одежду на полу, Соколова падает на кровать, поправив подолы халатика. Она приваливается спиной к груди Лисицына, облокотившегося на спинку кровати. Его ладонь переползает на её плечо, осторожно спускаясь по руке к талии и подтягивая девушку к себе. Юля усмехается и быстро срывает несколько ягод с веточки, протягивая их Косте. Тот с удовольствием ловит их губами, не удержавшись от коротких поцелуев её пальцев. — М-м-м... Соколова не могла описать чувства, которые грели её изнутри. Но ей было... хорошо. Это точно. Их взгляды сталкиваются и на лицах мелькают смущенные, но довольные улыбки. Гроздь практически опустошается от зеленых виноградинок. Чувство нескончаемой нежности поглащает майоршу всецело и та, отложив голую веточку куда-то на тумбочку — крайняя точка, куда ей позволяла дотянуться крепкая ладонь на талии, — садится на постели. Он тянет её на себя, вынуждая вернуться к положению и прижаться к разгоряченному телу.  Юля смеётся, прильнув к нему за поцелуем. За коротким, мягким и приятным. Но натыкается на глубокий и манящий.  С кислинкой винограда и собственным, еле сдерживаемым стоном, когда широкая, теплая ладонь сжимает её бедро. Юля признаёт. С каждой минутой этот мужчина дурманит её разум всё сильнее и сильнее.  — Иди ко мне...  Она ведётся. Не глядя, шагает на его голос и тёплые руки. Будто снова ступала на ту тропинку гипноза, губительную, но до жути реальную. Приподнимается и уверенно, не размыкая губ от головокружительного поцеля, переползает на его колени. Ощущает, что готова отдаться ему снова. Снова раствориться в этих руках, чувствах и несдержанных словах, вырывающихся между поцелуями. С хлипким звуком она отстраняется, чтобы перевести дыхание, но он быстро снова находит её губы. Руки Лисицына уверенно, будто никогда не отпускали, сжимали её хрупкую талию, прижимая к себе. Но, казалось, ближе уже было некуда. Еще даже этим утром Юля не думала, что окажется в подобной ситуации — сидя на его бедрах, теряясь в его мучительных ласках, сдерживая его имя на своих губах, что так грозило слиться со стонами. Его поцелуи, словно жаркое солнце, покрывают её шею, оставляя следы, от которых по телу разливается тепло. — Костя...  Это имя кружит голову, обвивает её сознание, заставляет сердце биться чаще.  Каждый его взгляд, каждое прикосновение пробуждает в неё желание, которое она не могла и не хотела контролировать. Её коготки, сейчас — до жути острые и искушающие, рисуют полосы на его плечах, оставляя за собой следы вкрадчивой страсти. Снова и снова за этот вечер она повторяет одно и те же действия, отмечая что Костя реагирует на них каждый раз, как впервый. Её поведение сбивчивое дыхание так и кричит: «Давай же...» Но Константин оставался медлителен, и нарочно изводил её в ласках дольше. Когда его ладони — он точно доведет её — идущие вдоль бёдер, тормозят, Соколова испускает тихий, полный нетерпения, стон. Её коготки ползут к мужскому затылку, царапнув там, а губы в игривой пытке целую мускулистое плечо. «Не тормози.» — говорят её действия, но Юля этого не произносит. — Ненасытная моя... — шепчет Лисицын, его голос обволакивает её, накрывает словно тёплое одеяло.  