Глава 3. Десять из десяти

      Все они уже пережили силу первого потрясения, ужас стойкого отрицания, затем слезами смыли горечь принятия и, в конце концов, пришли сюда с блеском в глазах. Вчера изменений не было, но завтра обязательно будет, — говорит этот взгляд. Любимый человек обязательно очнется, наберется сил, его ласковый голос снова наполнит дом теплом, а сердце жизнью. Но когда твое время замирает, превращаясь в череду бесконечного ожидания, ты понимаешь, что надежда — это всего лишь добровольная пытка, которая никогда не заканчивается. Ты обрекаешь себя на страдания снова и снова, прожигая свою душу до дыр и молясь до изнеможения. И для чего?       У Драко все все стадии перемешались. Он был готов к трагедии, первый шок обошел его стороной, сразу перейдя к надежде, пропустив отрицание, гнев и тем более принятие. Черта с два он смирился бы со своей судьбой. Война, дом, в котором поселилось само зло, смерти на собственном обеденном столе, мучительный разлад между холодностью мыслей и протестом сердца. Все это он прошел еще мальчишкой. И вот, в награду за свои страдания он получил это? Разве после всего пережитого он не заслужил хотя бы долю простого человеческого счастья, как тот же Поттер?       Он. Просто. Хотел. Семейного тепла. А теперь новый особняк, который должен был положить начало совершенно другой счастливой жизни, стал лишь еще одним проклятым местом, отравленным воспоминаниями. Здесь он видел ее слезы. Здесь она родила ему сына и сделала свой последний самостоятельный вдох. Здесь закончился он сам. И теперь он вынужден изо дня в день наблюдать, как ее продолжение, ее личный выбор, растет и дышит, напоминая о том, что Драко потерял.        Надежда, что теплилась в его сердце с самого начала, как ее глаза закрылись в вечном сне, погасла. Да, он все еще писал письма в больницу каждое утро, уже заранее зная ответ целителей. Приходил в отведенные часы, держал ее безжизненную руку, поправлял волосы на подушке и приносил ее любимые цветы, запах которых она уже никогда не почувствует. Но он больше не говорил с ней. Не рассказывал о делах и не делился новостями, потому что в его мире их больше не существовало. Драко больше не верил в чудо. Просто смиренно, из последних сил, доживал свой обреченный век. Ему не нужен был тот, кто дышал бы тем же воздухом. Ему вообще никто не был нужен. Потому что любая попытка разделить боль напоминала, что он все еще жив. А он не чувствовал себя живым. Он умер вместе с последним ударом ее сердца, безвозвратно и окончательно.        Колокольчик звякнул над входной дверью, впуская вместе с Драко на порог порыв осеннего ветра.       — Добрый вечер, мистер Малфой! — послышался приветливый голос продавца.       — Здравствуйте, — ответил он коротко и глухо, снимая с пальцев кожаные перчатки.       — О, на этой неделе ваши гортензии особенно великолепны! — воодушевленно заговорил продавец, доставая заранее заготовленный букет из специального холодильника для цветов, — Вы только посмотрите какие сочные бутоны. Настоящий шедевр! Вашей супруге очень понравится!       — Они замечательные, — насколько то было возможно заинтересованно и благодарно заметил Драко, но получилось все равно слегка отстраненно.        — Рад, что вам нравится! Только подождите пару минут, сначала обслужу ту милую девушку, — он бросил взгляд куда-то вглубь магазина.        Драко лениво проследил за движением. Его взгляд скользнул по стеллажам, заставленным различными букетами, и уперся в знакомые карие глаза, выглядывающие из-за полки. Грейнджер стояла, сгорбившись над ярким букетом гербер, и всем своим видом напоминала человека, пытающегося стать невидимкой.       — Ну, привет, Грейнджер, — поздоровался он, сомкнув бледные губы.       — О, так вы знакомы! — удивился продавец.       — Что-то вроде того, — ответил Драко, отводя от нее взгляд.       Гермиона вздрогнула и медленно выпрямилась во весь свой небольшой рост, словно ее поймали на месте преступления. На ее голове был надет красный берет в тон к таким же неуместным, на взгляд Драко, ярким перчаткам. Она неловко подошла к прилавку, крепче сжимая свои оранжевые герберы, которые выделялись контрастом на фоне его изысканных голубых гортензий и мрачной фигуры, облаченной в черное пальто.       — Привет, — поздоровалась она.       — Мистер Малфой заходит к нам дважды в неделю за одним и тем же букетом, — рассказывал продавец, перевязывая ленточкой цветы Грейнджер. — Представляете как повезло его жене? Как вас, миссис?       — Мисс Грейнджер, — поправила она быстро.       — Что ж, мисс Грейнджер, с вас сорок три фунта стерлинга, — вручая букет, сказал продавец. — Надеюсь, вы также станете нашим частым гостем!        — Благодарю, — она натянуто улыбнулась, сунула сдачу в карман пальто и резко развернулась к выходу, с намерением исчезнуть как можно скорее, только бы не встречаться с его тяжелым взглядом.       И именно в этот момент, отчего-то, возможно, от скуки, Драко захотелось продлить эту ее неловкость.        — Подождешь? — неожиданно даже для самого себя спросил он.        Гермиона замерла на полпути к двери, и даже сквозь слои одежды Драко отметил, как ее спина напряглась. Она медленно обернулась, и в ее глазах читалось чистейшее недоумение. Но вопреки своей настоящей реакции, она молча кивнула.        Продавец, все так же безмятежно улыбаясь, закончил заворачивать гортензии в матовую пергаментную бумагу, аккуратно перевязал шелковой лентой и протянул букет Драко. Тот молча взял его и расплатился, не глядя.       Они вдвоем вышли из магазина под тот же звон колокольчика и молча зашагали по тротуару. Прохладный осенний воздух обжигал щеки, пока их шаги каким-то невообразимым образом попали в один ритм. Гермиона периодически украдкой бросала на него взгляды. Казалось, она собиралась с духом, чтобы нарушить это гнетущее молчание, но затем снова опускала голову и сосредоточенно смотрела под ноги, сжимая в руках герберы. И слава Мерлину, ведь Драко не собирался с ней разговаривать. Ее присутствие было для него таким же незначительным, как гул улиц и шелест листвы под ногами.       Они дошли так до того самого коридора, где судьба-злодейка вновь столкнула их спустя столько лет. Драко остановился, повернувшись к Гермионе. Ее щеки порозовели то ли от ветра, то ли от неловкости, что она испытывала, но на губах образовалась благодарная улыбка, глядя на которую ему захотелось закатить глаза.        — Мне сюда, — сказала она, слегка кивнув в сторону двери, где, как Драко прекрасно знал, лежал Уизли.       Драко медленно поднял пристальный взгляд от ее глупой улыбки к глазам, слегка нахмурив брови.        — Неужели? — произнес он, позволив своему голосу наполниться легкой язвительностью.       Гермиона решила не показывать, что ему удалось ее задеть. Но от Драко не ускользнуло, что хоть улыбка и не сошла с ее лица, явно стала чуть более напряженной. Он уже собирался развернуться, чтобы продолжить свой путь к палате Астории, когда Гермиона неожиданно остановила его:       — Малфой! — ее голос прозвучал так звонко во всей этой больничной тишине, к которой он привык. — Я хотела сказать спасибо. То, что ты сделал очень важно и ценно для меня… И Рона.       — Ты слишком много придаешь значения обычным вещам, Грейнджер, — ответил он абсолютно бесстрастно, но в словах висела невысказанная насмешка. Его забавляла ее попытка сохранить достоинство и благодарность, будто он оказал ей великую услугу своим букетом и молчаливым сопровождением. — Иногда цветы — это просто цветы, — добавил он, закончив свою мысль.        — Все равно спасибо, — настояла она. — Теперь по моей шкале засранцев ты девять из десяти.       Уголок его губ непроизвольно дрогнул, скривившись во внезапной полуулыбке. Какой нелепый, абсолютно грейнджеровский комментарий.        — Постараюсь больше не делать никаких добрых дел в ближайшее время. Не хочу портить твою статистику.       Он не стал ждать ответа, развернулся и зашагал прочь по коридору, ощущая на спине ее взгляд. Девять из десяти, — хмыкнул он себе под нос, пока не добрался до своей двери. Образ Грейнджер с ее абсурдным красным беретом, жизнерадостными герберами и глупой улыбкой вытеснился, сменяясь привычной тяжестью в груди.        Драко толкнул дверь, и все постороннее вновь осталось за пределами палаты, где не было места никакой оценке, кроме десяти из десяти. Идеально и стопроцентно проебанная жизнь.         

