Что-то тёплое среди холодного утра, или «Займёмся готовкой?»

Время неторопливо перваливало за пятый час утра. Серое небо Москвы, плотно затянутое низкими тучами, не собиралось пропускать солнце, но первые бледные лучи все же пробивались сквозь пелену, окрашивая город в холодные, размытые тона. Воздух был сырым, пропитанным утренней моросью, оседающей на асфальте и крышах машин тонкой влажной пленкой. Новостные каналы уже кипели сообщениями о новом убийстве, их голоса, торопливые и напряженные, разносились из радиоприемников, телевизоров, смартфонов. Радио в машине Лисицына не стало исключением — диктор с металлическим отзвуком в голосе перечислял детали, которые лучше бы не слышать так рано. Склонив голову на руль, Костя тихо ждал. Его дыхание было ровным, почти как у спящего, но веки не опускались — лишь прикрывали глаза наполовину, будто он балансировал между сном и бодрствованием. Ждать... Дверь автомобиля приоткрылась едва слышно, но даже этот осторожный звук заставил его вскинуть голову. Соколова бесшумно опустилась на соседнее сиденье, и в тот же миг ее взгляд поймал его бодрствующий, но усталый взор. Она замерла на секунду, потом уголки ее губ дрогнули в грустной улыбке. — Прости. Ты так мило спал. Костя усмехнулся, слегка выпрямляясь. — Я не спал. Просто... «не отсвечивал». Юля тихо рассмеялась, откинувшись на удобный подголовник. Ее пальцы сжались переносицу, будто пытаясь выдавить из головы тяжесть. Из радио доносились обрывки фраз: «Убийство... Маньяк... Федеральная экспертная служба допустила ошибку...» Ее палец резко крутанул колесико громкости, и в машине воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым гулом двигателя и редкими каплями дождя, стучащими по крыше. — Как же всё это надоело... Она зажмурилась, потом распахнула глаза — все еще уставшие, с тенью тяжести собственной работы. Глубокий вздох вылетел из ее груди. — Еле вырвалась от всей суеты с отправкой улик и тела в ФЭС. Пообещала заскочить за кофе и вернуться с новыми силами. — она искоса глянула на улыбнувшегося Лисицына. — Ты же мне поможешь в этом? Он пару раз моргнул, быстро отгоняя остатки собственного сна, и кивнул. Взгляд его прояснился, лицо оживилось трезвостью нового утра, пусть и хмурого. Ловким движением он переключил радиостанцию на одну из музыкальных, и в салоне зазвучали приглушенные аккорды. Затем черный автомобиль плавно тронулся с места, покидая парковку близ заброшенного здания, оставшись незамеченным. Почти. *** — Подожди, высади меня здесь! — резко оборвала тишину Юля, одной рукой сжимая подставку с несколькими стаканчиками кофе, а другой уже потянувшись к двери, будто готова выпрыгнуть на ходу. Костя тут же нажал на тормоз, машина плавно прижалась к обочине. Мигнули фары, защелкала «аварийка» — привычный ритуал, отточенный до автоматизма. Он повернулся к ней, и его взгляд сразу же поймал её лицо — ещё пятнадцать минут назад сонное, а теперь уже снова живое, заряженное энергией. Глаза, чуть покрасневшие от недосыпа, теперь горели тёплым огнём, в них плескалось удовольствие — от кофе, от утра, от того, что она в деле. Свой стакан она опустошила ещё у дверей кофейни, не поморщившись, выпив почти залпом, будто это был не напиток, а топливо. Остальные везла своим верным товарищам: Степану — жест извинения за её ночную грубость (она помнила, как резко отрезала его сегодня, и теперь кофе был её молчаливым «прости») Валечке — которую, без сомнения, тоже подняли среди ночи (и Юля знала, что та не любит настолько ранние смены, но никогда не жалуется) Тихонову — куда же без лохматого гения? Его мозги сегодня точно пригодятся, а значит, и кофе ему полагался самый крепкий. И... последний стакан — тот, что она уверенно протянула Косте пару минут назад, когда он ещё ловил последние капли сна на парковке. Лисицын смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то между восхищением и лёгкой иронией. «Торнадо–Соколова», — наверняка, подумал он. Юля ответила ему короткой, но тёплой улыбкой — уголки губ чуть дрогнули, глаза блеснули. Потом потянулась к нему, и их лица на мгновение сблизились. Поцелуй. Тёплый, недолгий, но ощутимый. Не страстный, а скорее... уверенный. Как печать, как напоминание: «Я здесь, ты здесь, мы со всем справимся.» Она тут же отстранилась, но в её движении не было резкости — только лёгкая нежность, будто она и сама не хотела отпускать, но дело звало. — Позвонишь! — Костя быстро поднял руку, изобразил «трубку» у уха и усмехнулся — широко, по-мальчишески. Майорша подмигнула ему, и тут же вышла в холодное утро, резко захлопнув за собой дверцу. Она пошла быстро, не оборачиваясь, но Костя готов был поклясться — на её губах расползалась довольная улыбка. Тот самый редкий момент, когда даже в этом бешеном ритме, среди убийств, недосыпа и вечного напряжения, что-то всё равно оставалось тёплым. И он знал — это что-то — она. *** Дверь морга приоткрылась с тихим скрипом, впуская внутрь струю холодного утреннего воздуха. — Валь, привет. Голос Соколовой, мягкий, но бодрый, раздался в почти пустом помещении. Антонова, стоявшая у стола, обернулась. Её хрупкие плечи, казалось, ещё несли на себе тяжесть бессонной ночи, когда на них опустился белый халат — символ её работы, её долга. Патологоанатом снимала перчатки, устало оглядываясь. Её пальцы, привыкшие к точным, почти хирургическим движениям, теперь двигались медленнее, будто сопротивляясь усталости. Выбросив перчатки в урну, она на мгновение задержала взгляд на мусорном баке — ещё одна пара, ещё одно завершённое вскрытие. А на пороге стояла Соколова — с улыбкой, слишком дружелюбной для такого раннего часа, и с бумажным стаканчиком в руках, от которого поднимался лёгкий пар. — Это тебе. Напиток оказался заботливо протянут Антоновой. Валя взяла его, почувствовав тепло через тонкий картон. Её пальцы слегка сжали стакан, будто проверяя, реально ли это — маленькая частичка заботы в этом месте, где всё было пропитано холодом