Глава 2. Общая ноша

      Парализованная горем душа однажды неизбежно попытается выйти из своего вакуума. Ведь несмотря на полную оглушенность, где-то глубоко внутри все еще горит слабая искра надежды. Тогда возникает опасная иллюзия, что стоит тебе протянуть руку, как непременно найдется другая, что ухватится за нее в ответ, готовая разделить с тобой отчаяние.       Но что, если человек, к которому ты тянешься, не готов выходить из своего вакуума? Ты рискуешь остаться наедине с удвоенным отчаянием, а надежда превратится в упрек самой себе. И что делать дальше? Отступить?        Прежде чем сдаться, Гермиона предприняла еще одну попытку завести с Малфоем диалог, выловив его после окончания часов для посещения. В ней созрела почти утешительная теория. Может, он не ответил тогда лишь потому, что не хотел терять драгоценные минуты наедине с любимой? Гермиона могла его понять и цеплялась за эту мысль, пытаясь заглушить обиду, которая невольно все-таки слегка терзала изнутри.       Она намеренно вышла от Рона на несколько минут раньше. Сердце колотилось в каком-то бешеном ритме, а ладони стали чуть влажными. Двери палаты раскрылись, и в коридоре появился он. Гермиона сделала глубокий вдох и засучила рукава водолазки, встав в решительную позу. Малфой как всегда смотрел сквозь нее, словно в коридоре никого не было.       — Драко, — позвала она чуть громче, чем планировала.        Он лишь мельком повел головой и, не сбавляя шага, прошел мимо, погруженный в свои мысли. В груди Гермионы екнуло обидой и капелькой гнева. Она словно ребенок, получивший отказ на желанную сладость в магазине, поспешила за ним, преградив путь.        Малфой остановился. Попытался молча обойти ее сбоку, но она снова шагнула, блокируя его движение.       Он отступил, она повторила, опять встав перед ним. И только тогда его взгляд наконец сфокусировался на ней.        — Уйди с дороги, Грейнджер, — припомнил он прошлое приветствие голосом, лишенным всякой язвительности. Словно констатировал факт: ты сейчас же уйдешь.       Ее губы дрогнули, и вся натянутая, неестественная улыбка рассыпалась в прах. Уголки губ опустились вниз, выдав разочарование, которое она тщетно пыталась скрыть за решимостью. Плечи ссутулились под грузом унижения, а руки беспомощно опустились вдоль тела.        Малфой добился своего и прошел мимо. А Гермиона с чувством полного опустошения осталась одна.        Теперь она сидела за барной стойкой в маггловском ресторане. Перед ней стоял пустой стакан из-под второй маргариты, а пальцы механически крутили соломинку. Она совершенно не хотела возвращаться домой. Тишина в нем стояла настолько оглушительной, что сводила с ума.        Гарри был прав, ей не следовало лезть не в свое дело.        И как бы Гермионе не хотелось пристыдить Малфоя за откровенную грубость, зная обстоятельства, она не могла его обвинять и даже не могла по-настоящему злиться. Все ее отчаяние и обида были обращены на саму себя. Надеяться на то, что Малфой захочет говорить с ней изначально было наиглупейшей затеей. Она поднесла ко лбу холодное стекло стакана, пытаясь остудить жар стыда, пылающий на собственных щеках. Но это не помогало. Внутри все равно оставалась лишь одна гадкая мысль:        Какая же я идиотка.