В словах мужчины слышится улыбка, в его тоне — что-то заставляющее Соколову томиться. Опять он дурманит её... Она кивает в ответ его словам, особенно — второму. — Твоя... — коротко и тихо, слишком интимно для неё. Признаться, что она становится зависимой от кого-то. Он впивается в её молочное плечо зубами — в отместку, но это нисколько её не задевает, — будто хищник в свою жертву, но тут же извиняется дорожкой смазанных поцелуев, проходящей вдоль других, недавних, свежих отметин. Изнутри её охватывает новый прилив желания. Всматриваясь в эти по-истине голодные глаза, она чувствует, как в её груди загорается искра, разгорающаяся в жарком пламени. Её пальцы ищут подержку в его плече, словно цепляясь за последний кусочек мнимой реальности перед полным падением в бездну чувств. Соколова наклоняется к нему, и в эту секунду их губы снова встречаются — нежно, но настойчиво. Сладко. Она успевает заметить, как его горячие ладони, уже почти привычно, проходятся по её молочной коже под шёлком халата, обжигая в лучших смыслах.  Он лепил её заново. В который раз за этот вечер. Воздух в лёгких истекал, но ни один не отстранился от головокружительного слияния губ. Этот миг становится чем-то большим, нежели просто поцелуем — это обмен новыми эмоциями, это единение двух фигур, вновь и вновь находящих друг друга. Оба понимают, что остатки одежды, в который раз за этот вечер и ночь, становятся лишними и только мешают этому мгновению.  Как будто все границы стираются заново, и они остаются одни, настоящие, наполненные живыми чувствами.  Мужские руки неторопливо стягивают с её тела шелковую ткань, словно пытаясь освободить не только от одежды, но и от всех предрассудков, которые когда-либо её сдерживали. Константин откидывается назад, тянет Юлю к себе, как будто это самое естественное положенне, что они могут принять. Звонок в дверь. Раскаленное марево страсти, еще недавно бурлившее между ними, мгновенно схлынуло, словно волна, разбивающаяся о прибрежные скалы. Душный, пропитанный возбуждением воздух, обволакивающий их тела, вдруг показался свинцовым, тягостным.  Это ощущение горячей потерянности рассеялось, словно дым, стоило настойчивому дверному звонку бесцеремонно ворваться в их уединение, нарушив хрупкую тишину ночи. Соколова, застыв на полуслове, а точнее - жесте, невольно оглянулась в сторону входной двери.  Сердце кольнуло необъяснимой тревогой. Кого это могло принести в такую позднюю пору? Кто посмел нарушить их хрупкий мир, сотканный из взаимного влечения и долгожданной близости? — Кость, стой… — прошептала она, протягивая руку к мужчине, словно пытаясь удержать ускользающее мгновение. Сильные, обжигающие прикосновением руки Константина обвились вокруг ее спины, сильнее притягивая к себе, словно магнитом.  Он хотел удержать ее, сохранить эту близость, не позволить посторонним вмешаться в их уединение. Но Соколова упрямо противилась его объятиям, словно предчувствуя, что за дверью ее ждет что-то, что нельзя игнорировать. — Подожди, — выпутавшись из его цепких объятий, она мягко, но настойчиво оттолкнула его в грудь – обратно на кровать. Оставшись восседать сверху, она смотрела на него с тревогой, читавшейся в глубине ее зелёных глаз. — Ты слышал? Лисицын, словно выныривая из омута страсти, тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой, приподнявшись на локтях.  Спутанные и короткие, темные волосы упали ему на лоб. Он все еще был во власти желания, и резкий звук звонка казался ему досадной помехой. Она была прекрасна. Сверкая лучшими своими частями, подчёркнутыми кружевом, в тусклом свете торшера, виднелся каждый сантиметр желанного тела, также как и в первый, и во-второй раз, и в третий, и в... — Который час? — вунтри Соколовой просыпается профессионал, она мгновенно возвращается в рабочее состояние собранности и концентрации.  