и смертью. — Спасибо, — ответила она, кивнув и позволив себе скромную улыбку. Кофе пахло крепко, горьковато — именно так, как она любила. — Ты сияешь, — вдруг заметила Антонова, делая первый глоток и с удовольствием чувствуя, как горячая жидкость разливается по уставшему телу. Она подошла ближе, изучая подругу. Юля действительно выглядела... иначе. Не просто бодрой — в её глазах было что-то тёплое, живое, что никак не вязалось с серыми стенами морга. Соколова, на собственное удивление, вдруг пожала плечами, и её губы расплылись в улыбке — широкой, почти смущённой. Её ладонь инстинктивно потянулась к вороту чёрной водолазки, будто пытаясь что-то поправить, скрыть... но она резко остановила себя. — Потом обязательно расскажу тебе всё, — промолвила Юля, усмехнувшись, и тут же, будто спохватившись, перевела взгляд на стол за спиной Антоновой. — Ты закончила вскрытие? Валентина кивнула, хитро улыбнувшись, и поставила кофе на стол. — Закончила... А личность установили? — Да, гражданка Савенко, тридцать девять лет. Вдова, сына уже вызвали на опознание. Антонова тихо покачала головой, поджав губы. Её взгляд на мгновение стал отстранённым — она представляла этого сына, который сейчас ехал сюда, ещё не зная, что его ждёт. Она сделала шаг в сторону стола, жестом приглашая подругу подойти ближе. Белая простыня лежала ровно, скрывая то, что было под ней. Валентина чуть приподняла её край, обнажая бледное, местами синюшное тело женщины. — Как и предыдущие жертвы, избита. Характер ран совпадает, бил один и тот же человек. Её ладонь, привычная к анатомическим подробностям, теперь указывала на резаную рану на горле — ровную, почти хирургически точную. — Снова перерезано горло. Угол тот же, что и в первых двух случаях. — Уверена? — Увереннее некуда, Юль. Антонова накрыла тело простынёю с головой, словно давая женщине последнюю тень покоя. — Эта женщина... очередная жертва этого маньяка. И майорша невольно почувствовала холод, пробежавший по её плечам. *** Мерцающий экран в затемненной переговорной бросал холодный свет на лица сотрудников. Тихонов, уткнувшись в клавиатуру, быстрыми движениями выводил на большой экран фотографии жертв – три лица, три судьбы, оборванные одним человеком. — Снова место убийства — заброшка. На этот раз — заброшенное после сильного пожара здание редакции местной газеты «Правда». Фотографии сменились кадрами с места преступления: обгоревшие стены, разбитые окна, пятна крови на щебне. — Типажа, я так понимаю, у маньяка нет... — бормочет Иван, переключая слайды. — Сначала молодой парень, двадцати восьми лет, потом девушка — девятнадцати. А сейчас вообще женщина в преклонном возрасте... Он не успел продолжить, как на него обрушился строгий взгляд полковника. — Иван. Тихонов замер, затем резко выдохнул и спрятал улыбку в уголках губ. — Простите. Он забыл, что женская (да и мужская) часть их коллектива тоже входила в эту возрастную категорию. Банальная вежливость. Сотрудники службы переглянулись, немного разбавив серьёзную обстановку комичным Тихоновым, впрочем, как всегда. — Совпадения? — вдруг интересуется полковник. И все разговоры стихли, когда эксперты-лаборанты с усталыми лицами сообщили новость — ту же, что и вчера, ту же, что и пять дней назад. — Совпадений нет. Юля почувствовала, как на её плечи снова ложится невидимый груз. Никаких совпадений. Рогозина гулко вздохнула, обведя взглядом коллектив. — В первую очередь работаем над мыслью о том, как же преступник заманивал своих жертв туда. Тихонов вдруг поднял руку, переглянувшись с Холодовым. — Мы, кажется, знаем, как жертвы оказались на местах собственного убийства... В воздухе повисло напряжение. — Так как в гаджетах убитых я не нашёл даже намёка на то, что их пригласили или заманили на эти заброшки, а оперативники в их квартирах — ни намёка на слежку, то мы с Андреем пошли иным путём. Стали анализировать передвижения телефонов жертв за долгое время, чтобы точно узнать, почему они отправились именно этой дорогой. — И что удалось узнать? — спросил Данилов, скрестив руки на груди. Холодов вступил в диалог, поправляя очки. — Мы выяснили, что у Карташова — первого убитого, болеет бабушка, живущая в соседнем посёлке от Москвы. Он добирался к ней каждый месяц со станции, располагающейся около заброшенного депо, где его и убили. Карташов, скорее всего, сокращал путь домой со станции, проходя через заброшку. Там его и настиг убийца... ...Темнота. Его быстрые шаги вдоль шуршащего под ногами щебня казались похожими на бег. Топ-топ-топ-топ. Шаги гулко отдавались в стенах заброшенного депо. Так уж вышло, что ему пришлось сократить путь до дома, пройдя через заброшку, чтобы не делать большой крюк по ночному городу. Тишина эхом отдавалась в груди. Топ-топ... Топ-топ. Чьи-то шаги отразили его собственные. Парень обернулся. Никого. Страх сковал его, вынуждая слышать лишь собственное учащённое сердцебиение. Он сделал шаг назад — и наткнулся на нечто. Нечто с холодным взглядом и сильной рукой, кулаком которой неизвестный отправил парня на асфальт.... — То есть, мы можем предположить, что убийца просто-напросто выслеживает своих жертв? Но тогда он точно должен быть с ними как-то связан. Соколова вдруг пожала плечами, не соглашаясь. — А может, убийца вообще их не знал? Что-то другое могло его сподвигнуть на преступления, например... какая-нибудь детская травма... Рогозина вскинула брови, но без сарказма и иронии в жесте. — Хочешь предложить, что маньяк — психически нездоров и убивает без мотива? Сидящий неподалёку Степан вдруг вклинился в диалог. — А что, Галина Николаевна... Эту версию тоже не стоит снимать со счетов. Полковник, вздохнув, кивает. — Но и гадать на кофейной гуще нельзя. — она повернулась к экспертам. — Иван, Андрей, что по поводу второй жертвы? — Екатерина Соболева. Студентка юридического, подрабатывала консультантом в магазине белья. Была убита на территории заброшенного кафе «Лето» в Измайловском парке. — И, дай угадаю, там она тоже оказалась неслучайно? — Верно. Соболева часто ходила той дорожкой после ночных перерасчётов в магазине, этот путь был самым коротким до её дома... ...