Глава 10. Добро пожаловать домой

      Когда со всеми работами было покончено, Драко стоял там, посреди ее спальни, оглядывая стены, покрытые вторым, заключительным слоем, и не мог отрицать, что процесс оказался крайне медитативным. В звуке, с которым валик соприкасался со стеной, оставляя слой краски, было что-то гипнотическое, почти волшебное. Хотя магии они не использовали совсем.              И еда оказалась на удивление хороша. Даже несмотря на то, что они, уставшие и вымотанные, сидели прямо на клеенчатом полу и ели из картонных коробочек пластиковыми, упаси Мерлин, вилками. Драко никогда раньше не ел китайскую еду. До жизни в маггловском районе даже не знал, что существует такое удобство, как доставка на дом. Чуть островатая кисло-сладкая рыба, лапша с овощами и на десерт какие-то немного клейкие, нежнейшие штуки — Грейнджер сказала, что в начинке сладкая бобовая паста. Он так и не смог нормально освоить специальные палочки, предназначенные вместо вилок, но все равно готов был признать, что эта кухня однозначно входила в десятку лучших блюд, которые он когда-либо пробовал. Магглы, чего уж там, знали толк во вкусностях. Он понял это еще тогда, когда они заказали пиццу пару дней назад.              — Как тебе? — спросила Грейнджер, жуя. На щеке у нее было пятнышко краски, которое мало ее беспокоило.              — Съедобно, — ответил Драко ровно и тут же отправил в рот еще кусок, не говоря, как сильно ему на самом деле нравится.              Он уснул мгновенно, как только голова коснулась подушки. Сытная еда и усталость после физической нагрузки забрали столько сил, что он даже не включил телевизор, под который уже привык засыпать.              Глаза внезапно распахнулись где-то посреди ночи, в доме стояла глухая тишина. Драко провел языком по пересохшим, потрескавшимся губам, чувствуя невыносимую жажду. Словно сушняк после очень-очень-оооочень большого количества крепкого алкоголя. Еще раз прикинув отсутствие каких-либо звуков в доме, Драко решил не заморачиваться с одеждой, а проскочить на кухню так, в одних трусах. Грейнджер по ночам запиралась на втором этаже и вела себя, как мышь, поэтому первый этаж в это время принадлежал лишь ему одному.              Аккуратно, стараясь не создавать лишнего шума, Драко дошел до раковины на кухне. Достал стакан из сушилки, налил воды из-под крана и прислонился к столешнице, чувствуя, как стекло приятно холодит ладонь, а звук гудящего холодильника в ночи кажется возмутительно громким.              На микроволновке горели зеленые цифры, которые гласили о том, что сейчас половина четвертого. Переведя взгляд дальше, он уперся в дверь со стеклянным окошком, ведущую в сад. За ней было так темно, ни одного фонаря поблизости, ни даже как будто света луны. Только смутные очертания пышного дерева. Драко задумался, прислушиваясь к странному желанию, проснувшемуся в груди. За все это время он не выходил на улицу, и теперь возможность просто постоять на пороге, полной грудью вдохнув ледяной ноябрьский воздух казалась чем-то роскошным.              Отставив стакан, Драко уже морально готовился к тому, как тело окутает прохлада, когда наткнулся на что-то, где, по его воспоминаниям, должен был быть лишь голый пол. Что-то мягкое, податливое и, главное, издавшее звук, похожий на писк собаки, которой случайно наступили на хвост. Он машинально отшатнулся назад и врезался лопатками в дверной косяк.              Яркий свет залил кухню. На полу, в ворохе одеял и подушек, лежала Грейнджер. Она щурилась от резкой вспышки, пытаясь сообразить, что происходит, а когда сообразила — кто перед ней стоит и, главное, в чем, — резко прикрыла лицо ладошками.              Драко даже не стал спрашивать что происходит. Просто выгнул бровь, ощущая, как по венам растекается ядовитая желчь. В спальне Грейнджер сохнут стены и воняет краской. А он, уставший как собака, даже не подумал о том, куда она ляжет. Эгоистично пошел на свое место, оставив ее наедине с этой проблемой.              — Малфой! — заговорила она спросонья голосом, который должен был звучать возмущенно, но из-за хрипотцы и писклявости получился жалобным. — Что ты здесь делаешь?!              Драко стиснул челюсть так, что послышался скрипучий звук.              — Захотел воды.              Она смотрела сквозь пальцы куда-то в район его коленей, упорно избегая поднимать взгляд выше.              О, Салазар! Одежда…              Драко ощутил, как его плечи самопроизвольно перестали быть такими широкими, словно сам не заметил, как ссутулился. Очень медленно, подушечкой большого пальца, он провел по ногтю указательного, а затем перешел к следующему пальцу. Сделал неторопливый, почти бесшумный вдох, и на выдохе выпрямился. Даже если он и чувствовал себя сейчас, как полнейший идиот, Грейнджер об этом никогда не узнает.       Она могла предупредить его заранее, разбудить и вышвырнуть, чтобы он переночевал в другом месте — это ведь ее дом. Но нет, Грейнджер, святое великодушие, разумеется, не придумала ничего лучше, чем лечь на пол кухни!              Упрямая, невыносимая дура!              — Иди в гостиную, — сказал Драко коротко, стараясь сдерживать острое желание выплюнуть оскорбление ей в лицо. — Я лягу здесь.              — Нет, что ты! — запротестовала она моментально, все еще пряча лицо в ладонях. — Мне очень даже удобно, не беспокойся!              Драко почувствовал, как что-то на его виске слегка дернулось.              Как можно быть настолько… убогой в своем желании угодить?              — Я не беспокоюсь о тебе, Грейнджер, — отрезал он, и раздражение все-таки просочилось в голос. — Почему было не сказать, что тебе негде спать?              Почему он сам не додумался? Почему она не сказала? Почему они оба ведут себя, как…              Грейнджер наконец нашла в себе смелость убрать ладони, вместо этого опустив лицо в пол. Его веки прищурились на долю секунды.              Серьезно, Грейнджер? Очень по-взрослому.              — Это мой дом, — выплюнула она упрямо, с легким непониманием сути его раздражения. — Я вольна спать, где захочу. Хоть в ванной.              Она тут же замолкла, словно сама понимала, какую сморозила глупость. Драко понял о чем она. Та ночь, когда он уснул с пустой бутылкой прямо там, на кафеле в ванной. Грейнджер ничего тогда не сказала и сделала вид, что все нормально. Она ждала, что он поступит так же? Молча согласится, развернется и уйдет, оставив ее досматривать сны на этом ледяном полу?              Драко смотрел на нее сверху вниз и чувствовал, как внутри все переворачивается. Грейнджер лежала растрепанная, сонная, с пятнышком краски на щеке, которое не смылось до конца, и с таким упорством, будто готова была защищать свое право спать на кафеле до последнего. Он прочитал это по ее лицу, даже несмотря на то, что она все еще сидела с полуопущенной головой, страшась посмотреть, Мерлин упаси, на полуголого Малфоя.              И как бы ему не хотелось съязвить и оставить ее пожинать плоды своего упрямства, Драко не мог уйти обратно на свой мягкий диван и сделать вид, словно ничего не было. Не может он закрыть глаза и притвориться, что его не бесит до чертиков в глазах Грейнджер, жертвующая своим комфортом, потому что он, идиот, не сообразил раньше. Драко не столь великодушен, как она. Вообще не великодушен — скорее наоборот.              Злость схлынула так же внезапно, оставив только усталость и глухое раздражение на самого себя, которое притихло и затаилось где-то поглубже, на будущее.              — Ладно, — ответил он.              Драко развернулся и выключил свет, погружая кухню в темноту. Ушел в гостиную, чувствуя спиной ее взгляд.              Гермиона обратно устроилась на боку, чувствуя, как лопатки начинали ныть от слишком твердого покрытия. Даже три чертовых пледа вместе с запасным одеялом не смогли смягчить плитку. Каждый позвонок, кажется, отпечатывался на холодной поверхности, и какая-то часть нее начинала жалеть о своей гордости, которая не позволила согласиться на его предложение поменяться местами.              — Двинься, — послышалось сверху.              Гермиона оцепенела лишь на секунду, а затем резко приподнялась. Она же не успела уснуть?              Малфой стоял над ней, держа в руках свое одеяло и подушку. Теперь он хотя бы был в домашней одежде, что не слишком то облегчало положение… Гермиона моргнула, пытаясь переварить увиденное, но он не дал ей времени. Просто опустился рядом, отвернувшись в противоположную сторону. Гермиона сдвинулась на самый дальний край своей импровизированной постели. Сердце колотилось где-то в горле, но она изо всех сил делала вид, что вообще не замечает его присутствия.              Лежать на полу с Драко Малфоем? О, обычное дело!              По правде говоря, Драко надеялся, что Грейнджер уйдет сразу, как он приляжет. Но она продолжала лежать. Он еще долго вслушивался в ее дыхание, которое звучало слишком контролируемо, чтобы быть сном. Тоже не спала и наверняка прислушивалась. Уже через минут пятнадцать все его тело затекло. Кафельный пол оказался таким же жестким и неудобным, как он помнил. Холод пробирался сквозь одеяла, теснота раздражала, подушка сползала, а где-то сбоку тихо дышала Грейнджер, и от этого было еще более не по себе. Два самых непоколебимо упрямых человека на свете, застрявшие в четырех стенах, теперь еще и вынуждены делить один кусок пола. Вот что их объединяло — своенравность.              Он проваливался в сон рывками — то дремота, то резкий возврат в реальность. В один из таких моментов, когда сознание болталось где-то на грани, он почувствовал, как что-то легкое, почти невесомое коснулось его шеи. Драко подтянул руку, не открывая глаз и понял, что трогает ее волосы. Гермиона во сне сместилась с края своей импровизированной территории и теперь лежала намного ближе. Вечно неукротимые кудри рассыпались по подушке — по его подушке, черт возьми, — и часть их касалась его. Драко должен был отодвинуться, кашлянуть, пошевелиться, сделать что угодно, чтобы восстановить дистанцию. Но он замер, словно на него наложили Петрификус Тоталус, даже страшился приоткрыть глаза.              Так и не заметил, как уснул под тяжестью дум о том, как снова соблюдать интервал.       