Быстро потянувшись к прикроватной тумбочке, девушка нащупывает в полумраке наручные часы Лисицына. Циферблата высветил безжалостную правду: почти три часа ночи. — Кого это принесло в такое время? — пробормотала она вслух, задумчиво кусая губы. Ее пальцы нервно теребили кожаный ремешок часов, словно пытаясь найти в нем ответ на терзающий ее вопрос. — Пойду посмотрю. Сопровождаемая напряженным, пронизывающим взглядом иссиня-голубых глаз Лисицына, Соколова, словно пружина, спрыгнула с кровати, на ходу запуская босые ноги в мягкие домашние тапочки. Запахнувшись в просторный шелковый халат, она бросила мимолетный взгляд на мужчину, который хмуро поджал губы, словно маленький ребенок, у которого отняли любимую игрушку. — Ну что ты? — она усмехается, быстро закатывая глаза, и склоняется над ним, одаривая коротким, нежным поцелуем в губы. — Через минуту вернусь. Многообещающая фраза, произнесенная тихим голосом, словно бальзам, пролилась на Лисицына, вселяя надежду на скорое возвращение в мир страсти и забвения. Расслабившись, он коротко кивнул, позволяя ей покинуть спальню. Шаги Соколовой, тихие и уверенные, эхом отдавались в полумраке коридора. Каждый шаг приближал ее к двери, к неизвестности, которая таилась за ней. В животе нарастало неприятное чувство тревоги. Интуиция, отточенная годами службы, подсказывала, что за дверью ее ждет нечто важное. Фигура, выросшая в дверном проеме, заставила Юлю удивленно вскинуть брови. Она не ожидала увидеть его здесь, посреди ночи. — Стёпа? Данилов, ссутулившись, понуро кивнул. Его обычно приветливое лицо сейчас было каким-то осунувшимся, вероятно изза недосыпа, а взгляд, всегда такой открытый и доброжелательный, стал холодным. — Я так понимаю… — он оценивающе оглядел образ коллеги, стараясь не выдать своего замешательства. Макияж, слегка подкрученные локоны, шелковый халат, небрежно запахнутый вокруг ее хрупкой фигуры, и, в конце концов, что это за багровые следы на шее? В его взгляде мелькнуло удивление. — Я не вовремя. Смутившись, Соколова инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыть предательские следы недавней страсти. Она чувствовала, как краска заливает ее щеки, и старалась держаться как можно непринужденнее. — Что-то срочное? — спросила она, стараясь придать своему голосу ровный, профессиональный тон. — У нас новый труп, — капитан поджал губы, словно произнося слова, которые причиняли ему физическую боль. В ушах Соколовой зезвенело, словно от резкого удара. Мир вокруг нее словно замедлился, краски поблекли, и все внимание сосредоточилось на единственном слове – «труп.» Снова. Маньяк… Эта мысль пронзила ее сознание, словно ледяной клинок, вызывая прилив тошноты и отвращения.  Снова он. — Почерк тот же? — тихо спросила она, стараясь не выдать короткого ужаса. — Один в один, — ответил Данилов, опуская глаза. В его голосе звучала обреченность. — Чёрт… — выдохнула Соколова, прикрывая глаза рукой. Она чувствовала, как внутри нее нарастает волна отчаяния. Снова этот кошмар, снова гарантировано-бессонная ночь, полная работы и напряжения. Между коллегами на мгновение воцарилась тяжелая тишина, прерываемая лишь отдаленным гулом ночного города из распахнутых окон подъезда.  Они оба знали, что это значит.  Очередная жертва. Очередной след и новая возможность продемонстрировать беспомощность орагнов власти, тыча носом в третий труп. Но тишина была недолгой. Она была прервана окликом из спальни. — Юль! Майорша вздрогнула, словно от удара током. Она совершенно забыла о том, что не одна. Быстро оглянувшись в сторону спальни, она почувствовала, как новая волна смущения заливает ее лицо. Она должна была что-то придумать, как-то объяснить эту неловкую ситуацию. — Подожди меня немного, пожалуйста, — быстро проговорила она, возвращаясь к капитану. Ее голос звучал немного нервно, но она старалась держаться как можно увереннее. Дверь захлопнулась прямо перед носом Данилова. Он остался стоять в коридоре, ошеломленный и растерянный.  