Влажный ночной воздух пропитан запахом сосен. Девушка неторопливо шла вдоль тропинки, её взгляд скользил по верхушкам деревьев, затем опускался на мрачный асфальт. Она прошла мимо старого кафе, от которого остались лишь руины, и вдруг вздрогнула, услышав шорох. Замерла. Бум-бум-бум... — сердце бешено забилось в груди. Но ноги словно вросли в землю. Когда она обернулась и сделала первый шаг, сзади её настигла мужская фигура. Рука в кожаной перчатке зажала рот, из которого рвались крики. Убийца тащил её к руинам заброшенного кафе.... — А эти ночные перерасчёты были регулярными у убитой? Холодов пожал плечами. — Нет. Обычно этим занимаются не консультанты, а менеджеры, но несколько раз Соболева оставалась помогать. Юля медленно кивнула, пряча взор где-то в потолке. Молчавший до этого Майский озвучил свои догадки. — Значит, убийца каким-то образом узнал, что Соболева осталась на перерасчёт, и знал, что она пойдёт через парк! Соколова вдруг отрицательно покачала головой. — Или он вообще не знал Соболеву, и та оказалась случайной жертвой... — майорша упорно стояла на своём. — Ну, Галина Николаевна, Вы же сами знаете, что чаще всего от рук маньяка страдают совершенно другие люди. Никаких связей. Полковник тяжело вздыхает, затем кивает. — Возможно, ты и права, Юля. Но мы должны проверить всё. Не исключено, что в образе маньяка работает какой-то недоброжелатель одной из жертв, вошедший во вкус. Она выпрямляется в кресле, обведя коллег взглядом. — А вот с третьей жертвой всё гораздо интереснее, — продолжал Тихонов. Андрей кивает в ответ его словам. — Да, Голубева Инна. Официально нигде не работает, вдова, есть совершеннолетний сын от крупного уголовного авторитета. Во время рейда на коттедж группировки, Голубев оказался застрелен. Завещания не было, однако через суд и хороших адвокатов, Инна смогла выбить наследство. — А было с кем делить? — к лаборантам обратилась Соколова. — Ещё как было! У этого Голубева ещё несколько детей на стороне, и сестра, которая отчаянно билась с Инной в суде. — Наши клиенты. — вздохнул Степан. — Вдова преступного авторитета вдруг погибает от рук маньяка... Немного странно, не находите? Юля молчала, опустив глаза. В собственных мыслях медленно тонула версия маньяка. Может действительно кто-то просто сработал под серийного убийцу? — Как убили женщину? — спросила полковник, глядя на Антонову. — Те же травмы, в том числе и резаная рана в области трахеи, от которой Голубева и скончалась. Всех жертв точно убил один и тот же человек, характер, угол и глубина всех повреждений идентичны. Рогозина кивнула и перевела взгляд на экспертов. — В общем, нам удалось узнать, что жертва оказалась там... на свидании. — на губах Тихонова появилась улыбка. — Она познакомилась с неизвестным мужчиной в интернете, договорились встретиться в неформальной обстановке. — У заброшенной редакции? Холодов пожал плечами. — Шерше ля фам! — усмехнулся он, прячась от строгого взгляда полковника в деталях дела. Тихонов подхватил эту волну: — Ну, некоторые вообще первые свидания на собственных квартирах с дальнейшим продолжением устраивают. Соколова, сидящая рядом, подавилась воздухом, тихо закашлявшись в кулак. Под водолазкой стало жарко. — И кому-то это очень даже нравится. — продолжил хакер. Ей показалось, или Ваня посмотрел в её сторону?.. — Иван! — полковник приподняла бровь. — А что? Я же не осуждаю, наоборот, даже «за»! Всяк воркочет, как он хочет, да и... — Тихонов. — прервала его Юля, разрываясь между смущением и смехом. — Давай по делу. Вздохнув, парень вывел на экран фотографии с места убийства. — Суть в том, что женщина оказалась на этом месте впервые, дожидаясь мужчины из интернета. — Он и нашёл тело? — Нет. Ромео — он же Игорь Дёмин — так и не появился. Написал, что не приедет, мол, на работе задерживается. — Адрес этого Дёмина есть? — полковник вгляделась в монитор. — Сергей, Юля, езжайте срочно к нему. — Есть... ...Холод пробирал даже сквозь дорогой полушубок. Светлые, завитые в кудри, волосы раздувал ветер. Женщина переступала с ноги на ногу, цокая каблуками по щебню. — Да где же он?.. Её взгляд скользил по территории заброшенной редакции. Телефон завибрировал. Новое сообщение. «Прости, малыш, сегодня никак не смогу, начальство — звери.» — Чёрт... Телефон пискнул — батарея на нуле. — Разве может быть ещё хуже? Сзади раздалось шуршание фланелевой куртки. — Может. — хриплый голос прозвучал прямо за её спиной. Удар... *** Машина мягко покачивалась на неровностях дороги, а за окном мелькали серые московские пейзажи — высокие дома, рекламные щиты, редкие прохожие, кутающиеся в куртки от пронизывающего ветра. В салоне пахло кофе и кожей сидений, а из динамиков тихо лилась какая-то старая песня, которую Майский то ли не выключил, то ли специально оставил для фона. Сергей, удобно устроившись за рулём, снова разговорился. Его голос, привыкший командовать на допросах, сейчас звучал почти по-домашнему — с лёгкой обидой и теплым басом. — И всё-таки этих женщин я не понимаю. Хоть бы спасибо сказала! — он шлёпнул ладонью по рулю, и Юля мельком заметила на его пальцах свежие мозоли — явные следы вчерашнего подвига на дачном участке. В представлении тут же нарисовался Майский, с лопатой в руках и громким матом, перекапывающий картошку. Соколова рассмеялась, прикрыв рот ладонью и глядя куда-то в сторону, где за окном проплывали огни рекламных вывесок. — Жениться тебе надо, Серёж. И тогда ненаглядная точно отблагодарит тебя. — она подмигнула ему, игриво прищурившись, и снова рассмеялась — звонко, беззаботно, будто на секунду забыв про маньяков, трупы и бесконечные отчёты. Майский что-то буркнул в ответ, но уголки его губ предательски дрогнули, выдавая улыбку, которую он тщетно пытался скрыть. Тишину разрезал резкий звонок