Глава 5. Бездна

      Неважно каким искусным способом ты прячешься от судьбы. Упрямая и безукоризненная, она все равно найдет решение вытянуть тебя из вакуума, пропитанного скорбью по жизни, которой, по ее задумке, не могло было быть. Одних она нежно ведет за руку, помогая преодолеть первые шаги, а других безжалостно толкает еще глубже в бездну.       — Мисс Грейнджер! — как и всегда, приветливо улыбнулся продавец, вытирая мокрые ладони о зеленый фартук. — Ваши герберы уже готовы! Самые свежие! Только пару часов назад завезли!       Пока он нагибался за прилавок, Гермиона позволила себе украдкой оглянуться по сторонам в надежде найти привычную фигуру в черном. Но кроме них двоих в магазинчике было пусто также, как и на ее душе после последнего совместного с Малфоем визита в больницу.       Продавец протянул ей уже упакованный букет, но не отпустил его сразу, задержав взгляд. Его приветливое выражение стало каким-то другим, сменившись поучительным, даже отеческим. Гермиона почувствовала уже забытый дискомфорт, сразу вспомнив момент, когда последний раз ощущала на себе подобный взгляд. После возвращения памяти ее родителям они так и не сумели восстановить прежнюю теплоту в отношениях. Да ее, пожалуй, и не было никогда… Еще в детстве они не были особенно близки, а теперь между ними пролегла настоящая пропасть. Отец не смог простить Гермионе решение стереть им память, а мать не особо сопротивлялась его словам. Он отказывался верить в войну, в то, что кучка детей могла противостоять могущественному волшебнику, расценив ее действия как необдуманную глупость и предательство из недопониманий между ними. Именно во время их последнего тяжелого разговора она и видела этот взгляд в последний раз. И тогда, и сейчас он отталкивал ее одинаково сильно, поэтому внутри у Гермионы похолодело пуще прежнего.       — Мисс Грейнджер, простите меня за бестактность, я не вправе лезть не в свое дело, но хочу вас предостеречь… Вы не первая молодая особа, которая появляется здесь в те же часы, что и мистер Малфой. Я вас понимаю, мужчина видный, состоятельный… — продолжил он, многозначительно выгнув брови, — но я уверяю, мистер Малфой человек семейный, носит обручальное кольцо, дважды в неделю покупает супруге любимые цветы и не блуждает взглядом по сторонам.       Гермиона замерла с вытянутой рукой, ощущая, как по щекам разливается жгучий румянец. Мерлин, неужели он увидел в ней очередную охотницу за богатым женатым мужчиной? Ничего более унизительного и абсурдного она, казалось, никогда не слышала.       — Вы все не так поняли! — выпалила она возмущенно и буквально выдернула из его растерянных пальцев букет. — Я покупаю цветы для своего мужа! — добавила, чтобы придать своим словам больше весомости, хотя внутри сжалась от этой лжи. Формально они с Роном не были женаты, и даже не успели официально объявить о помолвке. Но сейчас это не имело значения. — Он лежит в коме в том же отделении, что и жена мистера Малфоя.       Его лицо мгновенно перекосилось от ужаса, став совершенно раздавленным.       — Боже правый, мисс Грейнджер, я… я и представить не мог. Прошу примите мои искренние извинения! Ох, и старый дурак…       Гермиона, все еще чувствуя, как горят ее щеки, сделала усилие над собой и мягко кивнула, ослабив хватвку пальцев, вцепившихся в стебли.       — Все нормально. Вы действительно не могли знать, — выдавила она тихо, но твердо.       — Мистер Малфой еще не приходил сегодня, — решил поделиться он, чтобы объяснить причины своих выводов. — По правде говоря, я подумал, что он специально сменил время, чтобы не пересекаться… Ну, с вами. Уже бывало такое, когда девушки начинали вести себя… чересчур навязчиво. Вот я и решил.       