В его голове крутились вопросы, на которые он не находил ответов. Вздохнув, капитан приваливается спиной к перилам лестницы и шмыгает носом в ожидании очередной бессонной ночи. *** Место преступления, оцепленное фирменной желтой лентой, будоражило лучше всякого кофе. Резкий, едкий запах старой гари въедался в ноздри, смешиваясь с сыростью ночного дождя. Ветер шевелил ленту, заставляя её хлопать, как флаг на полуразрушенной крепости. За ней — мрак, пропитанный смертью. Восемь этажей заброшенного издательства, шесть из которых ужасно обгорели, блестели своей чернотой в ночи. Окна, словно пустые глазницы, смотрели на Юлю с немым укором. Стены, некогда белые, теперь покрыты копотью и трещинами, будто сама постройка корчилась от боли. А труп остался одиноко лежать прямо у одного из входов. Женщина. Лет сорока. Голова неестественно запрокинута назад, открывая взгляду глубокий, почти хирургический разрез на горле. Багровая полоса, будто вторые губы, зияла в темноте, перечёркивая жизнь одним точным движением. Юля косится на тело, вдруг ощущая нечто, нарастающее в груди. Липкое, совершенно непонятное чувство съедало девушку, когда холодные капли ночного дождя проникали под серую ветровку, пробегая по коже вниз. Она ловко смахивает со лба чёлку, тихо подступая к огороженной лентой территории, будто всё ещё надеясь, что очередное убийство ей лишь снится. Но нет. Зрелая женщина, изуродованная руками маньяка, с огромной багровой полосой, пересёкшей горло, красноречиво напоминала Соколовой о её нелёгкой работе. Юля, опуская взгляд к своим рукам, на которые уже натягивала латексные перчатки, вдруг с сожалением вздыхает. От чудесного вечера и ночи в компании Лисицына, что могли ещё и перейти в утро, не осталось и следа. Почти. Она оглядывается назад, на парковку близь ворот оцепленной территории, где, прямо за служебными авто, притаилась чёрная BMW. Лобовое стекло, затянутое плёнкой дождя, скрывало лицо водителя, но Юля знала — он там. Соколова не настаивала на том, чтобы Костя поехал с ней. Не просила его подвезти до места убийства, не надеялась даже не то что он захочет остаться с ней после неожиданно прервашвшейся встречи. Но, как бы её взгляд ни кричал «Я справлюсь сама», этот мужчина был здесь. Ждал её, облокотившись обеими руками на руль и пряча глаза в стаканчике с кофе, мирно стоящем на торпеде. Сорок минут назад. Юля возвращается в спальню с максимально отстранённым видом, колеблясь в дверях ещё минуту. Лисицын сразу замечает неладное. Поднявшись из положения лёжа, он садится, подперевшись руками. — Что-то случилось? Кто приходил? Соколова быстро кивает, подходя ближе и поджимая губы. — Стёпа приходил... Ты должен помнить его — капитан Данилов. Он кивает, явно припоминая знакомое имя. — Только что обнаружили ещё одно тело. Костя кивает, будто был готов к этой информации, и вдруг поднимается с постели, решительно натягивая свои брюки. — Я так понимаю, это снова маньяк? Почерк тот же? И убийство снова на заброшке? Соколова вместо ответа смеряет гипнотизёра долгим, немного непонимающим взглядом. — А ты куда собрался? Но он уже застёгивал ремень, ища собственные элементы одежды, затерявшиеся в страстном бардаке. — Как это «куда»? Я с тобой. С тобой. Так обнадёживающе и приятно прозвучали эти слова, будто Лисицын готов был говорить ей это вечно. Однако... Чисто формально, не считая долгой недели гипноза, они были знакомы лишь два дня. И Костя — фигурант дела. Соколова тормозит его, коснувшись руки. Тот замирает, явно видя странное неодобрение девушки. — Не думаю, что тебе стоит отсвечивать на месте преступления сейчас или рядом со мной... Ты всё-таки фигурант дела, да и... — Юль. Ему стоило всего лишь произнести её имя. А мысли в её голове уже потерялись. «Куда