телефона. Юля нащупала аппарат в кармане куртки, достала его — и замерла. «Костя.» Её пальцы на секунду сжали корпус, будто проверяя, не показалось ли. Потом она украдкой скосила взгляд на Майского — тот, казалось, был целиком поглощён дорогой, но она знала: он заметит любую её реакцию. И всё же... Стоит ли ей сейчас рисковать и брать трубку? Вдруг напарник заметит неладное?... Лисицын — фигурант дела.... Принять вызов. — Да? — произнесла она на выдохе и поднесла телефон к уху. Улыбка сама расползлась по её губам, широкая, непроизвольная, которую уже не спрячешь. — Дорогая моя. — его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он снова бурчит ей что-то в шею, и их не разделяют сотни метров. — Я просил тебя позвонить мне, как только освободишься. Юля невольно опустила глаза, будто он и правда мог увидеть её виноватый взгляд. — Прости, я забегалась, не успела даже сообщение кинуть. В трубке слышится тяжелый вздох, мол, «и что же мне, Соколова, с тобой делать?» — Так и быть... Считай, что ночью ты обеспечила себе иммунитет. Но он не вечен! Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью и снова покосившись на Майского. Тот вёл машину спокойно, но в уголке его глаза читалась заинтересованность — он явно улавливал обрывки разговора. — И что ты предлагаешь? — чуть тише спрашивает она у звонившего. — Помню, ты говорила, что не хочешь светиться рядом со мной, плохим и мерзким, фигурантом дела... — в его голосе скользнула шутливая нотка. — Я не так сказала, — фыркнула Юля, но её пальцы непроизвольно сжали телефон чуть крепче. — Давай не выдумывай там. В трубке раздался его смех — тёплый, низкий, от которого у неё мурашки побежали по спине. Она прикусила губу, опустив взгляд на свои ботинки, словно там было написано, как сохранить хоть каплю хладнокровия. — Я предлагаю вместе заняться одним интересующим меня делом... — снова этот тон. С её губ чуть не сорвалось смущённо-предупреждающее «Лисицын...», но она вовремя осеклась. — И каким же? Он опять тихо рассмеялся в трубке. — Готовка! Вместе займёмся «высокой» кухней, поужинаем, а там — придумаем что-нибудь... Как тебе план? Юля поджала губы, изображая задумчивость, хотя внутри всё уже давным-давно согласилось на любое предложение из уст этого человека. — Ладно, твоя взяла. Он усмехнулся. — Я заберу тебя на том же месте, что и высадил, договорились? — Договорились. В трубке повисла пауза, и она уже было собралась попрощаться, как его голос снова донёсся, на этот раз тихий, почти шёпот: — Люблю тебя. Юля замирает на секунду. Что-то в области груди предательски забилось от этих двух простых слов. Любит. — Я знаю, — тихо шепчет она и сбрасывает трубку, пряча улыбку, убирает телефон обратно в карман. В салоне стало тихо. Слишком тихо. Она медленно повернула голову к Майскому. Тот сидел, уставившись на дорогу, но угол его рта дёргался — явный признак сдерживаемых слов.. — Кавалер? — наконец не выдержал он. — Ага... — Юля покусывала губу, но улыбку скрыть не удалось. Она отвернулась к окну, будто внезапно заинтересовалась промелькнувшим зданием. — А я думал, что у меня жизнь интересная... — Майский покачал головой. — Когда успела мужика завести, Соколова? Ты же из этого дела не вылезаешь, или он появился гораздо раньше? Юля поджала губы, мысленно перебирая ответ, которым она не смогла бы подставить ни себя, ни Костю. И врать другу не хотелось. «Да, наши с Лисицыным отношения могут быть проблемой.» Но вслух она только покачала головой. — Товарищ майор, следите лучше за дорогой. — голос её звучал не строго, но с лёгким намёком — «Тема закрыта.» — Это что-то типа подписки о неразглашении? — не унимался Сергей. Юля кивнула, и через секунду машину наполнил их общий смех — лёгкий, беззаботный, как будто на эти несколько минут они забыли про убийства, протоколы и вечную гонку со временем. *** Квартира Дёмина пахла дорогим кофе и чем-то искусственно-цветочным. Гостиная была обставлена с претензией на роскошь: кожаный диван, хромированные полки с безделушками, огромный телевизор. Но всё это выглядело безжизненно, как декорации к чужой пьесе. Сам Игорь сидел, сгорбившись, будто пытался стать меньше. Его пальцы беспокойно барабанили по коленям, а взгляд прыгал от Майского к Соколовой и обратно, ни на ком не задерживаясь. — Вы точно не были вчера там? — повторил Сергей, намеренно растягивая слова. Мужчина вздрогнул, будто его ударили током. — Т-точно! Я был на работе, и нап-писал Инне об этом... — Кто-то может это подтвердить? Дёмин резко вдохнул, словно перед прыжком в ледяную воду. — Моя с-секретарша... Мы с ней вчера... Отчёты разгребали. Юля приподняла бровь, переглянувшись с напарником. В уголке рта Майского заплясала едва заметная усмешка. — Это те отчёты, о которых я думаю? — тихо спросила Соколова, скептически оглядывая Дёмина. Тот покраснел до корней волос. — Номер секретарши, желательно с адресом, есть? Игорь засуетился, вытаскивая телефон. Его руки дрожали так сильно, что он едва не уронил аппарат. Нацарапав что-то на клочке бумаги, он протянул записку Юле — его пальцы были холодными и липкими от пота. Соколова встала, сжав бумажку в кулаке. Её взгляд скользнул по Дёмину — от взъерошенных волос до нечищеных ботинок. — Из города не уезжайте только. Если что, то мы вас вызовем. Подъезд хрущёвки пропах сыростью и старыми газетами. Сергей шёл впереди, его широкие плечи почти касались стен узкого коридора. — Не нравится мне он, — бросил спецназовец через плечо, спускаясь по скрипучим ступеням. — Хлипкий какой-то. Заметила? Юля фыркнула, поправляя воротник водолазки. (Ей вечно казалось, что он вот-вот сползёт вниз, оголив то, что никто не должен был увидеть.) — Хлипкий, потому что боится. — начинает она, — А боится, потому что женат. Переживает, что его благоверная узнает обо всех похождениях муженька. Майский усмехнулся, толкая дверь подъезда. Холодный воздух ударил оперативникам в лицо. — А может, это жёнушка под маньяка