Глава 4. Трещина

      Когда твой мир итак сыпется на части, ты начинаешь цепляться за постоянство. Четкий распорядок дня и особые ритуалы помогают создать иллюзию контроля. Даже незначительный сбой в этом порядке подобен катастрофе, ставя под угрозу все остальное. Но что, если этот сбой плавно встает в список ко всему остальному, как нечто постоянное? А потом, все еще будучи неустойчивым, но уже привычным, внезапно дает трещину…       — Тебя не было в прошлый четверг.        Драко не собирался говорить с ней. И уж тем более не собирался вкладывать в свой голос нотку претензии, но, кажется, получилось паршиво. Он не видел ее лица, потому что шел, уставившись прямо перед собой, но физически ощутил возникшую паузу. Его вопрос повис между ними неприличной обнаженностью, застав Грейнджер врасплох. Но спустя мгновение, сбросив с себя смущение, она ответила с явной тенью усмешки в голосе:       — Следишь за мной, Малфой?       Самоуверенно, Грейнджер.        Когда Гермиона во второй раз появилась на пороге цветочного, Драко почувствовал, как внутри закипает негодование. Эти визиты за гортензиями были чем-то сугубо личным, почти священным, что помогало хоть как-то держаться на плаву, не привязывая камень к шее. А она внезапно и бесцеремонно ворвалась в его привычное течение жизни, принеся с собой необузданную любовь к алому цвету, пылавшему вульгарной яркостью среди приглушенных тонов его существования, и неистребимую веру в чудо грядущего дня. Хоть они и не разговаривали, помимо боли Драко видел в ее глазах признание, что они тонут в одной лодке. Но Грейнджер ошибалась, Драко уже давно был за бортом. Чего бы она ни ждала, он не мог ей этого дать. Драко никогда не был Святым Поттером и раньше, а сейчас в нем не осталось ничего человеческого, чем можно было бы поделиться. Мертвец живому не помощник.       Это было в новинку и совершенно не укладывалось в голове, но за шесть молчаливых прогулок от лавки до больничных палат ее навязанное перманентное присутствие перестало досаждать. Теперь уголок его губ уже не кривился от раздражения, видя ее на пороге цветочного, а затем слыша ритмичный стук ее каблуков совсем рядом. Даже это алое пятно, постоянно мелькающее на периферии зрения, перестало привлекать внимание своей яркостью. Грейнджер не пыталась разорвать тишину между ними пустыми словами. Она просто шла рядом, занимая свое определенное место в пространстве, которое никогда не предназначалось для нее. И Драко почти необъяснимым образом адаптировался.       Но в один из четвергов Гермиона не появилась в цветочном. Драко не стал придавать этому значения, в конце концов, ему все еще была абсолютна равнодушна Грейнджер и ее судьба. Ее отсутствие было просто пустым местом там, где должно было быть алое пятно. Драко мимолетно подумал, что она, возможно, уже была в больнице. Привычно взял заготовленный заранее букет и направился в сторону Мунго. Проходя мимо палаты Уизли, он ненамеренно заметил, что на этот раз среди пришедших голосов ее не было. В следующий вторник они вновь молча шли рука об руку, как ни в чем не бывало. Однако в четверг она снова не появилась, а затем и в следующий…       Во второй раз без Грейнджер Драко делал все то же, что и всегда. Зайти в цветочный, десять минут пешком до больницы, подняться на третий этаж и пройти по коридору мимо других палат. Но неизменный, устойчивый маршрут показался ему слишком долгим, словно исказился, став каким-то другим и неестественным. В нем не было всего лишь приветствия одним кивком головы на пороге цветочного и мерного стука каблуков, поспевающих за его широким шагом.        