делись твоя стойкость и упрямство, Соколова?» Голубые глаза смотрели с пониманием и желанием помочь. — Мы же с тобой знаем, что я не имею отношения к этому делу, так что мне бояться нечего, — он вдруг ухмыляется, — Да и алиби моё подтверждается твоим шикарным видом. Последние слова он, придвинувшись к майорше, шепчет ей на ухо, пока его указательный палец невесомо скользит вдоль её ключицы. Сейчас. Соколова оглядывается в сторону мельтешащих туда-сюда сотрудников службы, санитаров, Данилова и парочки полицейских, наконец разбудивших понятых. Её глаза устремляются вверх — куда-то на обгоревшие этажи заброшки. Снова запущенная недостройка, оставшаяся без охраны. И снова труп. Юля вздыхает, пока её оперативный взор оглядел каждого снующего вокруг человека так, будто они все могли что-то ей рассказать. Стёпа, оказавшийся рядом, вдруг неодобрительно оглядывает коллегу с ног до головы. — Что? — немного напористо спрашивает она, наконец поправив рукава куртки. — Ничего. — он оборачивается на труп, вдруг полностью переключаясь на работу, — Просто ты никогда не говорила ничего про личную жизнь. А сегодня я, кажется, увидел слишком многое. Соколова долго смеряет капитана странным взглядом, осторожно, практически инстинктивно, зарываясь ладонью под ворот водолазки, тщательно скрывающей интригующую картину. Юля долго вглядывается в своё отражение в зеркале шкафа-купе. — Ого-го... — вздыхает она, коснувшись собственной шеи, усеянной, наверняка, десятком багровеющих засосов, постепенно набирающих темноты оттенка с каждой минутой. В глазах — лиловые бутоны. В памяти — сладкие, тёплые губы, оставляющие их на молочной коже. Взгляд скользит дальше, к плечам, на которых блеснули даже следы от зубов. Нахмурившись, Юля оглядывается на Лисицына, который с нескрываемым удовольствием подмечал результаты своей несколькочасовой работы. — Зверь. — бросает она, скептически глянув на прячущиеся следы под халатом. Костя позади хмыкает, и майорша слышит шелест его рубашки, оставшейся незастёгнутой. Тёплые руки обвивают её сзади, осторожно распутывая пояс халата и стягивая его с желанного тела. Юля замирает на месте. Противиться такой ласке даже сейчас, когда стоило бы поторопиться, она не могла. — Только не говори, что тебе не понравилось. — его тон дурманит слух. А зеркалу в спальне тем временем открылся более эротичный вид. Чёрное кружево на бледной коже сильно, но не менее сексуально, контрастировало. И подчёркивало небольшие синяки на коленях от цепких ладоней, укусы на бёдрах, всё ещё отливающие блеском слюны. Воспоминания снова подкидывают ей картинки. Пошлые, немного грубые и властные, но не менее приятные и волнующие. По ногам вдруг проходит едва заметная дрожь. Приятная дрожь. — как подмечает Юля, зажмурившись, когда на холодную кожу её тела снова опускаются горячие ладони. — Хорошая работа, не находишь? — бормочет Лисицын, оставляя невесомый поцелуй где-то на плече майорши. Юля усмехается, вдруг обернувшись в полуобъятиях. — Неужели я не отомстила? — окинув его заинтересованным взглядом, Соколова хмыкает, — Не считая этого. «Этим» в её понимании стали несколько засосов на мужской ключице. Он закатывает глаза, с усмешкой отстраняется и спускает с плеч рубашку, обернувшись. Юля восхищённо и наигранно ахает, сцепив ладони на собственной груди. «Трактор-Соколова. Исполосавала где можно и нельзя.» — усмехаются её мысли, и девушка им улыбается. Опасно-красные полосы сверкнули в свете лампы. Вся спина мужчины была подобна перепаханному полю, где в роли исполнителя выступил скромный маникюр, в пылу страсти ставший острее кошачьих коготков. — Не болит? — её холодные ладошки проходятся вдоль полос, исцарапавших