работает? Ну, по большой любви, конечно. Соколова закатила глаза, резко выходя на улицу. — Жена улетела в Питер на конференцию, это подтверждают организаторы и передвижения её мобильного. Сергей полез в карман за ключами, остановившись на месте и вдруг задумавшись. — Нужно бы наведаться к этой секретарше — проверить алиби нашего горе-любовника. Брелок в его руке пискнул, и серый «Ниссан» ответил миганием фар. — Наведаемся, конечно, — бросила Юля, плюхаясь на пассажирское сиденье. Она сжала записку в руке, чувствуя, как бумага впитывает тепло её ладони. Где-то там, в этом городе, бродил убийца. И они, казалось, подкрадывались к нему ближе. *** Глубокий вдох. Воздух врывается в лёгкие, холодный, почти обжигающий, пропитанный городскими запахами — бензином, пылью, сладковатым дымом из ближайшего кафе. И вместе с ним в груди появляется что-то новое, незнакомое, но бесконечно желанное. Странные силы. Они возникают будто из ниоткуда — тёплые, упругие, словно жидкий свет, разливающийся по венам. Будто не было этих полутора суток без сна, проведённых в душном кабинете, заваленном бумагами и пустыми стаканчиками от кофе. Будто тело не выжато досуха — сначала кофеином, потом адреналином, потом снова кофеином, в бесконечном, изматывающем цикле. Будто ноги — эти ватные, дрожащие от усталости столбы — вдруг снова стали её собственными. Крепкими. Послушными. Выдох. Плечи опускаются, освобождаясь от невидимого груза. Руки сами собой прячутся в задние карманы джинс — привычный жест, маскирующий дрожь в пальцах. «Всё. Конец смены.» Москва вокруг уже погрузилась в ночь. Окна зданий мерцают жёлтыми квадратами, где-то далеко мигает неоновая вывеска. — До завтра, Юль. Голос коллеги звучит глухо, будто из-под воды. Она лишь слабо кивает в ответ, даже не поворачивая головы. Всё её внимание приковано кверху. Небо. Чёрное, густое, как чернила, усыпанное редкими звёздами — будто кто-то небрежно ткнул кистью в холст, оставив крошечные серебристые брызги. Первые шаги отдаются странным теплом в ногах. Асфальт под ботинками мягкий, почти податливый. Фонари растягивают её тень, превращая её в длинную, тонкую фигуру с рваными краями, когда она выходит на оживлённую улицу. Город шумит. Гудит. Живёт. Где-то сигналит такси, смешиваются голоса прохожих, из открытых дверей бара доносится приглушённая музыка. Юля на секунду замирает, оглядываясь. И улыбается. Легко. Будто с облегчением. Будто сбросила с плеч что-то тяжёлое. В десяти метрах — знакомая BMW, чёрная, как сама ночь. А рядом — он. Костя. Облокотившись на капот, он лениво машет ей рукой. Свет фонаря падает на его скулы, играет в тёмных волосах, скользит по линии губ — этих чёртовых губ, которые она уже не может (и не хочет) выкинуть из головы. Усмехаясь, Юля ускоряет шаг. Подходит ближе. Не к машине — к нему. — Поехали? — бросает она, но сама не сдвигается с места. Стоит, едва сдерживая усмешку, и поджимая губы, будто проверяя — выдержит ли. А он улыбается — нежно, чуть криво — и протягивает руку. Она косится на эту ладонь — с фальшивым подозрением, с наигранной недоверчивостью — но вздыхает и вкладывает в неё свою. Её пальцы — ледяные, его — тёплые, крепкие, мягко переплетающиеся с её. И вдруг — рывок. Он тянет её к себе, заставляя упереться ладонями в его грудь. — Кость... Её голос звучит так тихо, почти шёпотом. Их лица — в сантиметрах друг от друга. Глаза в глаза. Юля готова была отдать всё за то, чтобы навсегда утонуть в этих голубых, как глубина самого чистого озера в мире, омутах. В них плескалась... любовь. Дыхание переплетается. Он не ждёт — наклоняется, и его губы находят её. Поцелуй. Нежный, но убедительно-настойчивый, словно он уже сто лет знает, как ей хочется, чтобы её целовали. Юля не сопротивляется — не может и не хочет, — но где-то в глубине сознания кричит внутренний голос: «Кто-то из коллег может увидеть!» Она отстраняется, резко, почти грубо, оглядываясь. Никого. Только ночь. Только город. Только он. Дыхание медленно выравнивается. Когда она снова смотрит на него, Костя усмехается — дерзко, знающе. И она не может не ответить — немного иначе, коротко и смущённо. — А вот теперь поехали. Кажется, будто чего-то не хватало. Словно нечто недосказанное застряло в воздухе между ними. Юле вдруг вспоминается их телефонный разговор. Она тогда не решилась ответить ему. Не смогла ответить, что тоже... «Я люблю тебя.»— вертелось на языке, но она не могла и слова выжать из себя. Только смотрит в эти глаза и уже пропадает куда-то. «Я люблю твои руки. Твои губы. Твой смех.» Шум машин и ночного города нисколько не отвлекает её от мыслей. Всё, о чём она думала — находилось перед ней, с интересом заглядывая куда-то внутрь неё. «Я люблю, когда ты смотришь на меня так, будто я — не майор Соколова, а просто женщина.» Но вслух — только тишина. Только этот взгляд её лесных, до безумия правдивых и искренних, глаз. И только его пальцы, сжимающие её руку, когда он открывает перед ней дверь машины. Этого пока достаточно. — Мы сначала в магазин? — Да, заедем по-быстрому. *** Можно ли было назвать этот процесс готовкой? Определённо нет. Каждое движение на этой кухне превращалось в танец, где поварские принадлежности были лишь декорациями, а главным ингредиентом становилось взаимное влечение, кипящее между ними, как тот самый соус на сковороде. Воздух был насыщен ароматами базилика, чеснока и чего-то неуловимо эротичного - возможно, это смешивались запахи их тел, возбуждённая кожа, капли пота в местах соприкосновений. Нравилось ли Юле это? Несомненно — да. Её обычно собранные черты смягчались, а в уголках глаз собирались смешинки, когда они стояли плечом к плечу около плиты. Рассказывая о прошедшем дне, она неожиданно бросала в него дольки яблок, заливаясь смехом, когда он ловил каждую с ловкостью профессионального спортсмена. Его пальцы смыкались вокруг фруктовых ломтиков с такой точностью, что ей вдруг представилось, как эти же руки... Она устало смеялась между