К третьему четвергу ощущение беспокойства прочно поселилось внутри и тело начало действовать наперекор собственной воле. Драко словил себя на том, что несколько раз, стоя у прилавка цветочного, взгляд самопроизвольно скользил к дверям, ожидая знакомый звон колокольчика. Впервые за четыре года он не двинулся сразу в путь, а вместо этого сделал медленный круг по крошечному магазинчику, давая Грейнджер фору на опоздание. Заставляя себя увлеченно всматриваться в различные букеты, Драко вслушивался в каждый звук с улицы, но звонок колокольчика так и не раздавался, а время, отведенное на визит к жене, неумолимо утекало, и с каждой потерянной минутой в шатком мире его распорядка возникала новая, более глубокая трещина.       Драко вовсе не думал о Грейнджер. Он думал о сбое, что она принесла в его ритм существования. Она возвращалась каждый вторник и вела себя так, словно ничего не изменилось. Но Драко не испытывал облегчения, встречая ее, ведь трещина по-прежнему оставалась на своем месте и разрасталась по мере приближения четверга, в котором больше не было Грейнджер. Его перестала спасать отточенная годами последовательность действий, ведь все это окрашивалось оглушительной тишиной, которая из утешительной вдруг стала гнетущей. И это было невыносимо.       Брови Драко сошлись к переносице, но он заставил себя ответить с естественной долей безразличия.       — Не будь драматичной, Грейнджер. Полчище Уизли обычно не утруждаются нанесением заглушающих чар. Сложно не заметить, что тебя среди них не было.       Гермиона вглядывалась в его лицо с таким выражением, будто пыталась разгадать загадку, пока он продолжал смотреть прямо куда-то за прилавок. Кажется, она собиралась что-то ответить, но продавец отвлек ее, протянув упакованный букет.       Они вышли и направились по постоянному пути. Первые пару минут были поглощены более плотной, чем обычно, тишиной. Драко чувствовал присутствие Грейнджер с обостренной, даже болезненной четкостью, словно между ними возникла какая-то невидимая связь, совершенно нелепая, ненужная и до хруста в костяшках раздражающая. Он инстинктивно ускорил шаг, пытаясь убежать то ли от нее, то ли от своих мыслей. Но почти сразу же ее навязчивая фигура вновь подстроилась под его ритм.        — Я больше не смогу приходить по четвергам, — Гермиона вдруг нарушила их безмолвное соглашение о тишине. Затем последовала крошечная пауза, словно она ждала, что он поинтересуется о причине, но Драко молчал. Поэтому Грейнджер зачем-то продолжила: — Кингсли назначил вечерние собрания.       Драко не отреагировал, по крайней мере внешне. Внутренне же он задумался, что если бы кто-нибудь посмел отнять у него время, предназначенное для посещения Астории, он бы, не задумываясь, уничтожил этого ублюдка. Метафорически, разумеется. Драко не стал бы пачкать руки, а придумал способ, как разрушить его карьеру или репутацию и по-тихому устранить мешающий элемент. Благо, никто не мог встать на пути у Драко. Даже на пути к самоуничтожению. Этот путь он выбрал сам, и на нем не было внешних врагов, которых нужно было бы сокрушать. Битва происходила внутри, и он проигрывал ее с треском, день за днем, даже не пытаясь контратаковать.        Что ж, теперь ситуация была ясна.       Он так застрял в своих мыслях, что упустил момент, когда стук каблуков по правую руку прекратился. Мерлин свидетель, Драко не хотел выяснять причину ее отсутствия, но все-таки заставил себя оглянуться назад. Грейнджер в унизительно неловкой позе, подмышкой сжимая букет из герберов и сумку, безрезультатно пыталась высвободить каблук, намертво застрявший в щели водосточной решетки.        Появление ее в его жизни всегда будет сопровождаться проблемами?       Драко еще несколько секунд наблюдал, как она, нервно сжимая губы и едва сдерживаясь от ругательств, беспомощно крутила ногой, пытаясь выпутаться. Смотря на ее лицо, залитое стыдливым румянцем, ему очень хотелось фыркнуть и пойти дальше, но вопреки своим желаниям, с громким вздохом, полным преувеличенного страдания, Драко направился к ней.        