***

      Золотистые всегда уложенные локоны небрежно разметались по подушке. Часть из них, прилипшая к вискам, все еще была покрыта каплями пота. Опущенные веки, едва вздымающаяся от нечастого дыхания грудь, и слегка подрагивающая голова, будто она видела во сне кошмар. Бледная, как сама смерть, но все еще живая. Все еще рядом. Он вспоминал, как подпрыгивали ее локоны в такт танцу в их первую после школы встречу, внезапно превратившуюся в незапланированное свидание, когда они сбежали со свадьбы ее сестры, до самого рассвета проведя время вместе. Тогда ее персиковая кожа не была потухшей, а глаза фисташкового цвета ярко светились белесыми вкраплениями, что с каждым днем на протяжении того года лишь гасли.       Потрескавшиеся сухие губы приоткрылись, и она прошептала его имя, дернувшись особенно резко. Драко мгновенно подскочил с кресла и подошел к ней, прикладывая ледяную ладонь к горящей щеке. Его измученная жена сильнее прильнула навстречу прикосновению, вдохнув гораздо глубже, чем позволяло ее состояние. Словно его родные руки были умиротворяющим бальзамом. Словно он смог вдохнуть в нее жизнь и подарить необходимую дозу морфина, отдаляющую боль на второй план.       Драко наклонился, оставив полный любви поцелуй на промокшем лбу. Ее кожа пропиталась запахом рябинового отвара, от которого к его горлу всегда подступал тяжелый комок. Колдомедики литрами вливали в нее зелье, в попытке поднять силы или хотя бы прекратить их стремительный упадок. Получалось паршиво. Драко буквально ощущал его привкус на своих губах. За прошедший год он успел возненавидеть этот особый присущий лечебнице душок. Они вдвоем провели здесь слишком много дней, чтобы он не смог стать чем-то привычным, хоть и до тошноты невыносимым.         Беременность была долгожданной и запланированной, но далась им тяжело. Если беспросветную тьму последних двух лет можно так назвать. Все началось с года в веренице ее слез. Подбор благоприятного для зачатия дня, три недели счастливого ожидания, крупица надежды, витающая во время предвкушения появления белого свечения над животом. Месяц, два, три, полгода. Ее бурные рыдания по ночам и его разрывающееся от беспомощности сердце. Бесконечные отвары против бесплодия, строгое соблюдение режима питания и сна, и даже отчаянный поход к провидице, деятельность которых он считал настоящим шарлатанством.       Когда они совсем потеряли надежду, едва заметный белый комочек наконец проявился. Драко упал перед женой на колени, обхватывая свешенные с кровати ноги и впервые выпустив скопившиеся эмоции, навзрыд зарыдал. Целовал любимые коленки, не переставая благодарить ее за целеустремленность. Однако на первом же приеме у колдомедика их предупредили, что риски были огромными — вплоть до летального исхода. Тогда Драко стал умолять Асторию избавиться от плода, пока была возможность. Он уверял, что они будут счастливы вдвоем, что ей совсем не обязательно идти на это только ради продолжения рода, но Астория была непреклонна.       Вместо того, чтобы набирать вес, ее тело болезненно увядало, а черные пятна под глазами стали постоянными спутниками, забирая с ее лица цвет. Она много спала. Так много и мирно, что Драко постоянно подносил палец к ее носу, проверяя дыхание. Астория мечтательно улыбалась, поглаживая свой тогда еще плоский живот, пока он терялся в днях.        На втором триместре их поставили перед выбором: либо мать, либо ребенок. Когда они в один голос дали разные ответы, Драко не сдержался. Вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что расставленные по полкам колбы встрепенулись.       Придя домой в одиночестве, Астория не успела стянуть с себя пальто, как он появился в проеме входа в гостиную. Его глаза были красными, застеленными влажной пеленой. А кулаки покрыты подпекшейся кровью.        — Как я смогу полюбить того, кто отнял тебя у меня? — в нем говорило отчаяние. Он отвел взгляд, полный боли и необузданного гнева, увидев в ее глазах сожаление.       — Ты должен, — ответила она, обняв мужа, и через его плечо взглянула на то, что осталось от их гостиной.       