помешиванием шипящего соуса и короткими поцелуями, которыми Костя заботливо одаривал её каждые пять минут. Каждый раз, когда она отворачивалась к плите, он находил способ прикоснуться - то рукой к её талии, то губами к виску, будто не мог вынести и минуты без контакта. Его прикосновения были как электрические разряды - внезапные, будоражащие, заставляющие кожу гореть под тканью. На ней болталась его рубашка - белая, просторная, пахнущая его одеколоном и чем-то неуловимо притягательным. Он заботливо предложил её после душа, и теперь ткань скользила по её коже, открывая то одно плечо, то другое. Каждый раз, когда она наклонялась, рубашка задиралась, обнажая изгиб спины, и она чувствовала, как его взгляд прожигает её кожу. На нём же — лишь брюки, низко сидящие на бёдрах, обнажающие V-образные мышцы живота, которые так и манили провести по ним пальцами, ощутить рельеф. Но даже это им не мешало увлечься процессом готовки... Почти. — Костя! — она вздрагивала, когда его мокрые от мытья рук пальцы неожиданно скользили под рубашку. Капли воды оставляли на коже ледяные дорожки, по которым тут же рассыпались мурашки. Его ладони, тёплые вопреки воде, казалось, запоминали каждый сантиметр её талии, каждый изгиб рёбер, каждый нервный вздох, который вырывался из её груди при таком прикосновении. Спагетти с соусом — звучало просто и аппетитно. Но на практике... Юля успела полностью разочароваться в своих кулинарных навыках, пока не увидела намеренно неуклюжие попытки Лисицына не рассыпать муку для фрикаделек. Смешная гримаса концентрации на его обычно уверенном лице, мука на кончике носа — и она вдруг ощутила себя настоящим гуру кулинарии. Его неуклюжесть была настолько неестественной для этого всегда собранного мужчины, что вызывала у неё приступы смеха, смешанного с умилением. Закатав слишком длинные рукава его рубашки до локтей, Соколова глубоко вздохнула, оглядывая фронт работ. Первые два мясных шарика, отправленные на сковородку, получились кривоватыми, но к третьему её пальцы обрели уверенность. Теперь она чувствовала идеальную консистенцию, нужное давление - будто лепила не фрикадельки, а что-то гораздо более интимное. Её пальцы погружались в фарш, сжимали его с определённой силой, придавая округлую форму - и каждый раз она ловила на себе его горячий взгляд, тщательно следящий за каждым её жестом. Но Лисицын тоже не мог оставаться в стороне. Помешав макароны в кастрюле, он остановился точно позади неё, его грудь почти прилипла к её спине. Она почувствовала, как его дыхание стало горячее, как напряглись мышцы его живота, прижатого к ней. — У тебя отлично получается, — его шёпот обжёг шею горячим дыханием. Крепкие руки поползли вдоль её бёдер, изучая каждый изгиб через тонкую ткань рубашки. Его пальцы двигались медленно, будто запоминая каждую выпуклость, каждую впадину, каждый нервный вздох, который вырывался из её груди при таком прикосновении. — Не мешай, — слабо протестовала Юля, но её тело само выгнулось навстречу его ладоням. Какая выгода сопротивляться, если его прикосновения стали для неё чем-то вроде... второй кожи? Её руки продолжали лепить фрикадельки, лишь изредка подрагивая, когда его губы находили особенно чувствительное место на её шее. Она чувствовала, как её собственное тело предательски реагирует на каждое его движение - мурашки по коже, учащённое дыхание, лёгкая дрожь в коленях. — Мне безумно нравится, как ты выглядишь в моей рубашке. Такая «готовка» начинала нравиться ей всё больше. Соколова сдула со лба светлую прядь, осторожно сдвигая в сторону тарелку с мукой - один неловкий жест, и кухня превратилась бы в снежный пейзаж. Её движения стали более плавными, уверенными, будто она наконец-то нашла тот самый ритм, в котором можно одновременно и готовить, и наслаждаться Тем временем его горячие ладони продолжали свое медленное путешествие. Они скользили к ее ягодицам с уверенностью человека, знающего каждую извилину этого пути. Пальцы впивались в мягкую плоть, массировали, сжимали - сначала через тонкую ткань рубашки, затем, когда сопротивление ослабевало, уже под ней. Она чувствовала, как его большие пальцы рисуют круги у самого края белья, едва не касаясь самых интимных мест, и это заставляло ее слегка подрагивать. — Кость, подожди... — ее протест звучал все менее убедительно даже для ее собственных ушей. Голос сорвался на странную ноту, когда его мокрые от воды пальцы неожиданно скользнули ко внутренней стороне бедра. Капли оставляли за собой влажные дорожки, которые тут же высыхали от жара ее кожи. Он позволил ей сделать шаг к раковине, но сам двинулся следом, как тень, не прекращая своих исследований. Ее руки, липкие от фарша и муки, потянулись к крану, и в этот момент она почувствовала, как рубашка задралась, открывая спину. Прохладный воздух кухни коснулся обнаженной кожи, заставив ее покрыться мурашками. Она знала, как выглядит сейчас — согнувшись пополам, с выгнутой спиной, с рубашкой, задраной до поясницы... Лисицын замер на мгновение, и она буквально физически ощутила тяжесть его взгляда на своей коже. Его ладонь медленно скользнула вдоль позвоночника, пальцы будто пересчитывали каждый позвонок. Его дыхание стало прерывистым, грудь поднималась и опускалась быстрее — он явно терял контроль, и это осознание заставляло сердце девушки биться чаще. Неожиданно он отстранился, и в этот момент ее тело само выдало истинные желания — бедра непроизвольно подались назад, навстречу ему, колени слегка подогнулись. Она не видела, но точно представляла, как его глаза темнеют от возбуждения, как напрягаются мышцы челюсти, когда он сжимает зубы, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания. Теплые руки вернулись на ее талию, сжимая крепче. Его взгляд метался между ее соблазнительно покачивающимися ягодицами и выражением ее лица, скрытого за светлыми прядями, ловя каждую микрореакцию. Она вскидывает голову в пол оборота, Лисицын видел, как расширяются её зрачки, как