***

      Драко сморщился еще до того, как разлепил веки. Каждое движение отдавалось мерзкой ломотой в суставах. Сон на полу, вне всяких сомнений, одно из самых идиотских решений в его жизни, хотя для него он был и не впервой. За последние годы чего только не было: просыпался и в ванне, и в кладовке среди старых метел, и даже на коврике у парадной двери, когда банально не хватило сил трансгрессировать внутрь особняка. Тогда он просто рухнул там, где стоял, скорчившись в три погибели, и провалялся до утра, пока домовики не наткнулись на него и не перетащили в постель.              Открыв глаза, Драко сразу пожалел. Грейнджер лежала лицом к нему, сантиметрах в двадцати, может, чуть больше, нарушив во сне все мыслимые и немыслимые границы. Сквозь дверь, ведущую в сад, сочился осенний, безнадежно-серый утренний свет, нагло забирая с ее волос рыжеватый оттенок, который, как ему казалось, придавал ее лицу свежести. Она свернулась калачиком, поджав под себя одеяло так, что оно сбилось в кокон. Его же рука, онемевшая от сна в одной и той же позе, лежала ладонью вверх, чувствуя на себе ее теплое дыхание.              Драко вспомнил, как провалился в сон, думая о том, что следует восстановить дистанцию, а Грейнджер, тем временем, придвинулась еще ближе. Или это сделал он сам? Видимо, мысли оказались недостаточно громкими, но сейчас распространялись по груди отвратительным чувством беспокойства и отвращения к себе. Он осторожно дернул рукой, чтобы не потревожить ее сон. Грейнджер слегка сморщилась, потерев нос о подушку и снова перестала подавать признаки осознанности.              Ничего же не случилось — это просто Грейнджер. Просто спала рядом, касалась его волосами и подышала на руку. Ничего такого, что требовало бы даже секундного осмысления. Ему на нее абсолютно все равно, но горькое, гадкое и удушающее ощущение прилипло к языку, небу, перекрыло горло. Это было неправильно — лежать рядом с чужой женщиной, пока его законная жена…              Какой сегодня день?              Сколько времени прошло с тех пор, как он переступил порог этого дома? Драко лихорадочно перебирал в голове дни и часы, но они спутались в один бесконечный мазок валиком по стене, в запах дешевой китайской еды из картонных коробочек, в Грейнджеровский смех, в глупые и бессмысленные телепередачи о жизни, которой он прежде не знал, в это искусственное чувство спокойствия, которое он позволял себе испытывать рядом с другой. Все это было глубоко и беспросветно неправильно.              Как давно Астория была совсем одна? Как давно не чувствовала аромат бесконечно любимых голубых гортензий? Астория, которая протянула ему руку, когда после войны от него шарахался весь магический мир. Которая увидела в нем что-то большее, чем клеймо бывшего пожирателя, и не побоялась осуждения общества. Которая таяла на его глазах от проклятой крови, словно свеча, только чтобы подарить ему самую большое счастье — сына. Скорпиус, который смотрел на него с таким обожанием, что у Драко каждый раз внутри все сжималось от отчаяния, и он отводил взгляд, потому что не знал, как быть с этой незаслуженной любовью. Он любил их до дрожи, до ломоты в костях. Драко отдал бы жизнь за их счастье, не задумываясь, но он не смог обеспечить сыну даже самое простое — семьи. Не смог дать ни ему, ни Астории и крупицы того, чего они были достойны.              Драко сбежал в одиночество, алкоголь и вот теперь сюда… к Грейнджер. Он хотел бы разозлиться на нее за то, что впустила, что позволила остаться, за то, что оказалась слишком… слишком великодушной. Тащила на себе чужую боль, не спрашивая разрешения и спала на полу, чтобы не обременять его неудобством. Хотя должна была — обязана! — вышвырнуть его вон при первой же возможности.              Драко зажмурился и прикусил щеку изнутри так сильно, что во рту появился металлический привкус. Он не заслуживал ничего из этого — ни чистой любви Скорпиуса, ни обреченной веры в него Астории, ни даже доброты Грейнджер.              Злиться было не на кого, кроме себя. Он должен был уйти, немедленно.              — Прости, — прошептал беззвучно, одними губами.              Что влез в твою жизнь, когда не имел на это права. Что оказался слишком трусливым, чтобы отнестись к твоей доброте с благодарностью. Что не смог ответить тем же. Что ничего больше не мог.              За все, что было и за все, чего не было. За все и сразу, прости, Грейнджер.              Драко поднялся на ноги, стараясь ступать бесшумно, хотя в этом не было никакой необходимости. Грейнджер спала беспробудным сном человека, который намаялся за день до полного изнеможения, что разбудить ее сейчас могла разве что Бомбарда прямо над ухом. Его собственная одежда нашлась в гостиной, на дверной ручке кладовой, выстиранная и аккуратно повешенная на плечики.              Позаботилась, чертова альтруистка.              Драко натянул одежду быстро, не позволяя себе думать и сомневаться в том, что делает что-то неправильно. Он и так был в этом уверен, чувствовал каждой клеточкой своего тела, как и каждый гребанный раз.              Ноябрьский воздух ударил в лицо ледяной пощечиной, пробираясь под рубашку сотнями холодных игл. Драко вдохнул его полной грудью, чувствуя, как легкие, залитые липким и жарким стыдом, обжигает морозом. Он постоял так секунду, вглядываясь в полупустую улицу. Редкие магглы спешили по своим делам, кутаясь в пальто и шарфы, не обращая внимания на мужчину, который стоял посреди тротуара, снова разбившего что-то невероятно хрупкое и не зная: то ли собрать осколки бережно в мешочек, то ли вскрыть себе ими вены.              Вся его жизнь — череда ошибок и падений, которые он когда-то умел маскировать под благородство, хотя на самом деле не было ни того, ни другого. Был только трусливый, слабый, никчемный он. Чем дальше, тем очевиднее это становилось.       