Он остановился в шаге от нее, и Грейнджер, запрокинув голову и откинув с лица непослушные кудри, встретилась с его оценивающим взглядом.        — Не смотри на меня так, — попросила она, явно взвинченным тоном.  — Я не планировала устраивать для тебя это представление.       — Когда ты не можешь с чем-то справиться, в таких ситуациях обычно принято просить о помощи, Грейнджер, — парировал он, не меняя выражения лица.        — Хочешь сказать, что ты бы помог? — она резко выпрямилась и раздраженно скрестила руки на груди.        Это было мгновенное, импульсивное движение, полное вызова, которое стало ошибкой. Букет гербер и кожаная сумка, зажатые подмышкой, выскользнули из ослабевшей хватки, с мокрым шлепком угодив прямо в грязную лужу у ее ног.       Драко неторопливо перевел взгляд с лужи к ее лицу. Эти загнанные глаза, полные ярости, досады и стыда, стоили того, чтобы вернуться.       — По-твоему я подошел, чтобы с тобой поболтать? — он снова мельком глянул на замызганные грязью герберы и сумку в луже. — Если ты в состоянии справиться сама, то тогда я не буду тратить на тебя свое время.        — Постой, — выдохнула она почти обреченно.        — Рад, что ты здраво оцениваешь свою самостоятельность, — произнес он с подчеркнутой учтивостью, растаптывая остатки достоинства Грейнджер.        — Очень смешно, Малфой. — Гермиона язвительно улыбнулась, прищурившись. — Постоим здесь еще полчаса? У нас же так много времени.       Драко задержал взгляд на ее глазах и, не удостоив ее ответом, опустился на одно колено. Он изучающе осмотрел решетку и застрявший в ней тонкий каблук, а затем его пальцы уверенно обхватили ее лодыжку. Не ожидавшая прикосновения, Грейнджер инстинктивно дернулась и пошатнулась, едва не упав назад себя.       — Прекрати дергаться, — скомандовал он, и прежде чем Грейнджер начала пререкаться, продолжил: — Обопрись о мое плечо и встань на свободную ногу.       Гермиона явно замялась, но, стиснув зубы, выполнила сказанное. Драко ощутил, как ее пальцы сначала лишь легким, нерешительным прикосновением коснулись его плеча, а затем вцепились в ткань пальто с вынужденной решимостью, найдя в нем точку опоры. Она высвободила лодыжку из застрявшей туфли, и Драко несколькими выкручивающими движениями освободил каблук. Но вместо того, чтобы вернуть ей обувь, он выпрямился во весь рост, держа изящную туфлю в руке, словно некий трофей. Грейнджер неловко подпрыгнула на одной ноге, потеряв равновесие из-за его движения.       — Малфой, это не смешно. Верни!       Он лишь поднял бровь, медленно поворачивая туфлю в руке, будто оценивая ее на дороговизну.       — Может, выберешь более подходящую обувь для следующего раза?       — В следующий раз предпочту пройтись до больницы одна, — выпалила она, залпом выплеснув всю накопившуюся досаду.       Видимо его сдержанность дала сбой, потому что Грейнджер тут же изменилась в лице, осознав вес своих слов. Словно нечаянно наступила каблуком на его доверие и услышала характерный треск.        — Как пожелаешь, Грейнджер, — произнес он бесстрастно и наклонился, поставив туфлю на асфальт перед ее босой ногой.       Гермиона тут же скользнула в нее обратно, наконец чувствуя себя уверенно на двух ногах, но внутри разливалось странное чувство стыда за свои слова. Словно она только что порвала ту тонкую нить, что все эти недели удерживала их в молчаливом перемирии.       Драко развернулся и снова один зашагал по направлению к больнице, но теперь его шаг был чуть медленнее. Отдаленный звук ее каблуков преследовал где-то позади. Он прислушивался к нему и понимал, что трещина в его мире пошла не только по четвергам, а где-то гораздо глубже и значительнее.