губы приоткрываются в немом приглашении, как пальцы сжимаются на керамических бортиках раковины, — все эти мельчайшие детали складывались в картину, от которой у него снова перехватывало дыхание. Плавным рывком он притянул Соколову к себе, столкнув их бедра. Из ее груди вырвался непроизвольный стон, неожиданный, низкий, совершенно не похожий на ее обычный голос. Юля опустила голову, уперевшись локтями в поверхность и подняв чистые ладони вверх - жест полной капитуляции. Ее тело дрожало, кожа горела, а между ног уже собиралась влага, предательски выдавая ее желание. Вода продолжала течь в раковине, а Константин уже был доволен эффектом. Он заставил Юлю выпрямиться. Её мокрые ладони вцепились в столешницу, пальцы бессильно скользили по гладкой поверхности. Тело разрывалось между «хочу» и «нам нельзя отвлекаться», но разум уже отказывался работать логически - все мысли замещались одним только желанием, жаром, распространяющимся от каждого его прикосновения. Его губы умели переубеждать. — Костя... — голос срывался на шепот. Мужчина прижал ее к столешнице, его голая грудь обожгла ее спину. Губы скользили по шее, опускались к плечу, оставляя влажные следы. Каждый поцелуй был как обжигающая капля воска — болезненно-приятная, оставляющая след в памяти кожи. Неожиданно резко вода в кране замолчала. Его поцелуи прекратились так же быстро, как и начались. — Нам не стоит оставлять многое без присмотра, — прошептал он на ухо, медленно отходя в сторону. Её ответом стал разочарованный вздох. Юля обернулась, бросив на него обиженный взгляд, пока он проверял плиту. Она нарочито громко вздохнула, привлекая внимание. — Что? — он поднял глаза, в уголках губ играла усмешка. Ей хотелось рассмеяться от абсурдности ситуации, но ещё больше - стукнуть его чем-нибудь. Лисицын, паразит! — Ничего, — слишком резко и громко для простого «ничего». Она тут же поняла, что выдала себя с головой. Он ухмыльнулся — Соколова видела это боковым зрением. — Юль? — его ладонь коснулась её талии, но получила шлепок. — Юля. Он настойчиво подошёл ближе, притянул к себе. — Лисицын, отпусти. Один поцелуй в шею не возымел эффекта. Двух тоже оказалось мало. Однако стоило вдобавок ощутить ещё и горячие руки под рубашкой — она уже таяла. — Лисицын... Она продолжает слабо сопротивляться, но уже больше для вида. Тело таяло в ласках, которым не было смысла сопротивляться. Он улыбается, тянет её за собой назад — к кухонному столу, практически наощупь ориентируясь в пространстве. Обернувшись, мужчина находит её губы в чувственном, настойчивом поцелуе, подталкивает её к мебели. Столкнувшись бёдрами с деревянным столом, Юля неслышно усмехается. — Нам же ещё здесь есть... — бормочет она между поцелуями. Костя отстраняется на секунду, только для того чтобы лёгким движением оторвать девушку от земли и усадить туда, где ей, казалось, было самое место. — От этой мысли ужин становится вкуснее.—отвечает он ей, пока женские ручки ловко скользят за его спину, пробегаясь по вчерашним полосам и рисуя новые. Опустившись на лакированную поверхность стола, Соколова усмехается ему в губы и легонько царапает плечо. — Тогда быстрее, ужин почти готов... — шепчет она таким тоном, что кружил голову. Мужчина ныряет между её разведенных в стороны колен, подтягивая за бёдра ближе к себе. Ближе. Ещё ближе. Костя терпеливо расстёгивает каждую пуговицу широкой рубашки на её теле, ощущая как Соколова, сгорая от чего-то жаркого между ними, пытается помочь ему. — Я сам. — тихо убеждает её мужчина и Юля, вздыхая, откидывается назад, облокотившись на прямые руки. Её томный взгляд из-под полуприкрытых век вынуждал мужскую кровь закипеть. Немного растрёпанные волосы, съехавшая на плечо рубашка, прерывистое дыхание. Прекрасна, чёрт возьми... Он не торопится сорвать с нее одежду, наоборот — до жути медленно, изводя, расстёгивает десяток пуговиц. Одна — он целует её шею, и Юля опрокидывает голову назад, позволяя губам охватить новую площадь. Вторая — его уста скользят куда-то ниже, туда — где слышалось биение её сердца. Лисицын жадно впивается в каждый сантиметр её молочной кожи, чувствуя как нетерпеливо с женских губ срывается его имя. — Костя... Третья и четвёртая — Лисицын оставляет розовеющие бутоны на её груди, так сексуально манящей его к себе из-под чёрного кружева. Она зарывается одной рукой в его тёмные локоны, не оттягивая, а прижимая его голову ближе. Пятая, шестая — Константин позволяет своим поцелуям задержаться между холмов. Он оставляет слабый укус на одном из них, буквально осязает как дыхание где-то выше сбивается, а тонкие пальцы крепче сжимают его волосы. Седьмая-восьмая-девятая — плоский, подтянутый живот. Он опускается ниже, ведя следом свои губы, с таким аппетитом касаясь кожного бархата, целуя каждый сантиметр. С обожанием, словно готов делать это вечность. Десятая. Костя тормозит, когда оковы рубашки наконец оказываются расстёгнуты. Он поджимает губы, вскинув голову. Взгляд снизу ощущался ещё более горячим, чем тогда сверху. Блестящая дорожка его поцелуев светилась в оранжевом-слабом свете на кухне, очерчивая все прелести желанного тела. Гладкий живот, мягкие груди, поднимающиеся в такт неровному дыханию, нежная, как шёлк, шея, острый подбородок откинутой от наслаждения головы. Лисицын любуется. Недолго. Пары секунд промедления оказывается достаточно, чтобы почувствовать как пальцы в его волосах тянут к себе. Он усмехнулся её нетерпению, но сам горел не меньше. Губы опустились к её бёдрам, оставляя поцелуи, смешавшиеся с лёгкими укусами - достаточно сильными, чтобы она вздрагивала, но не настолько, чтобы причинить боль. Каждый след был словно кричащая отметина: «Это моё. Ты моя.» Её губы приоткрылись, выпуская прерывистое дыхание. Пальцы в его волосах сжались сильнее, направляя, подсказывая, умоляя не останавливаться. — Костя... — её голос звучал иначе, чуть хрипло, почти незнакомо. Он поднялся, видя, как её ноги, будто движимые собственным