широкую и сильную спину. Под освежающими прикосновениями появляются едва заметные мурашки. — Ради такого я готов терпеть вечно. Данилову она предпочла ничего не отвечать, да и в принципе — не развивать эту неловкую с обеих сторон тему дальше. Он действительно стал свидетелем лишнего. Того, чего бравая майор Соколова никогда не позволяла никому — стать наблюдателем её собственной личной жизни. Никто из коллег (за исключением хорошей подруги — Антоновой и безумно любопытного Тихонова) никогда не знал о её партнёрах, коих за всю жизнь можно было посчитать пальцами одной руки. Но зато все всегда были в курсе симпатий подозреваемых или свидетелей к ней — всё-таки она девушка красивая, никогда не обделяемая мужским вниманием. Однако все интрижки, даже косвенно связанные с работой, Юля безжалостно отметала. Мешать работу и личное — не её кредо, однако... Соколова, передавая напарнику металлический чемоданчик, нерешительно оглядывается назад, на парковку, где, не отсвечивая, в машине её ждал он. Он — её личное исключение. Как она вообще умудрилась раствориться полностью в чувствах, которые испытывала к фигуранту дела? Фигуранту! Гипотетически — подозреваемому... Но она была уверена в том, что он не виновен. Верила в его непричастность и винила во всём тогда неправильный путь следствия. — Юль, как думаешь?.. Он невиновен, это точно. Так что Соколовой ничего не мешало просто... быть с ним. Существовать рядом. Любить. — Юль? Данилов не должен был тогда застать их вдвоём. Не должен был узнать Лисицына. (Хотя, как таковой, их встречи не случилось, но Степан мог увидеть его личное дело в архиве или в лаборатории.) Под угрозой стояло участие Юли в этом деле, ставшем делом чести. Её запросто могли отстранить за нерабочую связь с фигурантом. А Костей могли начать всерьёз заинтересоваться (уже другие спец-службы.) «А иначе зачем он подбил клинья к оперативнице, что ведёт дело, по которому он проходит?» Был придуман план. Чёткая, хитрая схема в стиле этой парочки. — Я поеду с тобой, — настоял Лисицын. — Но Стёпа может узнать тебя... — Ты едешь со своим напарником. А я за Вами. Юля вздыхает, ероша собственные светлые волосы. Непонимание блеснуло в её взгляде. — Какой смысл, Костя? Неизвестно, сколько мы пробудем там, да и тебе нельзя светиться лишний раз у расследования... — Юль. Она замолкает. — Я хочу быть рядом. И она не могла противиться этому. Немногим позже Соколова просит Данилова спуститься к служебной машине и подъехать к подъезду под предлогом: — Через минуту я выйду. Степан, без вопросов к старшей по званию, покидает подъезд, скрывшись на парковке, чем ловко пропускает Лисицына, юркнувшего из железных дверей следом. Юля, замечая, как обе машины, стоящие на разных концах двора, загораются фарами, вздыхает. Когда-нибудь заинтересованные лица смогут раскусить этот обман. Но Соколовой сейчас хотелось лишь одного. Чтобы подобных заинтересованных лиц в этом деле не оказалось. — Юля! Майорша вздрагивает, оглянувшись на напарника, что уже долгую минуту щёлкал у её лица в попытке достучаться. Вынырнув из мыслей, она переводит непонимающий взгляд на Данилова, затем на тело, которое мимо пронесли санитары, и снова на Степана. — Что? — наконец бормочет она, выдернув из рук капитана фотоаппарат, и этот жест выходит немного злым. Степан лишь устало смотрит ей, удалившейся к центру места преступления, вслед. — Мне показалось, или ты какая-то нервная?... Соколова вскидывает голову от объектива, зыркнув на коллегу. — По-твоему, очередное убийство должно меня обрадовать? Напарник тяжко вздыхает, понимая, что поговорить нормально уже не выйдет, и возвращается к ночной, с каплями дождя на лбу, работе.