***

      Драко не вернулся домой после визита к Астории. На душе было так противно и беспокойно, что он отправился сразу в бар, желая залить зияющую дыру. Но алкоголь не притупил остроту углов новой трещины, лишь слегка размыл ее, окутав горечью осознания, что мнимый контроль всего лишь такой же жестокий самообман, как и надежда.       Сегодня он напился до состояния нестояния, когда мысли превращаются в кашу, но все равно не смог вычеркнуть из головы ее голос, полный обиды:        В следующий раз предпочту пройтись до больницы одна.       И к черту! Вообще-то это он, Драко, все это время желал поставить точку там, где не должно было быть никакого предложения. Это она была незначительным сбоем его системы, которую нужно было выжечь как только он появился, а не пытаться адаптировать под свой ритм, позволяя ей стать частью своего ритуала.        Камин буквально выплюнул его на черный мрамор полумертвой тушей. Драко не упал, а рухнул, и теперь лежал, вжавшись щекой в ледяной камень, и понимал с протрезвляющей ясностью, что не Грейнджер пошатнула его хрупкий мир. А он сам развалил его, просто позволив ей в него войти.       Сознание плыло, но знакомый аромат дорогого цветочного парфюма врезался в обоняние, оповещая о том, что он не один в своей спальне. Сдавленно простонав, Драко с трудом перевернулся и, заставив мутный взгляд сфокусироваться, увидел мать. Нарцисса сидела в кресле напротив камина, держа в руках книгу, но ее взгляд был устремлен не на страницы, а прямо на него, распластанного по полу, как грязная тряпка.       — Мам, — бессвязно и хрипло проговорил он. — А я тебя не ждал.       Она медленно закрыла книгу, положив ее на колени, и вновь устремила на него пронзительный взгляд. Будь Драко в состоянии что-либо понимать, он разглядел бы в ее глазах, застывшую боль вперемешку с горьким разочарованием. Наследник древнего рода Малфоев, валяющийся в собственной спальне, как последний пропойца с дешевого трактира. Пусть и в дорогом пальто, окутанный шлейфом парфюма, все же смешанного с перегаром и табаком. Просто чудесно.       Нарцисса долго и методично вытравливала из себя жалость, жившую в материнском сердце. Она понимала его отчаяние и давала ему время на заживление ран. Но шли дни, месяцы, а затем и годы. Драко ковырял свои раны, не давая им шанса зарубцеваться. А Нарцисса беспомощно наблюдала, как изначальная острая боль превратилась в гниющую, незаживающую язву, которая уже не болела, а отравляла все вокруг. Драко продолжал не спать ночами, бесцельно бродя по пустым залам поместья. Ходил в эту проклятую больницу, как по часам. Напивался до потери сознания. Потерял работу, со временем оттолкнул друзей и уничтожил свою репутацию в обществе.        Она наивно верила, что с взрослением Скорпиуса в нем проснется инстинкт, что заставляет цепляться за существование любого родителя даже в аду. Но даже ребенок, его собственная кровь, не смог его вразумить. Драко не пытался взять себя в руки, а намеренно разжал пальцы, позволяя себе падать на дно.        — Устал, сынок? — спросила она, мягко поднимаясь с кресла.        Драко неразборчиво простонал, чувствуя, как желчь подступает к горлу, а локоть пульсирует от боли. Падение с камина не прошло бесследно.        — Давай я тебе помогу.       Прежде чем он успел запротестовать, ее тонкие руки подхватили его, лба на две головы выше, с невероятной легкостью, помогая добраться до кровати. Она заботливо уложила его на шелковые простыни и легким взмахом палочки избавила сына от грязи и душка дешевого пойла очищающим заклинанием, а затем стянула с него пальто и ботинки.        В ее действиях не было ни материнской нежности, ни снисходительности, ни тем более прощения. Это была та же бесстрастная холодность, с которой ей приходилось воспитывать его сына, управлять состоянием в отсутствии почившего мужа и отдавать распоряжения домовикам. Драко был лишь очередным пунктом в длинном списке проблем, которые требовалось держать под контролем.        