разумом, обвивают его бёдра, притягивая к себе. Их губы слились в поцелуе - жадном, неистовом, полном той страсти, что копилась все эти долгие минуты «готовки.» — Я в ловушке? — игриво прошептал он, чувствуя, как её икры смыкаются за его спиной. — Ага... — её ответ прозвучал между поцелуями, губы растянулись в той самой ухмылке, что сводила его с ума. Он подтянул её ближе к краю стола, и Юля покорно опускается на спину. Её волосы рассыпались по лакированной поверхности светлым ореолом, руки скользнули ниже — между их тел — к его ремню. Пальцы, обычно такие ловкие и точные, сейчас дрожали от нетерпения, с трудом справляясь с пряжкой. Лисицын наклонился, вновь захватывая её губы, пока она возилась с застёжкой. Его поцелуи перемещались к подбородку, щеке, уху - везде, где только мог коснуться. Он чувствовал, как её дыхание сбивается, когда его губы цепляются за нежную кожу, как учащается пульс на шее под его поцелуями. Наконец ремень поддался, брюки готовы были соскользнуть. Но тут... Шипение на плите заставило его оторваться. Вода из кастрюли с макаронами грозила выплеснуться. С проклятием он потянулся к конфорке, выключая газ, заодно убавляя огонь под сковородой. В этот момент кулинарные изыски волновали его меньше всего - на столе лежало куда более аппетитное блюдо. Он обернулся и замер, увидев её. Растрёпанные волосы, припухшие от поцелуев губы, грудь, быстро вздымающаяся под расстёгнутой рубашкой. Но больше всего - её глаза. В них горел такой голод, что у него перехватило дыхание. Шаг к ней — шаг в бездну. Бездну страсти, отключенного рассудка и моря чувств, называемых просто — «любовь.» И он делает этот шаг. Юля впилась в его губы, когда он вернулся, будто эти несколько секунд разлуки были вечностью. Её руки обвили его шею, ноги снова сомкнулись на его пояснице, притягивая так близко, что между ними не оставалось места даже для воздуха. Он прижал её к столу, накрывая своим телом, чувствуя, как каждая её клетка отвечает ему, как бёдра приподнимаются навстречу. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего - только они, только этот стол, только это безумие, в котором слились воедино и страсть, и нежность, и что-то ещё - то, что Соколова пока не решалась назвать вслух. «Я люблю тебя.» И когда наконец они стали одним целым, Юля запрокинула голову назад, её ногти впились в его плечи, а с губ сорвалось его имя — не просто констатация факта, а молитва, признание, обещание. И Костя знал — никакая еда на свете не сравнится с этим вкусом, с этим моментом, с этой женщиной. *** В мягкой постели было слишком хорошо. Слишком тепло, слишком безопасно, слишком далеко от всего, что обычно наполняло её жизнь тревогами и бесконечными делами. Белоснежное одеяло, легкое, как пух, укутывало её обнажённое тело, сохраняя тепло, исходящее от кожи, оставшееся после недавней близости. Рука Лисицына — тяжёлая, сильная, уверенная — лежала на её бедре. Она чувствовала себя защищённой. Как будто эта комната, эта постель, его объятия — всё это было невидимым куполом, за границами которого не существовало ни маньяков, ни расследований, ни бесконечных отчётов. Только тишина. Только покой. Его голова сонно покоилась на её груди, тёплое дыхание ласкало кожу между грудями. Она осторожно водила пальцами по его волосам — тёмным, слегка вьющимся, немного пахнущими шампунем и остатками парфюма. Кончики её пальцев запоминали каждую прядь, каждый завиток, будто пытаясь запечатлеть этот момент навсегда. В груди приятно потеплело. За окном, где-то далеко, гудели редкие машины — Москва никогда не засыпала по-настоящему. Но здесь, в этой комнате, время словно замедлилось. По редким звукам — отсутствию птиц за окном, глухому гулу ночного города — Юля понимала, что время уже давно перевалило за полночь. — Кость, мне нужно домой... — её голос прозвучал шёпотом, на грани между сном и реальностью. Она сама не была уверена, хочет ли уходить. Но привычка — страшная сила. Привычка к порядку, к дисциплине, к тому, что утро всегда начинается с собственной квартиры, собственной одежды, собственных правил. Спустя пару мгновений раздался тихий ответ. — Останься со мной. Его голос был низким, хрипловатым от сна, но в нём не было вопроса. Это было утверждение. Просьба. Приказ. — Но завтра на работу... — Я отвезу тебя.— он буркнул это, даже не меняя положения, будто вопрос был уже решён. Юля медленно открыла глаза, различая в полумраке очертания комнаты. Шторы были неплотно задёрнуты, и полоска лунного света падала на ковёр, выхватывая из темноты брошенную на спинку кресла одежду — его рубашку, её тёмные джинсы, кожаный ремень и одиноко свисающий на пол бюстгальтер. — Мне нужны чистые вещи... — настаивала она, хотя её тело уже не хотело двигаться. — Возьми мои. Он сказал это так просто, будто это было самым естественным решением в мире. Юля замолчала, затем окончательно проснулась и быстро моргнула, нахмурившись. — Лисицын. Это прозвучало как предупреждение, и Костя, очнувшись от сна, вздохнул. Он приподнялся, опираясь на локоть, и в полутьме его глаза блеснули — тёмно-лазурные, покрытые дымкой сна, но уже ясные. Он посмотрел на неё, на её сомнения, на её упрямство, и кивнул. — Завтра утром заедем к тебе. С этой фразой он рухнул на подушку, но теперь притянул её к себе, обвил руками и прижал так близко, что она почувствовала биение его сердца у себя в груди. Юля быстро соглашается, кивнув, и её ладонь легла на его плечо — сильное, мускулистое, покрытое едва заметными шрамами. «Интересно, от чего?» Она осторожно устроилась рядом, её голова нашла своё место в изгибе его шеи, дыхание синхронизировалось. Женские пальцы начали рисовать узоры на его груди — бессмысленные, ленивые, но такие интимные. Она чувствовала, как на её губах снова расплывается улыбка. Теперь всё действительно было хорошо. Чисто. Искренне. Без обманов, без сложностей, без масок. По-настоящему. А где-то на кухне, забытый на тумбочке, вибрировал её телефон.