Его губы сжались в тонкую линию, он выжидающе смотрел на Гермиону с долей сочувствия и раскаяния. Она покачала головой, чувствуя, как странная тяжесть опускается с плеч. В этой мысли была своя искаженная логика и даже частично правда. Он ошибся в ее намерениях, но угадал его. Драко, вероятно, действительно изменил своему графику, чтобы не пересекаться с ней. Он хотел тишины, предсказуемости и спокойствия, а Гермиона своим присутствием, пусть и ненамеренно, но вселяла лишь хаос. И это кололо гораздо сильнее, чем надуманное обвинение продавца.       Она опустила взгляд на оранжевые герберы и машинально поднесла их к лицу, вдохнув слабый, но такой свежий и вселяющий уют аромат.       — Цветы правда чудесные. Спасибо вам, — уголки ее губ дрогнули, сложившись в хилую улыбку. Она посмотрела на продавца, и впервые за все недели механических визитов действительно увидела в нем не просто безликую услугу, а человека. Пожилого мужчину с уставшими, но добрыми глазами. — Простите, я даже не знаю, как вас зовут. Уже постоянная покупательница, а так и не удосужилась спросить.       Мужчина мягко улыбнулся, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он не стал отвечать сразу, а медленно поднял руку и указал пальцем куда-то за ее спину, на вывеску над дверью. Гермиона обернулась и прочла буквы, выведенные на деревянной табличке розовым цветом:       «Цветочная лавка Бейкеров»       Укол стыда, на этот раз уже за собственную невнимательность, пронзил ее вновь. Сколько недель? Сколько раз она входила в эту дверь в своих заботах, смотря лишь под ноги?       — Но вы можете звать меня просто Бенджамин, мисс Грейнджер, как и все постоянные гости. — Он любовно провел ладонью по дощатому прилавку. — Эту лавку открыла моя Дора еще в шестьдесят пятом. Своими руками выкрашивала стены в светло-зеленый, — кажется, девушки называют этот оттенок салатовым, — и рисовала на них эти розовые веточки. Уж десять лет, как ее нет со мной, — почти прошептал он с теплотой и неожиданным для Гермионы принятием в голосе. Его старческий взгляд блуждал по знакомым уголкам крошечного магазинчика, словно окунаясь в отголоски прожитой жизни. — Но знаете, мисс, ее смех звучит в моей памяти каждый раз, когда звонит колокольчик над дверью. А ее любимые алые глоксинии, — Бенджамин кивнул в сторону окна, где стояли три глиняных горшочка. — Все также цветут на подоконнике, как и в тот день, когда Дора их впервые поставила. Они не для продажи, лишь наполняют это место душой, а мое сердце теплотой. Это наша изюминка.       Гермиона почувствовала, как в уголках глаз начало жечь. В груди смешались острое сочувствие, глубокое уважение к мудрости этого незнакомого человека, ставшего частью ее еженедельной повседневности, и, неожиданно… крупица зависти. Мистер Бейкер не просто смог пережить свою потерю, он научился жить с ней в согласии, превратив в нечто настолько прекрасное и одухотворяющее.       — Бенджамин, возможно, мой вопрос покажется вам глупым и бестактным, но я не могу не спросить. Как вам удалось не сломаться? Как вы нашли силы открыть эту дверь и находите силы открывать ее по сей день?        Мистер Бейкер на миг прикрыл веки, словно заглянул вглубь прошедших десятилетий, а затем вновь посмотрел на нее с таким пронзительным пониманием, что Гермиона не выдержала. Слеза стремительно вырвалась, а затем еще одна и еще…       — О, мисс Грейнджер, я сломался, — его рука дрогнула, доставая из-под прилавка старый желтый платочек с узором в выцветший горошек. Наверно, это был платок Доры Бейкер. — Кто бы не сломался? Когда Дора ушла, я хотел уйти вслед за ней. Гневался на Бога за то, что посмел забрать ее раньше, умолял забрать и меня. Зачем было давать такое счастье, чтобы потом безжалостно отнять? — он медленно развернул платок и протянул его Гермионе. — Но поверьте, дорогая, Господь ничего не делает просто так. На каждого из нас у него свой замысел. Однажды я сидел за этим самым прилавком, прямо на