На третьем триместре ее организм напрочь начал отвергать пищу. Единственное, что она могла есть без последующих рвотных позывов — кислющие зеленые яблоки. Астория всегда шутила, что этот ребенок, должно быть, полная копия Драко, а он ненавидел эту мысль. Ведь это он виноват в ее состоянии. Это он, Драко, если что-то случится, будет виновен в ее смерти просто потому, что не смог противостоять ее упорству. Как он сможет смотреть на того, кто выглядит и ведет себя в точности, как он сам?        Ожидание смерти вошло в жизнь Драко, как данность. Она поселилась в их доме, нависая над телом угасающей жены. Он месяцами наблюдал, как беременность поэтапно убивала Асторию. Но то, как она улыбалась, поглаживая округлившийся живот, с какой теплотой касалась пробивающихся сквозь кожу активных ножек, не давало ему зачахнуть окончательно. Сумасшедшая. Он любил ее в эти моменты настолько же сильно, насколько презирал ее выбор.       Скорпиус Малфой появился на свет в самую холодную и мрачную январскую ночь, оставив Асторию в полном изнеможении. Драко не отходил от ее постели ни на шаг, проведя у ее подножья целые сутки, пока девушка медленно приходила в себя после родов. Комната была тихой, только тиканье старых часов нарушало безмолвие. За окном медленно падал снег, окутывая мир белым покрывалом. Измученный усталостью, Драко задремал прямо в кресле рядом с ней. А когда он пробудился, Астория, едва касаясь простыни, выводила нежные узоры рядом с крошечным тельцем, страшась нарушить невинный сон сына даже легчайшим прикосновением.       — Он такой красивый, — прошептала она, завороженно наблюдая за тем, как маленький сжатый кулачок дернулся во сне.       — Как и ты, — ответил Драко, и Астория подарила мужу прищуренный взгляд неверия, ведь уже проглядывалось, что Скорпиус был полной копией отца, не считая ее фисташковых глаз.       — Я что, мертва? — с улыбкой выдала она, заставив Драко ужаснуться.       — Не говори глупости, родная, — одна лишь мысль о том, что Астория могла не проснуться вызывала озноб по всему его телу.       — Тогда почему я так счастлива, меня не тошнит, и я даже, кажется, не прочь перекусить?        Она сладко потянулась, обнажив сухожилия, тянущиеся к пальцам на ногах, и Драко поддался странному порыву поцеловать ее лодыжку.       — Что ты делаешь? — хихикнула она, слегка сдвинув ноги от щекочущих прикосновений его губ.       — Люблю тебя больше жизни, — признался он. — Вас обоих, — исправился.       — Я тоже люблю тебя, Драко, — Астория приподнялась, прикоснувшись к его щеке, и он прикрыл глаза, наслаждаясь ее лаской.       — Папа! — вдруг проговорил новорожденный.       Картинка помутнела, но детский голос, такой ясный и звонкий, продолжал звучать в его ушах.       — Папа, вставай!       Резкий толчок окончательно развеял дрему, вырвав Драко из объятий теплого, уютного сна, где все было в порядке. Его сердце бешено колотилось, а в глазах еще стоял образ уставшей, но восстанавливающейся жены. Ее улыбка, ее прищуренный взгляд, ее смех, который он слышал так отчетливо, будто она действительно была рядом. Но когда он полностью открыл глаза, лишь свет из окна падал теплыми полосами на пустую сторону кровати, которая до сих пор предназначалась для нее.        — Тебе снился плохой сон? — спросил четырехлетний Скорпиус.       Драко медленно сел на кровати, его тело все еще дрожало от остатков сна. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть с себя увиденное невозможное. Скорпиус стоял прямо на подушке, а его маленькая ручка лежала на отцовском плече. Глаза, такие же фисташковые, как у матери, смотрели на него с легким беспокойством. Драко отвел взгляд от сына, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он хотел сказать, что все в порядке, что сон был вовсе не плохим, но слова застряли где-то поперек горла, протестуя. Ничего не было в порядке. Вместо этого он мягко притянул сына к себе, обняв его так крепко, как будто боялся, что мальчик исчезнет, как и его мать.       — Мне снилась мама, — признался он, зарываясь носом в его светлую макушку, пахнущую сладким детским шампунем.       Маленькое тело Скорпиуса напряглось в объятиях отца. Он знал, что мама уехала на неопределенное время. Знал это с тех пор, как начал понимать слова. Но он также знал, что папа очень грустит, когда думает о ней. И еще он знал, что должен быть сильным для папы, который тоже постоянно куда-то уезжает от рассвета, порой даже не успевая с ним позавтракать, до самого заката.       — А мама красивая?       Драко прикрыл веки, вспоминая жену до болезни.       — Да, — прошептал он. — Она самая красивая и добрая. И… — его голос дрогнул, и он прижал сына еще сильнее. — Она любит тебя больше всех на свете, как и я. Ты уже будил бабушку?       — Еще нет, — ответил Скорпиус, пальцами выкручивая края своей пижамной футболки. — А ты сегодня будешь дома?       — Папе нужно работать, — нагло соврал он уже заученной фразой. Оправдание для семьи, для друзей и для самого себя. — Иди разбуди бабушку, она сделает тебе завтрак.        — Пап, — с нотками детской обиды в голосе начал Скорпиус. — Если мама меня любит, почему она так долго не возвращается?        Вопрос повис в воздухе. Он сидел на постели в комнате, отравленной памятью о ней и времени, когда все было хорошо. На него смотрел мальчик с ее пронзительными зелеными глазами, требуя ответов, которых у него не было. Драко знал, что чем старше будет Скорпиус, тем больше будет вопросов. Но… Не готов был столкнуться с ними так рано.        — Она, — он сглотнул, пытаясь протолкнуть слова сквозь внезапно пересохшее горло. — Она пока не может, Скорпиус.        — Почему? Она потерялась? — задал он вполне резонный вопрос.       Драко отстранил от себя сына и медленно покачал головой. Мерлин, он не знал как заставить себя смотреть на сына дольше, чем пару секунд, а сейчас ему нужно было объяснить четырехлетнему ребенку что такое проклятие, вечный сон или как это называют магглы — кома.        — Она спит, — выдавил он и, почувствовав, как Скорпиус сместился, чтобы посмотреть ему в лицо, инстинктивно отвел взгляд, делая вид, что поправляет подушку. — Спит так крепко, что мы не можем ее разбудить.        — Папа! — воскликнул он с таким внезапным воодушевлением, что у Драко свело желудок. — Бабушка читала мне сказку, где принцесса тоже крепко спала! Ее поцеловал принц и она проснулась! А ты пробовал целовать маму?        Я бы отдал все золото мира за еще один ее вдох. Да что там, я бы отдал за него свою жизнь.        Драко и отдал. Миллионы галлеонов, лучшие целители, знахари, даже чертовы маггловские врачи. Но, увы, Астория не была спящей красавицей в замке, заросшим розами. Горький привкус рябинового отвара, застывшего на ее погаснувшей коже, всплыл в воспоминаниях так ярко, что у него закололо губы. Целовал и холодный лоб, и тонкие посиневшие пальцы, шептал ее имя до хрипоты и молился ночами до боли в коленях. Ничего не работало.       — Ее сон очень-очень сильный, Скорпиус. — Драко откинул одеяло и встал с постели, понимая, что больше не может сидеть на месте. — Ей не поможет мой поцелуй.       — Тогда давай я ее поцелую? — все еще с блеском надежды в голосе предложил Скорпиус. — Бабушка сказала, что поцелуй настоящей, самой-самой сильной любви может победить любое проклятье! Может быть твоей любви чуть-чуть недостаточно? — его голос стал чуть-чуть неувереннее. — Хоть я никогда и не видел маму, я ее очень люблю! Сильнее всех на свете! — он тоже свесил с кровати ноги, но не спешил спускаться, а стал игриво болтать ими в воздухе.        Черт, черт, черт.        Почему до сих пор не проснулась Нарцисса? Где прохлаждаются гребанные домовики, которые должны были следить за Скорпиусом в ее отсутствие? Драко ощущал себя так, словно его загнали в угол. Эта наивная душительная вера была хуже любого сочувствующего взгляда.        — Скорпиус, достаточно. — Сказал Драко со сталью в голосе. Потому что еще миг, еще хоть один миг наедине с сыном, и он сломается. Он подошел к окну, отворачиваясь от него. — Сказки это все неправда, в реальности так не бывает, поцелуй не может снять проклятие. Это все глупые выдумки для детей, тебе ясно?        