***

      Драко шел по наитию, даже толком не зная где именно находится и куда бредет. Голова напоминала заброшенный дом с разбитыми окнами, где гулял сквозняк, хлопая незапертыми ставнями. Он не заметил, когда именно город начал просыпаться, но людей становилось все больше, как и проезжающих машин. Казалось, прошло несколько часов. Шел и шел, пока где-то на подкорке не появилось смутное предположение, что улицы стали узнаваемыми.              По стечению обстоятельств или воле судьбы — какая, к дракклам, разница? — ноги привели его туда, куда приводили каждый вторник и четверг вот уже четыре года. Четыре года, девять месяцев и… сколько-то там дней. Драко перестал считать, когда поселился у Грейнджер. Когда дни перестали делиться на до и после больничной палаты, а превратились в одну сплошную субстанцию.              Цветочная лавка Бейкеров была заперта. До открытия оставалось может, два, может, три часа, что не вызывало ни досады, ни раздражения, ни капли нетерпения, словно все эти эмоции остались там, в доме Грейнджер, вместе с удушающим чувством вины и неправильности происходящего. Внутри больше не кипело и не душило. Драко снова оказался в пределах собственного вакуума, абсолютно отгороженный от мира, где не было ничего, кроме осознания собственной немощности.              Он присел на скамейку у входа, окутанную клумбами с цветами, и уставился в асфальт перед собой. Перед глазами в мелкой лужице валялся смятый окурок. Драко не имел подобной привычки, но иногда, когда состояние становилось наиболее паршивым, дым, обволакивающий легкие изнутри, помогал обрести некое подобие стабильности. Он сунул руку в карман пальто, не нащупав ни своего бумажника, ни ключей от особняка. Должно быть, Грейнджер вытащила при чистке, оставив где-то в доме. Там, куда он больше не мог вернуться. Пусть оставит себе, это и в четверть не покроет тех затрат, что она из-за него понесла.              Если цветочная лавка закрыта, значит, магазины и бары — тем более, значит, вообще все закрыто. Немного посидев, Драко встал, отойдя в переулок. Туда, где никто не кинет косой взгляд и не задаст ненужных вопросов.              — Тинки, — произнес он негромко.              Домовиха появилась с тихим хлопком, стоя в фартуке, перепачканном мукой. Видимо, помогала на кухне в его отсутствие. Огромные глаза Тинки, едва увидев его, наполнились влагой. Она издала такой жалобный звук, будто ей в грудь вогнали нож.              — О, господин Драко! — пискнула эльфийка с облегчением, и через секунду уже висела на его ноге, вцепившись в штанину с такой силой, будто Драко мог раствориться в воздухе прямо у нее на глазах. — Тинки так переживала! Топси все твердил и твердил, что молодой господин уже поди пропал и сгинул где-нибудь, а Тинки говорила — нет! Тинки знает, Тинки чувствует, что с хозяином все в порядке! Тинки не ложилась спать пока, не просмотрела весь дом — вдруг появился хозяин. Тинки думала, что, может, господин больше не вернется… Тинки скучала!              Она лепетала, захлебываясь словами, попутно утирая слезы фартуком и снова вцепляясь в ногу, словно действительно какой-то своей частью уже поверила в то, что он где-нибудь сгинул. Драко слегка потряс ногой, чувствуя, как этот нескончаемый поток благодарности обволакивает мысли, заставляя чувствовать себя последней сволочью.              — Я тоже скучал, Тинки, — произнес он, чтобы не видеть, как ее глаза наполняются новой волной слез, и сжал губы в тонкую линию, проглатывая остатки фразы, которые могли бы прозвучать фальшиво, потому что скучал ли он на самом деле — вопрос сложный. — У меня для тебя есть задание.              Ее уши затрепетали в сладком предвкушении. Наконец-то, наконец-то она понадобилась хозяину! Наконец-то он позвал ее не просто так, а за делом, за важным и нужным!              — Вернись в поместье и достань мне бутылку огневиски, любую. И из тумбочки у кровати в спальне маггловские наличные. Нижний ящик. Знаешь, где это?              Уши Тинки стыдливо опустились, былое воодушевление сменилось плохо скрываемым разочарованием. Она переступила с ноги на ногу, теребя край фартука и отводя глаза. Было видно, что приносить хозяину выпивку с утра пораньше, когда он стоит в каком-то вонючем переулке с разбитым видом и пахнет не домом, а чем-то чужим, ей совсем не хотелось. От этого незнакомого запаха у Тинки внутри все сжималось. В каком бы виде не появлялся хозяин, даже когда он запирался в своей комнате и не выходил неделями, она не чувствовала подобной настороженности.              — Тинки все поняла, хозяин, — пропищала она, едва сдерживая слезы, которые снова наворачивались на глаза, но уже по другой причине. — Тинки все сделает. Тинки только… Тинки боится за хозяина. Тинки…              — Тинки, — оборвал он мягко, но твердо, и она замолкла на полуслове, кивнула и исчезла с тихим хлопком.              Ох уж и эмоциональное создание… Драко прислонился спиной к стене, закрыл глаза и просто ждал, слушая звуки проезжающих машин и отдаленные голоса людей.              