***

      Прошло два месяца, они больше не пересекались. Гермиона приходила чуть позднее и уходила раньше, чем Малфой, чтобы не столкнуться с его безразличным взглядом.        Ее попытка поговорить с ним была чистейшим эгоизмом. Она попыталась посмотреть на ситуацию его глазами. Глазами человека, который методично, из года в год, приходил в больницу, принося голубые гортензии для любимой женщины. Он запер свое горе в четырех стенах палаты и больше ни с кем не готов был им делиться. В этом была своя необъятная сила, которой у Гермионы не было. Она так сильно хотела получить подтверждение, что не одна в своей пустоте, что готова была разрушить чужие защитные барьеры, не спросив, а хотят ли по ту сторону вообще выходить за их пределы? У него был сын ради которого, должно быть, Драко должен был вставать по утрам и учиться дышать заново, а она своим назойливым присутствием могла пошатнуть его процесс восстановления. Малфой выбрал одиночество, и Гермиона, в конце концов, приняла его выбор, даже если какая-то часть ее души отказывалась считать его правильным.       Сегодня она появилась в больнице еще позже, чем обычно. Рабочий день выдался чересчур насыщенным. Гермиона засиделась за отчетом, не заметив, как время безжалостно утекло, забирая у них с Роном и без того недолгое время. Когда она уже подходила к его палате, ее внимание привлекла необычная деталь — дверь в палату Астории была приоткрыта. Это было странно. Обычно Малфой всегда держал ее плотно закрытой, и, судя по полной тишине, доносившейся из-за стены, накладывал на нее заглушающие чары.        Гермиона на мгновение замерла, чувствуя, как в груди шевельнулось любопытство, но она быстро отогнала эти мысли. Что бы там ни происходило, это не ее дело.        Стараясь не придавать значения увиденному, она зашла в палату Рона. Комната, как всегда, была наполнена спертым, тяжелым и неподвижным воздухом. Целители, видимо, снова закрыли форточку, несмотря на ее просьбы оставлять ее приоткрытой. Она знала, что Рон всегда предпочитал прохладу духоте, но, похоже, мнение родных не особо волновало персонал больницы. С легким вздохом она подошла к окну и приоткрыла его, впуская внутрь свежий вечерний воздух.       По сложившемуся обычаю Гермиона взяла Рона за руку, присев в кресло рядом с больничной койкой, и начала рассказывать, как прошла ее неделя. Она говорила о работе и о том, как ее загрузили по полной программе. Ее голос звучал ровно, почти монотонно, но в нем все же чувствовалась теплота, которая теплилась у нее в сердце по отношению к нему. Гермиона знала, что он не услышит ее слов, не ответит, не улыбнется, но все же продолжала делиться. Этакий способ держаться за прошлое, которое с каждым месяцем безмолвия все больше казалось далеким и призрачным.       — Мне придется приходить реже, — призналась она, глядя на его неподвижное лицо. — Со следующего месяца мне назначили вечерние собрания именно по четвергам. Представляешь?       Может, это и к лучшему, — не осмелилась озвучить вслух промелькнувшую мысль.       Гермиона замолчала, чувствуя, как усталость навалилась на плечи. Последний год ее жизнь превратилась в бесконечный цикл: работа, библиотека, больница, работа, опять больница. День за днем, неделя за неделей она жила от визита к визиту. Словно застряла в каком-то извращенном подобии «дня сурка».        В горле застыл комок невысказанной боли. Гермиона поднялась и, поправив одеяло Рона, вышла из палаты. Она направилась к кулеру, чтобы налить себе воды, но даже прохладная жидкость не смогла полностью смыть горечь, скопившуюся внутри. Выбросив пластиковый стаканчик в мусорное ведро, она бросила взгляд на палату Астории. Дверь по-прежнему была приоткрыта. Назойливое любопытство не давало покоя. Она пыталась отогнать его, но что-то внутри не давало ей просто развернуться и уйти.       Подойдя к палате, Гермиона прислушалась — тишина. Сердце ее забилось чуть быстрее, но она все же приоткрыла дверь сильнее, заглянув внутрь. В комнате не было никого, кроме Астории Гринграсс или, может быть, Малфой. Гермиона не знала точно.       Астория была бледной, почти прозрачной, словно ее жизненная сила утекла вовсе. На тонких руках, лежащих поверх одеяла, проглядывались зеленые вены, ярко контрастируя с бледностью кожи. Ее черты, такие изящные и утонченные до проклятья, теперь выглядели изможденными. На контрасте с Асторией Рон выглядел значительно лучше после того, как его перевели в обычную палату.       Гермиона замерла на пороге, чувствуя, как в груди поднимается странная смесь жалости и тревоги. Она не была знакома с Асторией лично, но видеть кого-то в таком состоянии... тяжело. — Мерлин Милостивый, бедный Малфой, — подумала Грейнджер о нем, и ее взгляд привлекла ваза, в которой стояли уже начинающие увядать гортензии. Значит, он еще не приходил. Это было на него не похоже. Хоть негативные качества слизеринца бросались в глаза более явно, Гермиона знала, что ответственности и пунктуальности ему было не занимать. Если Малфой не приходил, значит что-то было не так. Она нерешительно простояла в палате еще несколько минут, размышляя, как ей быть. Ее не должно это волновать, но… волновало, черт возьми.        Привычное замкнутому сценарию постоянство нарушилось и неожиданно вселило в голову беспокойство. Гермиона решительно направилась к выходу, понимая, что не может оставить все как есть. В ближайшем цветочном магазине она купила свежие молочного цвета гортензии, — голубых не было в наличии, — и вернулась в палату. Аккуратно заменив увядшие цветы на новые, она поправила вазу и присела в кресло точь-в-точь такое же, как в комнате Рона.       — Привет, Астория, — зачем-то заговорила она, неловко похлопывая пальцами по своим бедрам, — Наверно ты не знаешь меня. Меня зовут Гермиона, я училась с твоим мужем на одном курсе. Вообще-то я понятия не имею какого черта здесь делаю, но раз Малфой делает это дважды в неделю, вероятно, в этом есть смысл.       Ее губы, лишенные жизненного румянца, были слегка приоткрыты, из-за чего Гермионе казалось, что Астория вот-вот проснется и заговорит, чтобы ответить. Но Астория молчала, как и Рон.       — Знаешь, Драко всегда казался мне редкостной сволочью, — улыбнувшись призналась она, — Но видя его отношение к тебе, я… больше не могу так думать.       — Что ты здесь делаешь, Грейнджер? — послышался голос, заставив Гермиону вздрогнуть.       — Я… — начала она, но слова застряли в горле. Гермиона не знала, как объяснить свое присутствие здесь. Вместо этого она встала с кресла и пальцем совершенно тупо указала на вазу с гортензиями. — Цветы начали увядать. Тебя долго не было, и я подумала, что ты не придешь.       — Меня задержали, — голос был резким, но в нем чувствовалась усталость, словно каждый звук давался ему с трудом. — Я всегда прихожу, вот уже четыре года подряд. Каждый…       — Вторник и четверг с восемнадцати до двадцати. Я знаю, — перебив, она договорила незаконченную фразу вместо него.        Малфой смотрел ей прямо в глаза. В воздухе повисло неловкое молчание.        — Как ты?                — Тебе следует уйти, — произнес он одновременно с ней.       — Я не хотела вмешиваться, — сказала она мягко, почти шепотом. — Но если тебе нужна помощь, я в соседней…       — Я хочу побыть со своей женой, — ответил он, и прошел мимо гриффиндорки, положив принесенные голубые гортензии и стаканчик с кофе на тумбу возле кровати. — Уходи, Грейнджер.       Гермиона вздохнула, бросив последний взгляд на фарфоровое лицо Астории, и вышла из палаты. В коридоре она остановилась, налив себе еще порцию прохладной воды. Ей не следовало лезть в его жизнь. Опять.