полу, и в дверь настойчиво застучали. Я не хотел никого впускать, но стук был таким упорным… Не успел я открыть дверь, как сияющая энтузиазмом женщина, начала рассказывать мне, что тридцать пять лет назад Дора спасла ее свадьбу. Ее свадебный букет завял к вечеру. Утром была церемония, а все магазины были закрыты, как, собственно, и наш. Но Дора засиделась в тот день допоздна и впустила ее после закрытия. «Любовь не должна зависеть от времени» — сказала она и собрала наипрекраснейший букет. А теперь дочь этой женщины выходила замуж, и она умоляла сделать меня точно такой же. Тогда я понял, что Бог не бросил меня, а доверил самое драгоценное. Через мои руки доброта моей Доры продолжает жить: радовать одних, утешать других. Разве это не чудо?       — Она была счастливым человеком, — тихо выдохнула Гермиона, почти не осознавая, что говорит. Слезы катились градом, а она все продолжала промокать их желтым платочком. — Это место… Оно дышит вашей добротой и любовью. Это чувствуется.       — Ваша боль сейчас кажется бессмысленной, мисс Грейнджер. Но пока болит, значит любишь. А если любишь, значит живешь. И поверьте старику, настанет день, когда вы начнете нести свою любовь не как груз, а как дар.       Гермиона закрыла глаза, позволяя его словам просочиться в самую глубь своей парализованной души. Пусть она не разделяла его веру в Бога, отвергая саму суть высшего замысла, но в его словах была глубокая истина. Что доброта, проявленная когда-то, не проходит зря, продолжая теплиться в сердцах других и приумножая ее. Что боль рано или поздно превращается в теплую печаль, дающую силы помогать тем, кто страдает сейчас. И что самое главное чудо совсем не в божественном промысле, а в способности обычных людей находить силы видеть светлое даже там, где, казалось, осталось сплошное отчаяние.

***

      Выходя из цветочной лавки, Гермиона задержалась на пороге и прислушалась к звону колокольчика. В ее груди разлилось тепло, словно она, как и Бенджамин, услышала смех женщины, что принесла в этот мир столько добра. Она сделала шаг вперед, и прохладный осенний воздух не обжег легкие ледяной пустотой, не дающей ране затянуться, а обнял ее, помогая двинуться вперед и начать заживление. Он был наполнен надеждой, но не той, что ежесекундно твердила: «Очнись, Рон, очнись», а той, что напомнила, что ее собственная жизнь имеет право на продолжение. Даже если в ней больше не будет того парня с огненной копной волос, ясными голубыми глазами, чье присутствие пахло спокойствием и домом.       Сколько раз она выходила из цветочной лавки Бейкеров и не замечала, что прямо по соседству ютилась крошечная булочная? Из ее приоткрытой двери доносился столь божественный и бодрящий аромат свежеиспеченного хлеба, что Гермиона невольно глубоко вдохнула и приняла решение забежать туда ненадолго. Теперь она шла по знакомой дороге, но на этот раз все ощущалось иначе. Впервые за долгие недели она смотрела не себе под ноги, уткнувшись в асфальт, и не на угрюмую фигуру в черном пальто. Она смотрела вокруг, откусывая прямо из пакета еще теплую чиабатту, и наслаждалась тем, как мир, который она так долго не замечала, раскрылся перед ней во всей своей насыщенной осенней красоте.       Сколько раз она шла по этой тропе и не обращала внимания, что та проходит через чудесную парковую аллею? Воздух здесь пьянил своей свежестью, мокрые листья забавно шуршали под ногами, а над головой сомкнулся купол из красно-оранжевых листьев остролистного клена. Ей вдруг захотелось задержаться, просто присесть на скамейку, смахнув с нее капли дождя голой ладонью, и подышать этим новым, забытым воздухом, сполна наслаждаясь простыми земными радостями, которых так долго была лишена по собственной воле.       