Глава 6. Карантин

      Иногда единственный путь к исцелению лежит через падение. Именно там, в самой глубине, судьба, совершив свою жестокую работу, отступает. А дальше ее место занимает тот, кто не ведет и не толкает, а подает руку, от которой уже просто нет возможности отказаться.              Драко пребывал в сладкой безмятежности. Голова немного побаливала, но сознание все еще дрейфовало в невесомости на остатках сна или чего-то другого, что он влил в себя еще вчерашним днем в попытке отключиться. Еще мгновение, и он бы открыл глаза, чувствуя себя не так паршиво, как могло было быть, но оглушительный трезвон обрушился ему на голову, словно само исчадие ада в бешеной истерике снизошло до реальности.               Он раздражительно сжал веки. Внутри черепной коробки загудело, будто прямо над его головой стучали двумя маленькими чугунными котлами для приготовления зелий. Хотя этот трезвон звучал куда хуже… Драко инстинктивно потянулся рукой на соседнюю сторону кровати, нащупывая прохладную шелковую подушку, чтобы заткнуть ей уши и вернуть себе тишину. Но вместо знакомой ткани его пальцы встретили лишь пустоту. Оказалось, он лежал на самом краю. Тогда он попытался потянуться в другую сторону, но рука тут же наткнулась на преграду и утонула во что-то мягкое. Диван? Он что спал на диване? На ощупь хоть и приятно, но незнакомо. В его поместье не было ни единого дивана или кушетки с подобной обивкой, а уж в семейном Мэноре тем более. Значит, он был не дома.               Словно услышав его внутренние возмущения, адский звук, мешающий мыслить трезво, резко прекратился.               — Алло? — прошептал чей-то женский голос совсем рядом. — Гарри, я не могу сейчас говорить.              Гарри? Салазар, только не говорите, что…              — Нет, меня сегодня не будет в министерстве.              Веки сами собой стремительно разомкнулись, и он увидел ее. Грейнджер стояла вполоборота, в одной руке держа какой-то странный маггловский аппарат красного цвета, а другой зачем-то прикрывала рот ладошкой, словно пыталась удержать звук внутри. Возможно, в этом действии и был некий смысл, если бы до того эта штуковина так истошно не орала. Он медленно обвел комнату глазами. Это должно быть какая-то изощренная версия ада, где его личным палачом назначили Грейнджер с ее учтивой навязчивостью, вечным стремлением к порядку и гиперфиксацией на красном цвете.               — Нет, я не больна. Все в порядке.              Комната была выдержана в мягких молочных и бежевых тонах, но повсюду, словно вспышки нелепой тревоги, были алые акценты: бантики на подставках для свечей, дурацкая подушка в форме сердца на кресле, тот самый неизвестный аппарат в ее руке. Эта штуковина с проводом в виде пружины... Может, это маггловский аналог каминной сети? Мысль показалась ему одновременно абсурдной и единственно логичной. Это хоть что-то объясняло.              — Не нужна мне никакая помощь! Я что не могу просто взять отпуск за свой счет, чтобы отдохнуть? — раздраженным полушепотом возмущалась она. — Да нет у меня здесь никого! Все, Гарри, мне некогда говорить. Позже перезвоню.              Она с силой опустила эту изогнутую штуку на какую-то подставку с цифрами с премерзким щелчком, отозвавшимся в голове новым ударом.               Наступила тишина, но она не принесла с собой утешения, голова по прежнему невыносимо гудела. Грейнджер отвернулась, скрестив руки на груди. Ее пальцы нервно отбивали ритм по собственным плечам, наверняка размышляя, как поступить дальше. Сдать его аврорам? Вышвырнуть за порог? Прочесть лекцию о вреде алкоголя для организма? О, он точно знал, что она выберет последний вариант.               Драко лежал неподвижно, стараясь дышать как можно ровнее, чтобы отсрочить их неизбежное столкновение. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось выяснять с Грейнджер отношения или, что в тысячу раз хуже, изливать душу. Но парадоксальным образом, мысль вернуться в свой идеальный, но безразличный особняк наводила на него тоску куда хлеще. По крайней мере здесь, в этой нелепой комнате, обставленной красными бездулушками, пахнущей сдобой и чем-то свежим, словно хлопковым, его мысли еще ни разу не вернулись к собственной никчемности.               Ритмичное постукивание ее пальцев по плечу внезапно прекратилось, и она обернулась, взглянув прямо на него. Драко молниеносно сомкнул веки, притворяясь погруженным в сон. Заметила Грейнджер, что он всего лишь притворяется, или нет — неизвестно. Но даже если и да, то виду тактично не подала.               Ее шаги, почти невесомые, пронеслись мимо, растворившись в глубине комнаты. Затем послышался тихий скрип, словно приоткрылась дверца антресоли или шкафчика, а следом едва слышный шепот и бульканье кипящей воды, ускоренное магией. Какое-то время ее движений совсем не было слышно, но потом легкие шаги вернулись. Она снова прошла мимо и поставила что-то на маленький столик возле его головы. В воздухе повис травянистый запах ромашки.               Жест, безусловно, заботливый и даже, возможно, трогательный, но… У Грейнджер когда-нибудь было похмелье? Наверняка вычитала в какой-нибудь книжке, что ромашковый настой успокаивает желудок и прочая-прочая чепуха, которая действительно работала при одном маленьком условии — если твой желудок не раздражен настолько, что любое, даже малейшее движение, заставляет желчь делать кульбит к горлу и обратно. А резкие запахи, пусть даже и созданные успокаивать, только провоцируют.               Драко, как мог, старался игнорировать этот назойливый аромат, пытаясь продержаться до тех пор, пока Грейнджер не уйдет. А затем как-нибудь незаметно все-таки уйти, сохранив хоть одну капельку достоинства. Но она, похоже, не собиралась. Драко не видел, но чувствовал ее присутствие каждым своим нервным окончанием. Слышал, как Грейнджер дует на край чашки перед тем, как сделать аккуратный  глоток. Как шуршит ткань ее одежды, когда она старается тихо переместиться на кресле, чтобы устроиться поудобнее. Каждое ее невесомое движение, каждый звук и это травянистое благоухание, заполонившее всю гостиную, сводили его с ума. Он лежал неподвижно, но ощущал себя так, словно проезжал сотый круг на карусели. Тошнота накатывала волнами, с каждой секундой становясь все навязчивее и неотвратимее.               И совсем скоро терпению наступил предел. Драко открыл глаза, врезавшись в изучающий взгляд Грейнджер. Все это длилось не больше пары секунд, но он запомнил этот момент, разложив каждую деталь на микро-атомы, словно тот длился целую вечность. Драко буквально прочитал по ее лицу, как с задумчивого и очевидного разглядывания, пойманная, она мимолетно смутилась, а затем широко раскрыла глаза в безжалостно ясной догадке. Ее охватило исчерпывающее осознание того, что Драко не просто плохо, а что сейчас, прямо, Мерлин, сейчас случится нечто непоправимое и совершенно неминуемое. Ее взгляд метнулся от его лица по комнате, ища, нет, надеясь найти предмет, который мог бы… Немного приуменьшить плачевность последствий. Скользнув по всем полкам, столам и шкафам, вспоминая что прячется за дверцами, ее глаза остановились на керамическом сосуде, — белом с узором, в мать их, в крошечные красные сердечки, — стоявшем на небольшом столике возле кресла.               В следующее мгновение схватив ее, Грейнджер сорвалась с места. Драко, уже не в силах сдерживать спазмы, лишь беспомощно наблюдал, как она, с грохотом, который отозвался в его висках новой болью, плюхнулась перед ним на колени и перевернула вазу, высыпав разноцветные конфеты — которые, как он смутно предполагал позже, стояли там на случай визитов каких-нибудь отпрысков Поттера, — прямо на пол.               