Чем дальше он говорил, тем больше чувствовал в своем тоне отчаянную злость, так и рвущуюся наружу.  Драко не видел, потому что намеренно не смотрел, но слышал, как Скорпиус тихо всхлипнул, когда его вера в светлое жестоко разбилась о реальность.        — Теперь пойди и разбуди бабушку. Мне нужно собираться на работу, — он зажмурил глаза, понимая, что не справляется с эмоциями. — Скажи ей, что мы ждем ее на завтрак.       Нужно было остаться одному. Срочно.       — А ты? — вытирая кулачком слезы, спросил сын.       — Я спущусь через пятнадцать минут, — пообещал Драко, облизнув пересохшие губы.        Скорпиус неуклюже сполз с кровати и молча кивнул. Его плечики ссутулились и он медленно побрел к двери, не оборачиваясь на папу. Они оба понимали, что это была ложь.        Драко дождался, когда дверь закрылась и рухнул обратно на кровать, чувствуя чудовищную усталость. Ему нечего было дать сыну, кроме необъятной пустоты, которая уже давно уничтожила его, забрав привкус жизни. В ушах все еще стоял его детский голосок и тихий разочарованный всхлип, которые били по обнаженным нервам. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как по венам закипает стыд и ненависть к самому себе.        — Тинки! — почти проревел он, ощущая, как под кожей пульсируют налитые кровью вены, пуская по рукам тремор.       В комнате послышался хлопок, и перед изножьем кровати, опустив голову в пол, возникла домовиха.        — Слушаю, господин Драко, — проскрипела она, и ее тонкий голосок дрожал так же, как его пальцы.       — Где. Ты. Была? — Драко не повышал голос, но ледяной ярости в его тоне было достаточно. — Где были остальные?! Почему мой сын свободно бродит по поместью без присмотра?!        — Простите, господин, тысячу раз простите! — Тинки залепетала, судорожно заламывая свои тонкие пальцы. Глаза ее тут же наполнились слезами. — Тинки пыталась отговорить маленького господина, но он так упрашивал… Так хотел разбудить папу… Тинки не посмела ослушаться. Но Тинки стояла за дверью на случай, если что-то пойдет не так, чтобы явиться по первому зову!       — Больше. Никогда. — Прошипел он, четко выделяя каждый слог. — Ты слышишь меня? Никогда не пускать его ко мне без разрешения. Занимайте, отвлекайте, что угодно и как угодно. Но оградите его от…  — Он замялся на полуслове, почти произнеся: меня.  — этого… Все понятно?        — Да, господин! Разумеется, господин! — она затрясла головой так судорожно, что казалось, та вот-вот оторвется. — Тинки все поняла!        — А теперь исчезни!       И когда воздух снова сомкнулся, поглотив домовиху, Драко закрыл глаза.       Лучше бы все было наоборот. Лучше бы это он лежал безжизненным телом в той палате, а она была здесь. Астория бы не сломалась, точно справилась. Стиснула зубы, подхватила Скорпиуса и пошла бы дальше, вперед. Сквозь шипящую рану смотрела бы на его сходство с отцом и гордилась, что от Драко осталось не только горе, но и наследие. Астория бы дала Скорпиусу ту любовь и заботу, в которой он нуждался. А он… А Драко не мог. Что сейчас обуза, что в вечном сне, он приносил лишь боль и ничего не мог с собой поделать.        Драко потянул руку, тяжелую, словно набитую цементом, и пальцами нащупал знакомую резьбу. Он прошептал заклинание, и непроницаемые шторы замкнулись, а комната закрылась на замок, который не пропустит к нему ни одну душу без его желания. Драко Малфой не ходил на работу. Драко Малфой вообще никуда не ходил, изредка выбираясь в бар. Он существовал в четырех стенах своей спальни, запертый от жизни вокруг, как и его жена. Только Драко стал заложником не собственного тела, а собственной вины. Он мог встать в любой момент и пойти куда душе угодно, но… Душа была парализована, не оставляя ни одной лазейки для побега. Мысли и воспоминания вытягивали из него все тепло и надежду лучше всякого дементора.        Он накрылся одеялом с головой и отдался новому дню, который ничем не отличался от вчерашнего.