Следом Нарцисса наколдовала стакан чистой воды и достала из прикроватной тумбочки небольшую склянку с мутноватым отваром. Домовики периодически пополняли запас по ее указу.        — Пей.       Драко бессильно зарылся лицом в подушки, пытаясь укрыться от ненужной заботы, но Нарцисса настоятельно раскачала его, вкладывая в руку воду с отрезвляющим зельем. Нехотя, он осушил стакан с горьким привкусом залпом и почти сразу ощутил, как зрение приобретает четкость.        — Понимание это такая роскошь, сынок, — начала Нарцисса, глядя, как к нему постепенно возвращается сознание. — И моя щедрость почти иссякла по-отношению к тебе.       — Обойдусь без нравоучений, — пробормотал он, отводя взгляд.       — О, дорогой, я давно не пытаюсь тебя воспитывать, — на ее губах возникла легкая улыбка, лишенная всякого тепла. Словно она вспоминала то славное время, когда сын был маленьким и поддавался воспитанию. — Но я все еще вынуждена воспитывать твоего сына, управлять двумя поместьями, следить за нашими активами, которые ты пускаешь по ветру, — она сделала паузу, позволяя своим словам дойти до него в полной мере. — Мерлин свидетель, я дала тебе слишком много времени на восстановление, таская груз, который по праву должен лежать на твоих плечах. Просто представь, что меня не станет?        — Прекрати, ты не на смертном одре, — он сморщился, раздраженный соусом драматизма, под которым мать это подает. Разговоры родственников о том, что им осталось немного — это то, что любого выводит из колеи.        — Разве я сказала, что собираюсь умирать? — ее брови изящно поднялись вверх, а уголок губ приподнялся в едва заметной усмешке. — Сынок, я говорю о том, что всякой щедрости есть конец, и я тоже имею право жить для себя. Что если однажды я просто уеду и оставлю тебя здесь одного с твоим сыном, с наследством и всем остальным хаосом, что ты несешь в этот дом?       — У нас есть домовики, можно нанять гувернанток, — ответил он, сам понимая, как абсурдно и неубедительно звучит его ответ.        Нарцисса не стала спорить. Она лишь мягко улыбнулась и положила свою прохладную ладонь на его, сжатую в кулак руку.        — Мам, — начал Драко, но она твердо перебила.        — Я не прошу тебя забывать об Астории, но скажи, ты правда считаешь, что она достойна такой памяти?        — Не говори о моей жене так, будто она мертва! — вспылил он, стискивая зубы.        — Твой сын нарисовал рисунок, — проигнорировав его, она потянулась к той же тумбе, где лежал отвар, и взяла с него сложенный пополам, слегка помятый листок. — Хочу, чтобы ты увидел это.       Драко потянулся за рисунком, но Нарцисса легким движением отвела его руку.       — Прошу тебя, взгляни, когда я выйду.        Передавая листок, ее пальцы еще мгновение задержались на его коже, поглаживая и подчеркивая весь вес своего предупреждения.       — Доброй ночи, милый.         Когда дверь закрылась, Драко какое-то время просто смотрел в потолок, перекатывая в пальцах листок, который обжигал душу, словно он держал ее над открытым огнем. С усилием, он все же развернул его, и огонь опалил все внутренности адским пламенем, умножив ощущение в сотни раз.       На рисунке были три силуэта. Первая в ярко-зеленом платье тонкая фигура, крепко держащая за руку маленького человечка в голубой футболке и желтых шортах. Бабушка и я — подписано сверху кривым детским почерком. В углу над ними светилось солнышко с лучезарной улыбкой почти на весь круг и подписью — мама.       Драко сглотнул внезапно ощутив посреди горла не просто комок, а настоящий камень, преграждающий всякую попытку дышать.       Третьим силуэтом был он.       Папа.       Он стоял отчужденным в противоположном углу листа, окрашенный сплошным черным цветом. Даже солнышко-мама, которую Скорпиус никогда не знал, излучало свет и тепло. А он, живущий в нескольких комнатах от сына, был для него чем-то угловатым, безликим и темным. Тем, кто забирает этот свет.       Пальцы интуитивно сложили листок пополам. Он сжал его, приложив к щеке, свернулся калачиком на шелковых простынях и просто лежал, не чувствуя ничего, кроме необъятной, всепоглощающей пустоты.