Когда она протянула ее перед его не то побледневшей, не то позеленевшей физиономией, Драко уже не было дела до сохранения призрачных остатков своего достоинства. Мир сузился до этой дурацкой вазы и ее рук, сжимающих ее так, что подушечки пальцев побелели. По правде говоря, опустошая желудок практически в ладони Грейнджер, его настигла язвительная мысль. Будь он сейчас тринадцатилетним мальчишкой, ее лицо, искаженное брезгливостью, паникой и волевым усилием, чтобы не отшатнуться, стало бы бесценным даром для насмешек на все последующие годы. Но он больше не был тринадцатилетним мальчишкой. Драко был взрослым мужчиной, который потерял всякий смысл в жизни. И это горькое осознание, что то, что когда-то довело бы его до восторга, теперь не вызывало в его опустошенной душе ровным счетом ничего, сеяло внутри куда более гнетущее и глубокое чувство унижения, чем сама физическая немощность происходящего.              Первый, самый яростный и неконтролируемый приступ притих, оставив после себя лишь вкус горечи и пустоты. Но Драко с ужасом чувствовал, как где-то в глубине предательски зреет новая волна.              — Уборная? — выдавил он хрипло, с трудом отрываясь от края вазы и вытирая рот рукавом собственной безнадежно испорченной рубашки.              Гермиона не задавала лишних вопросов. В ее глазах не было ни упрека, ни паники. Мгновенно отставив вазу в сторону, она мягко, но твердо обхватила его за плечи, приняв на себя часть его веса, и, не говоря ни слова, помогла ему подняться с дивана и направилась к санузлу на первом этаже.               Опираясь на ее плечо, он прошел по короткому коридору, чувствуя, как подкашиваются ноги. Казалось, будто каждая мышца и связка в его теле, были наполнены тяжелым металлом. Гермиона распахнула дверь в ванную, и Драко, оттолкнувшись от косяка, едва не рухнул на колени перед холодной фаянсовой чашей. Дверь за его спиной мягко прикрылась, оставив его наедине с собственным ничтожным отражением в зеркале и неумолимыми спазмами.       

      ***

             Когда спустя время в дверь осторожно постучали, голова Драко устало лежала на холодном ободке унитаза. Его не тошнило уже какое-то время, и это была своеобразная победа.              — Ты там жив? — спросила она из-за образовавшегося проема.              Драко с трудом оторвался от унитаза, оперся руками о раковину и с силой толкнул себя вверх. В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо жалкого подобия человека с недельной щетиной и черными впадинами под глазами.              — К сожалению для меня и счастью для тебя, да, — прохрипел он в ответ, шире раскрывая дверь.              Губы Гермионы изогнулись в саркастичной, безрадостной улыбке. Он понимал, что она не оценит шутку, ведь знала, что это была сухая констатация факта. Он не хотел жить, а ей, вероятно, вовсе не улыбалось разбираться с трупом Малфоя в своей ванной. Вопрос состоял в другом: почему она до сих пор не вышвырнула его отсюда? Почему не бросила в ближайшей подворотне, увидев его в состоянии полного раздрая? Святая Грейнджер. Он бы бросил ее, с вероятность процентов в девяносто… семь… с половиной.               Девять засранцев из десяти, верно?              — У тебя алкогольное отравление, — констатировала она в ответ.              — Думаешь? — ответил он с таким невозмутимым видом, что Грейнджер, кажется, на миг повелась на его серьезность.               Но затем она споткнулась об его вопрос, как о невидимую преграду. В своем кругу Гермиона давно не слышала сарказм. Последний год все ходили вокруг нее на цыпочках, сдувая пылинки, словно она была хрупким одуванчиком, готовым разлететься от одного неверного слова. Нужна ли ей была такая гиперопека? Однозначно нет. Гермиона не была хрупкой и уж точно не нуждалась в сочувствии. Но привычка окружающих к осторожности отучила ее от язвительности и этого исконно-Малфоевского способа общения, где боль прячется за шипящей насмешкой. Она выпрямила спину, сбросив с себя нерешительность.              — Тебе нужно выпить отрезвляющее зелье.              — Грейнджер, оно помогло бы, если бы я был сейчас в стельку, — он медленно провел ладонью по лицу, вытирая взмокший лоб. — Но, к сожалению, я трезв. А ничего от похмелья, по какой-то идиотской причине, еще не придумали.              — Вообще-то, придумали, — парировала она, и в ее глазах мелькнула тень старого академического превосходства. — Но не волшебники. Я как раз к этому и вела: отрезвляющего у меня нет, но есть специальный гель из аптеки.              Драко медленно поднял на нее взгляд, полный немого вопроса.              — Хочешь сказать, магглы дошли до чего-то раньше волшебников? — в его голосе прозвучало не столько недоверие, сколько удивление.              — Малфой, — она чуть недовольно скривила губы, — На самом деле, магглы продвинулись куда дальше волшебников во многих аспектах. Особенно в медицине.              — Аптека это? — переспросил он, произнося слово так, словно пробовал его на вкус.              — Что-то вроде нашей... — она на мгновение запнулась, — Лавки с целительными зельями и настоями. Только вместо склянок упаковки с таблетками. Вообще-то склянки тоже есть, но в основном от кашля…              Она начинала тараторить, походя на тон профессора, который очень горел своим делом. Было видно, что эта тема ее по-настоящему увлекала, или, что более вероятно, ею двигало давнее желание доказать чистокровному волшебнику, некогда с пренебрежением взиравшему на магглов, что магглы тоже способны создать эффективные, пусть и лишенные магии, решения. Но Драко не то что бы был готов к такому… стремительному общению и тем более потоку информации. Резкий свет из коридора и ее быстрая, четкая речь обрушились на его воспаленное сознание ударом по вискам. Он невольно скривился, зажмурившись, и его лицо исказила гримаса физической боли. Грейнджер тут же замолкла, поймав его выражение лица. Ее научный пыл мгновенно угас, сменившись на свою прагматичную версию.              — Вот, — она протянула ему стакан с водой, который все это время держала в руке, и ложку, наполненную полупрозрачным… Гелем? — Проглоти и запей. Если что, твое полотенце висит на правом крючке.              Крючок? Он не стал переспрашивать, решив, что разберется сам.               Драко молча взял и то, и другое. Его пальцы слегка дрожали, когда он подносил ложку ко рту и запил ее крупным глотком прохладной воды. Облегчение не наступило мгновенно, но сам ритуал немного приземлил его.               Грейнджер вышла, прикрыв за собой дверь. Драко остался один на один с гулом в собственной голове и медленно направился к раковине. Он плеснул себе в лицо ледяной воды, давая каплям затекать прямо под ворот рубашки. Это даже не заставило его вздрогнуть, а наоборот принесло секундное облегчение. Ему отчаянно хотелось всем телом рухнуть под ледяные струи душа и стоять так часами, пока сознание не онемеет окончательно, вторя конечностям.              Она позволила ему остаться. И он, поразительно, не собирался уходить.              Грейнджер по вторникам неожиданно превратилась в нечто большее, чем просто яркое и назойливое алое пятно в темноте его существования. Женщина, которая когда-то была его личным воплощением всего неправильного в этом мире, неожиданно осталась единственной точкой опоры. Все остальное, каждая шаткая балка, на которой он держался, обрушилась под чистую.              Теперь Драко был отрезан от Астории не только физически. У него отняли последний, самый важный ритуал, придававший хоть какой-то смысл его существованию. Боль обрушилась на него с новой необузданной силой. Он чувствовал себя не просто разбитым, а заново потерянным, словно только что услышал тот страшный приговор впервые.               А Грейнджер…  была той кто, в отличии от остальных, не пыталась вдохнуть в него новую, чужую жизнь. Она не лезла с советами, не пыталась его спасти, не читала морали и не притворялась, что все будет хорошо.              Он поднял голову и снова встретился взглядом с тем, кто смотрел на него из зеркала, задавая вопрос: что будешь делать дальше? Пока за дверью его ждала временная и совсем нежеланная опора, которая для него, ослабшего и застрявшего в вакууме, стала единственным возможным шансом продолжать дышать дальше.