Гермиона остановилась, отогнула рукав пальто и взглянула на наручные часы. У них с Роном остался один час и двадцать минут, но отнятые минуты на посещение не вселяли прежнего беспокойства. Она твердо решила, что сегодня расскажет ему о своих чувствах. Скажет, что будет всегда любить его, что он навсегда останется в ее сердце тем самым мальчишкой, что научил ее играть в шахматы, и другом, но что она должна, — нет — хочет продолжать жить. Что будет навещать его, но, возможно, уже не каждую неделю.       Впереди виднелся строгий силуэт больницы, но теперь он не давил на шею тяжестью неизбежного, а был просто зданием, в стенах которого останется жить ее боль, больше не выходя за пределы. Но подходя ближе, она заметила, что прямо на широких ступенях у главного входа была знакомая черная фигура в окончательном, полнейшем истощении. Малфой сидел, уткнув локти в колени, его голова бессильно опиралась на предплечья. Гермиона не заметила, как ее шаг ускорился сам по себе, подгоняемый внезапным предчувствием. Лишь подойдя почти вплотную, она увидела причину его оцепенения. На массивных дверях висела табличка, написанная красными буквами:       «ЗАКРЫТО НА КАРАНТИН»       Все ее планы, все ее правильные слова, которые она готовила для Рона, разом улетучились. Пакет с чиабаттой и яркий букет гербер сами выскользнули из ее ослабевших пальцев и мягко шлепнулись на мокрый камень. Малфой услышал этот шлепок, его голова почти с титаническим усилием поднялась. Полное, всепоглощающее крушение ледяных глаз коснулось ее, еще минуту назад окрыленных и дышащих.       — Драко… — имя вырвалось у нее само собой.       Уголки его губ дрогнули, сложившись в кривую, пьяную улыбку, словно он вправду находился под действием каких-то веществ. Они стояли в одной бездне вдвоем. Он в самом центре отчаяния, а она уже на краю, только-только нашедшая в себе силы подняться. Но невидимая стена, которую он возвел между ними, впервые рухнула.       — Грейнджер… — его голос был хриплым и разбитым. Он медленно покачал головой, а затем вновь уткнулся головой вниз. — Сотри мне память. Сотри все.       Внезапный скрип вернул ее в реальность. Массивная дверь больницы приоткрылась, и в щели показалось встревоженное лицо миссис Майерс, которая работала администратором на входе. Персонал уже давно привык к их еженедельным визитам, и женщина, не скрывая раздражения и доли жалости, обратилась именно к Гермионе, как к более вменяемой:       — Мисс Грейнджер, я не хочу скандала. Умоляю вас, уведите его отсюда, пока мне не пришлось вызывать авроров.       Гермиона молча кивнула, не в силах сказать ей хоть что-то.       — Драко, мы не можем здесь оставаться, — сказала она, осторожно коснувшись его плеча, но он не отреагировал. Тогда она добавила своему голосу настойчивости, что всегда помогала ей в общении с Роном и Гарри, и потянула его за руку вверх. — Драко, вставай!       Он медленно подчинился, но его тело было таким расслабленным, словно он состоял из ваты без какого-либо каркаса, заваливаясь в разные стороны. Гермиона перекинула его руку через свои плечи, ощущая, как сквозь ткань пальто передается мелкая дрожь, сотрясавшая его.       Куда теперь? В общественных местах оставаться невозможно, они привлекали к себе слишком много внимания. К нему домой, где, она знала, его ждал маленький сын? Но она даже не знала адреса, помимо поместья в Уилтшире, где он давно мог не жить. Да и являться в таком состоянии к ребенку было непростительно… Мысли метались в панике с одного варианта на другой, но все они не подходили. Нужно было уйти с глаз долой немедленно.       Опираясь на нее, они медленно двинулись прочь от больничных ступеней. Гермиона свернула в первый же попавшийся узкий переулок и, убедившись, что поблизости нет магглов и антиаппарационных барьеров, крепче обхватила Драко за талию. Мир сжался и закрутился вихрем, а через мгновение их выбросило в тишину ее собственной гостиной.