***

      Когда она собиралась идти домой, обнаружила принесенные собой белые гортензии в мусорке возле кулера. Гермиона замерла на мгновение, глядя на нежные лепестки, которые выглядели такими жалкими и ненужными среди оберток и пластиковых стаканчиков. Малфой мог бы выбросить их в мусорное ведро, стоящее в палате, но предпочел, чтобы Грейнджер видела, что он не нуждается в ее помощи.       Гермиона сжала губы, чувствуя, как тепло разочарования и обиды поднимается к щекам. Она не ожидала благодарности, но и такого явного пренебрежения тоже. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в голове зазвучал голос:        Ты знала, что он может так сделать. Это было совсем не ради него.        Нет, она не пожалеет о своем поступке. То был жест доброй воли для Астории, потому что так было правильно. И пусть она не сможет простить Драко его жестокости, но она все же ее понимает. 

***

      Когда Гермиона пришла в следующий вторник, Малфой уже, вероятно, был у жены. По крайней мере, плотно закрытая в палату дверь, подтолкнула ее сделать этот вывод. Гермиона зашла к Рону, и в глаза ей сразу бросилось, что форточка была приоткрыта. Она улыбнулась, наконец-то целители услышали ее просьбы. Привычно поставив свою сумку на кофейный столик, Гермиона уже собиралась присесть, как вдруг ее взгляд упал на еще один выбивающийся из привычной картины факт — на комоде, который стоял возле входной двери, стояла ваза, а в ней наипрекраснейший букет из оранжевых и малиновых гербер.        Она подошла ближе, рассматривая яркие лепестки. Они выглядели так жизнерадостно на фоне холодной атмосферы, витающей в воздухе больницы, что вызывали противоречивые чувства. Герберы напомнили ей о Роне — о его светлой улыбке, о его смехе, звук которого почти растворился в недрах памяти. Ее рука потянулась к цветам, и она осторожно вдохнула их аромат. Запах был слабым, едва уловимым, но он напомнил ей о тех временах, когда с ним все было в порядке. Гермиона перевела взгляд на его неподвижное лицо. Рон был здесь, прямо рядом с ней, но так… далеко. К векам подступили слезы, Гермиона хотела, чтобы он проснулся, увидел эти цветы и снова стал тем, кем был всегда — ее Роном.       Сквозь застывшую в глазах пелену взгляд уловил рядом с вазой маленький листок бумаги, сложенный пополам. Она взяла его, развернула и прочитала короткое:        Спасибо.       Спасибо за что? За то, что она заменила цветы его жене? За то, что не стала настаивать, не закатила сцену у мусорного ведра? За то, что приняла его правила и молча отступила? Или это было спасибо за то, что она увидела не его высокомерие и прошлые грехи, а преданность, которая заставляла его годами приходить сюда, к женщине, которая его давно не слышала?        Гермиона медленно опустилась в кресло, не выпуская из рук записку. Слезы, которые наворачивались на глаза от горя по Рону, теперь текли по другой причине. Она вдруг поняла, что больше не чувствует себя такой одинокой. Ей вовсе не нужен был его голос, его помощь или, упаси Мерлин, его дружба. Ей просто хотелось знать, что в этом здании, в эти же часы, существует кто-то, кто несет ту же ношу и понимает.       — Ты можешь себе представить, Рональд? — прошептала она, глядя на его невозмутимое лицо, но отчего-то не смогла поделиться с ним подробностями и произнести имя Малфоя.       В горле встал ком необъяснимого стыда перед будущим — или уже несостоявшимся? — мужем за тот смутный трепет, что вызвала в ней эта лаконичная записка чужого человека, а когда-то и вовсе врага.        Гермиона аккуратно сложила листок, спрятав его в кармане джинсов, и провела рукой по щекам, смахивая свидетельство своих слез.       Легкий ветерок заколыхал шторы, отвлекая на себя внимание, а герберы, словно новый лучик надежды, освещали комнату, напоминая, что даже в самом темном уголке таится проблеск света, который жаждет быть замеченным.