Тинки вернулась быстро. Хлопок, и снова здесь. С застывшей на мордашке обидой, но с криво натянутой улыбкой, — потому что перечить хозяину нельзя, потому что хозяин всегда прав, а Тинки — хороший эльф, а хорошие эльфы не спорят с хозяевами, даже когда внутри у них все разрывается от боли и тревоги, — она протянула ему бутылку в знакомом темном стекле и пачку маггловских купюр, обмотанных резинкой.       — Подожди здесь, — приказал он.              Драко вернулся ко входу цветочной лавки, обошел скамейку и остановился у деревянных ящиков, выкрашенных в цвет витрины. На клумбах росли какие-то зимние цветы малинового оттенка. Мелкие, но плотные, которые, видимо, не боялись холода и продолжали цвести назло промозглому ноябрю. Он присел на корточки, и сорвал несколько стеблей. Пока шел обратно к Тинки, думал о том, что мистер Бейкер расстроится, когда увидит, что кто-то ободрал его клумбу, но потом успокоил себя тем, что обязательно заплатит, как только тот появится.              Тинки стояла на том же месте, опустив голову в пол. Драко протянул ей импровизированный букет, ничего не объясняя. Челюсть у нее отвисла, так что стало видно ряд мелких зубов, и без того огромные глаза стали размером с два блюдца, в которых отражались эти малиновые бутоны и он сам. Посмотрела на цветы, затем на него, потом снова на цветы, и засияла так, будто Драко вручил ей не слегка потрепанные улицей растения с обломанными стеблями и слегка увядшими лепестками, а по меньшей мере драконье яйцо в шкатулке, обшитой дорогим бархатом и изумрудами.              — Это… это для Тинки, хозяин? — уточнила она. — Тинки можно взять?              Драко кивнул. Она протянула дрожащие ручки, приняла цветы так бережно, будто они сделаны из хрусталя, и закрыла глаза, вдохнув аромат. Чем там могло пахнуть, кроме как морозом и сырой землей, Драко не понимал, но Тинки несомненно нашла в этом что-то прекрасное.              — Тинки поставит их в самую красивую вазу, какую только найдет! — прошептала она, открывая веки и глядя на него с таким обожанием, что Драко пришлось отвести взгляд. — У Тинки есть коробочка, самая красивая, Тинки хранит в ней все, что ей дарил хозяин. Там будут лежать эти цветочки, только сначала они будут стоять в вазе, чтобы Тинки могла на них смотреть, а когда засохнут…              — Тинки, — снова оборвал он, потому что еще минута, и он бы рухнул прямо здесь, на грязный асфальт, и не встал бы уже никогда, раздавленный преданностью, которой не заслуживал. — Ступай домой.              Она замолкла, прижимая цветы к груди, такая нелепая в своем перепачканном кухонном фартуке, и, прежде чем исчезнуть, засияла еще ярче, если такое вообще было возможно.              Драко остался с бутылкой в руке, с деньгами в кармане и стойким ощущением, что он — высшее доказательство человеческой пропащности. С его жизни можно писать учебное пособие по тому, как просрать все, что тебе дали, прикрепив на обложку колдо с ним в этом переулке. Одним движением сорвав пробку, Драко запрокинул голову и сделал несколько обжигающих глотков, ощущая, как привычное тепло разливается по пищеводу, заливая пустоту. Наконец-то он был занят тем единственным, что умел делать по-настоящему хорошо. Методичное уничтожение личности с многолетним стажем и отсутствием надежды на ремиссию.              Вернувшись на скамейку, Драко подумал о том, что Грейнджер, наверное, уже проснулась и поняла, что он сбежал. Увидела его сбитое одеяло, пустую подушку, домашнюю одежду, брошенную прямо посреди гостиной, пустующую вешалку с его вещами. Скорее всего, она собрала все это, поставила чайник и продолжила жить дальше, потому что Грейнджер такая. Она умеет, в отличие от него, тащить на себе все и не жаловаться.       Драко смотрел на закрытую дверь цветочной лавки, на табличку с часами работы, на клумбу, с которой ободрал цветы для Тинки, и делал неторопливые глотки. Прохожие, озирались на странного молодого человека с расстегнутым дорогим пальто в холодную погоду, и пьющего с самого утра бутылку чего-то крепкого. Кто-то показательно ускорял шаг и отводил глаза, а кто-то качал головой, причитая про себя: что за времена, куда смотрит общество.              Но ему было все равно. Он не знал, сколько просидит здесь и куда пойдет потом. Только чувствовал острую необходимость вернуть все как было. Каждый вторник и четверг приходить к жене, доживая свой никчемный век, не создавать никому проблем. Просто существовать где-то на периферии, пока Астория лежит под зельями, пока Скорпиус растет без отца, пока мать делает вид, что у нее все в порядке. Все они, а теперь вот еще и Грейнджер, заслуживали жить без него.       — Мистер Малфой? — послышалось сверху, когда тепло разлилось по венам достаточно, чтобы на улице не казалось так морозно.              Мистер Бейкер стоял рядом в своем неизменном коричневом пальто, с авоськой, в которой болталась буханка хлеба и брикет сливочного масла, купленные к завтраку. На его лице появилась чуть виноватая улыбка, будто это он опоздал и чувствует вину за то, что Драко сидит здесь с утра пораньше с бутылкой в руках.              — Добрый день, — ровно ответил Драко, отставив бутылку на скамейку и встав, в неуклюжей попытке быть тем же постоянным вежливым покупателем, которого мистер Бейкер знал последние четыре года.              — Заходите, заходите, — засуетился мистер Бейкер, копаясь в карманах в поисках ключей. Колокольчик над дверью звякнул в том же ритме, что и всегда. Словно мир не перевернулся с ног на голову за эти дни. — Я сейчас чайник поставлю, а вы пока присаживайтесь, присаживайтесь, не стойте на пороге.              Драко зашел вслед за ним, и мистер Бейкер, пустил его прямо за прилавок, настояв присесть на высокий табурет, с которого обычно следил за покупателями, и принялся суетиться с чайником.              — Вас не было столько дней, — проговорил мистер Бейкер, не оборачиваясь, пока накладывал заварку. — По правде говоря, я уж было начал беспокоиться… Ну, вы понимаете.              — Непредвиденные обстоятельства, — бросил Драко немногословно, рассматривая свои руки, и не зная куда их девать: то ли положить на столешницу, то ли на колени. Табурет явно был рассчитан на рост пониже.              — Что ж, — старик обернулся с чайником в руках, посмотрел на него внимательно, но без осуждения, — надеюсь, все встало на свои места. Сахарку?              — Я тоже надеюсь, — ответил Драко, потому что сам того не знал. — Без сахара, благодарю. — Он помолчал секунду, а потом спросил то, что должен был знать, но почему-то перестал отслеживать где-то между перерывами на кофе и просмотром телепередач: — Какой сегодня день недели?              Мистер Бейкер, протягивая ему крошечную фарфоровую чашку на блюдце, с нарисованным зайцем на цветочной поляне, поджал губы. Он ничего не сказал, но в его взгляде Драко прочитал скромное понимание и сострадание к обычно немногословному молодому человеку, который четыре года исправно приходил за цветами и вдруг исчез, а теперь появился с бутылкой в руках и вопросом, который нормальные люди задают только в одном случае. Возможно, сегодняшние цветы пойдут уже не в больничную палату, а на могилу…              — Среда, мистер Малфой. — Он подал ему чашку с дымящимся чаем и вздохнул чуть глубже, чем следовало. — Вот, держите.              Драко не стал отнекиваться, покорно принимая чашку на блюдце обеими руками. Вопрос с тем, куда положить ладони отпал сам собой.              — Я не знал, вернетесь вы или нет, — проговорил мистер Бейкер, грея руки о свою чашку, — но гортензии заказывал, на всякий случай. Они, конечно, уже не первой свежести, подувяли немного со вчерашнего дня, но других, увы, нет — ваш выбор настоящий эксклюзив. Вам завернуть?              — Да, — ответил Драко, делая глоток, но почти не чувствуя вкуса. — Предыдущие заказы я тоже оплачу, посчитайте, пожалуйста, все до последнего. — Он замер на пару секунд, глядя на темную поверхность чая, в которой отражался его собственный силуэт, а затем добавил, сам не зная зачем: — Мисс Грейнджер тоже. Я оплачу все, что мы оба должны вам.              Мистер Бейкер кивнул, принимая его пожелание, как данность и поднес к губам блюдце, на которое отлил немного чая со своей чашки — так остывало быстрее.              — Последние месяцы моя Дора совсем не вставала с кровати, — неожиданно начал он, глянув к окну, где стояли цветочные горшки с красными бутонами, названия которых Драко не знал. — Не говорила ничего, да и слышала с трудом.              Драко впервые слышал о какой-то Доре, да и впервые слышал от мистера Бейкера что-то помимо условных любезностей и похвалы новой партии гортензий. Но то, с какой нежностью пожилой мужчина произносил ее имя, громче любых слов ведало о том, насколько эта женщина ему дорога.              — Каждое утро я выбирал самые яркие и свежие цветы, какие только находил в нашей лавке и приносил ей. Дочка все твердила: зачем? Мама же все равно ничего не понимает. А я все носил, как дурак. — Он усмехнулся с теплой горечью. — Верите или нет, мистер Малфой, она так улыбалась, когда я их приносил. Пусть всего на миг, пусть даже я сам это придумывал, но мне тогда казалось, что деменция отступает. Что она снова узнает меня. — Необходимую паузу из-за удушающего комка в горле мистер Бейкер скрыл за еще одним глотком чая. — Что она снова моя Дора.              Старик поднялся, отставив пустое блюдце, и достал его букет из специального холодильника для цветов. Пока он аккуратно упаковывал его в бумагу, чтобы ноябрьский холод не ускорил увядание, Драко молчал. Мистер Бейкер носил цветы жене, которая не помнила кто он такой, и верил, что она улыбается. А он, Драко, носил цветы жене, которая лежала в коме, и понимал, что ни во что не верит.              Закончив, Мистер Бейкер повернулся к нему с букетом в руках, посмотрел поверх крафтовой упаковки, и в этом взгляде было столько тихой мудрости человека, который прошел через ад и вернулся, что Драко на секунду показалось — старик видит его насквозь. Видит и Грейнджер, и сбежавшее утро, и липкий стыд, и все то, что он так тщательно прятал за маской равнодушия.              — Передавайте привет вашей жене, — закончил он, протягивая букет.              — Передам, — ответил Драко, принимая цветы.              Он встал, направился к выходу, но уже на пороге, когда колокольчик звякнул, возвещая его уход, задержался. Обернулся и посмотрел на старика, который стоял за прилавком, убирая чашки.              — Мистер Бейкер.              — Зовите меня Бенджамин, мой друг! — улыбнулся он.              — Бенджамин, — повторил Драко. — Я сорвал с вашей клумбы цветок сегодня утром. Несколько. Впишите в следующий счет, пожалуйста, я возмещу убытки.              — Нестрашная потеря, — сказал он, и его улыбка стала еще шире, пока Драко словно ударили под дых.              Потому что именно так сказала Грейнджер минувшим днем, когда он, пусть и случайно, сжег ее дурацкий текстиль. Она отмахнулась, будто эти вещи ничего не значили, будто за ними было что-то поважнее. И вот теперь этот маггл произнес те же слова, с той же легкостью и даже, казалось, интонацией. Неужто и правда видит его насквозь? Или мир так устроен, что сильные люди говорят одни и те же слова, а он, Драко, слишком на них непохож, чтобы понимать?              — Пусть это будет крошечным подарком за счет заведения, — добавил мистер Бейкер.              Драко хотел сказать что-то еще, поблагодарить или возразить, но слова застряли где-то в горле, перемешавшись с огневиски, чаем и непониманием. Поэтому он просто кивнул и вышел за дверь.              Захватив с лавки бутылку, которая была уже наполовину пуста, Драко направился по знакомому, выстраданному маршруту, чтобы передать жене привет от этого доброго мужчины и постараться донести свое собственное раскаяние за то, чего не должен был допустить.              Он повторял про себя, как мантру, что сейчас снова увидит Асторию, и все наконец встанет на свои места, но еще издалека в глаза бросилась красная табличка, которая подписала приговор. Драко все равно подошел ближе, словно не верил своим глазам и надеялся, что табличка окажется галлюцинацией, порожденной огневиски и недосыпом. Словно не мог допустить и мысли, что карантин все еще продолжается и все это время, пока он спал на чужом диване, здесь ничего не изменилось.              Но все было так же, как и в прошлый раз, когда он сидел на ступеньках пьяный и не помнящий себя, а затем каким-то чудом оказался в доме Грейнджер. Магглы проходили мимо, не замедляя шага. Под дезиллюминационными чарами им было не разглядеть, что здесь, почти в центре их города, посреди их суетливой жизни, разворачивается совсем другая история, полная боли и отчаяния. Для них он выглядел, как очередной алкаш из тех, кому в пустом углу между двумя домами начинает мерещиться что-то необычное.       Немного помедлив, Драко дернул ручку, но та не поддалась. Тогда он постучал, спокойно и выверено. Три удара, пауза, еще три. Терпеливо выждал время, глядя на дверь и считая секунды, затем повторил, но дверь снова не открыли. Тогда он постучал сильнее, уже не по правилам этикета, а по нарастающему биению сердца, которое колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть наружу. И сильнее, и еще сильнее, и когда он уже собирался ударить по деревянным ставням кулаком, дверь немного приоткрылась, впуская в щель незнакомое лицо.              Видно, по средам работал кто-то другой, не миссис Майерс, которая всегда трепетно относилась к его потере. Иногда позволяла задерживаться подольше, даря блаженные несколько минут вне разрешенного времени для посещения, и даже обновляла воду в вазе, пока Драко не мог приходить, потому что знала, что гортензии очень прихотливые цветы, требующие к себе много внимания, как и все красивое в этом мире. Драко чувствовал бы себя более уверенно, встретив именно миссис Майерс, но перед ним стояла совершенно незнакомая женщина в толстых очках, с лицом, выражающим такую степень раздражения, будто она только что отбилась от десятка таких же посетителей и теперь готова была убить любого, кто посмеет нарушить ее покой.              — Мы закрыты для посещений, — не поприветствовав и не поинтересовавшись, кто он, послышалось из-за двери на редкость сухо и устало.              В отчаянном жесте, Драко ладонью приостановил едва не закрывшуюся дверь. Женщина из-под толщи своих очков с немым укором посмотрела на его руку: экая наглость!              — Я знаю, — выдохнул Драко, стараясь, чтобы голос звучал ровно, вежливо и убедительно. — Я знаю, что закрыты. Но я не видел жену с самого начала карантина. Астория Малфой, она больна уже четыре года, и я лишь хотел…              — Мистер, я полагаю, Малфой? — перебила она, и Драко кивнул. — Драконья оспа вам не страшна?              По правде говоря, нет. Драко бы с удовольствием слег с чем-нибудь смертельным и мучительным, чтобы все это наконец закончилось. Но незнакомый администратор отнюдь не спрашивала о его желаниях, а просто констатировала факт: болезнь опасная, исключений не делают.              — Вы не понимаете, — голос его дрогнул, и он ненавидел себя за то, что не мог это контролировать. — У нас особый случай. Я только занесу цветы, просто поставлю их у кровати и уйду, только позвольте…              — Я все понимаю, мистер Малфой! — отрезала она с железной решимостью не поддаваться на уговоры. — Вы не первый и не последний, исключений нет ни для кого! У всех тут особые случаи, родные и близкие, и всем нам хочется их увидеть, но правила есть правила.              — Хотя бы цветы, — Драко почти умолял, и со стороны наверняка это было так унизительно. Он зажал цветы подмышкой и потянулся в карман, достав оттуда маггловские наличные. Черт, надо было попросить у Тинки притащить мешочек галлеонов. — Я могу заплатить, сколько попросите. Просто поставьте их возле ее постели, передайте, что я приходил, что я помню и что… — он запнулся, — я раскаиваюсь…              — Боюсь, риск потерять работу для меня страшнее, чем желание подзаработать, — перебила она, с сомнением взглянув на его бесполезную пачку маггловских денег. — Хорошего дня, мистер Малфой.              — Скажите хотя бы сколько это продлится! Когда я смогу… когда откроют?              Она помедлила секунду, видимо, решая, стоит ли тратить время на ответ, но все же сжалилась и, уже закрывая дверь, бросила:              — Не меньше двух недель.       Драко не сразу очнулся.              Две недели.              Четырнадцать дней.              Четыре. Два вторника и два четверга.              Только перечислив в своей голове окончательный приговор, хлесткий удар слов дошел до сознания.              — Что б тебя! — вырвалось у него, и он вмазал со всего размаху по двери, вкладывая в удар всю свою беспомощность.              Дверь, заколдованная от повреждений, даже не дрогнула. Глухая и равнодушная, не удосужилась хоть немного проявить сочувствие и помочь сбросить напряжение! Прямо как эта женщина-администратор в толстых очках.              Гортензии выпали из его хватки, упаковка слегка раскрылась, и уже чуть увядшие лепестки отвалились, рассыпавшись по серому бетону нежными пятнами. Под горячей пульсацией рука неконтролируемо тряслась, костяшка сместилась куда-то выше, неестественно выпирая под кожей, а боль, пульсирующая в такт с сердцем, напоминала, что он, к сожалению, еще не сдох. Кровь капала на рассыпанные лепестки, пропитывая трепетную голубизну порочным алым. Драко смотрел на это месиво из красоты и боли, и думал о том, что вот так и выглядит разбитая надежда. Как что-то безмерно прекрасное в своей обреченности, что-то, что еще минуту назад имело форму и смысл, а теперь валялось в грязи, истекая кровью того, кто пытался ее удержать.              Он наклонился и поднял то, что осталось от гортензий. Идти было некуда, но Драко пошел.       

***

      Накинув махровый халат, Гермиона смотрела на уличную обувь и размышляла, стоит ли так напрягаться. День выдался выматывающим, и единственное, чего ей хотелось сейчас — завалиться в кровать и провалиться в сон без сновидений. Но мусорные ведра были забиты под завязку… Особенно то, что с пластиком. Завтра утром она точно забудет вынести, а послезавтра придет водитель и будет недовольно причитать из-за слишком большого количества мусора, и ей снова придется краснеть и извиняться.              Решив, что простой вынос мусора до бака в начале дорожки, ведущей к дому, не требует стольких усилий, она собралась выйти на улицу в одних тапочках на босу ногу, посильнее затянув пояс халата, чтобы мимолетно не окоченеть под вечерней прохладой.              — Малфой…? — выдохнула она с вопросом, как только отворила дверь.              Он сидел прямо на грязном входном коврике, привалившись спиной к декоративной колонне, и даже не пошевелился, когда Гермиона его позвала, продолжая смотреть куда-то в даль совершенно пустым взглядом. Рядом с ним на крыльце валялась пустая бутылка из-под огневиски, а еще чуть поодаль гортензии, которые, судя по всему, пробыли на улице вместе с ним не один час.              О, Малфой…              — Ты вернулся.              — Видимо, — ответил он.              — У тебя рука разбита, — сказала она вместо всего остального, что хотела бы сказать.              Где ты был столько времени? Зачем? Какого черта не предупредил?              Драко посмотрел на свою руку, будто видел ее впервые. Даже в тусклом свете фонаря было видно, как кровь запеклась темной коркой, а костяшка выпирала из-под кожи там, где не должна была быть.              — Дверь не открывалась, — ответил он просто.              — Дай посмотрю, — выдохнула Гермиона и, бросив три увесистых мусорных мешка прямо на крыльцо, присела перед ним на корточки, забыв о холоде, тапочках и своем желании провалиться в сон. Краснеть перед мусорщиком ей все равно не впервые.              Драко не сопротивлялся. Просто смотрел, как она берет его руку в свои и морщится, оценивая повреждения. Только слегка вздрогнул, когда ее пальцы осторожно коснулись распухшей костяшки, но ладонь не убрал.              — Пошли в дом, — сказала она, поднимая на него глаза. — Мне придется вправить тебе кость.              Гермиона помогла ему подняться, подхватив под здоровую руку и практически взваливая его вес на себя. Драко не был настолько пьян, уже нет. Огневиски закончился давно и остаточное тепло почти выветрилось, оставив только противную дрожь в мышцах и мутную тяжесть в голове. Просто не было никаких сил стоять, ноги затекли. Драко не заметил, как сюда дошел, не заметил, когда на улице успело стемнеть и вечер почти перетек в ночь. Сидел и пил, а когда алкоголь закончился, просто продолжил сидеть, потому что вставать было некуда.              Когда они переступали порог, взгляд сам зацепился за приветственную надпись на входном коврике.              Добро пожаловать домой, — прочел Драко и усмехнулся.