Всё что осталось

Рори практически не спала. Время перестало быть линейным. Она не чувствовала ни голода, ни усталости. Тело стало просто оболочкой — удобной, стройной, лёгкой, почти невесомой. Ей казалось, что она могла бы не есть вообще. Она даже начала думать, что физическое питание — это миф, придуманный для слабых. Она была выше всего. Саша — теперь её постоянный спутник. Он ничего не понимал, но не спрашивал. Он думал, что она влюбилась в жизнь, в свободу, в него. Он не знал, что она просто горела. Каждую ночь — новый клуб. Каждую ночь — ярче. Кожа пахнет потом, дымом и духами.На щеках румянец — не от макияжа, а от бесконечного внутреннего огня. Она танцевала так, будто её кости стали электричеством. Люди смотрели. Люди влюблялись. Она купалась в внимании, как в ванне из света. Дима? Дима был просто словом. Ненужным. Мягким. Его лицо не всплывало. Она вычеркнула его так же, как вычёркивают умерших в памяти, когда слишком страшно скорбеть. Саша протягивал ей коктейль, она смеялась в лицо его нерешительности. — Ты боишься меня? — спросила она в один из вечеров, когда клуб был похож на раскалённый котёл. — Я... не знаю. Ты будто совсем не здесь. Будто ты выше этого всего, — пробормотал он, чуть трезвее обычного. — Потому что я есть всё это. Я — свет. Я — мир. Смотри! — Она встала на барную стойку, раскинув руки. Люди засвистели. Она была их богиней. Саша пытался увезти её домой — но она сорвалась, убежала босиком по мокрому асфальту, оставляя за собой только звонкий смех и шорох волос. Ей было всё равно. на себя. на него. на Диму. Память исчезла. Осталась только она — как непрерывный поток, как неуправляемый ток, пожирающий всё человеческое . И в этот момент, пока она танцевала под кислотный бит в очередном подвале, кто-то выложил в сеть видео с её криками, танцами, бредовыми речами о боге, времени и том, что «смерть — это просто смена декораций». Это видео увидел Дима. Он уже был в городе.

***

Дима сидел в машине, припаркованной на окраине города. Фары были выключены, мотор заглушён. Город шумел за окнами — неон, сирены, клубы, чужие жизни. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Чувствовал, как в голове что-то дрожит — словно вибрация, едва уловимая. Он знал, это предвестник того , что сейчас в его голове сложится картинка . Оставалось только выдохнуть. Отпустить. И погрузиться. Комната белая. Почти пустая. Стены — мягкие, будто ватные. Воздух — плотный, вязкий, будто из воды. В центре — стол. На столе — две фарфоровые тарелки. И перед ними — девушка. Спина тонкая. Пепельные волосы спадают на плечи, запутанные. Платье серое, как прах. Он знает: это Рори. Но она повернута к нему затылком. И не дышит. Потом она медленно поворачивается. Глаза — чёрные, без зрачков. Лицо спокойное, но мёртвое. Она смотрит прямо в него, и что-то внутри его ломается, как лёд. Затем, без слов, без звука, она тянет руки к груди. Пальцы вгрызаются в кожу. Осторожно, как будто вскрывает конверт. Кровь не хлещет — она просто течёт, как вино. Она раскрывает грудную клетку, как дверцу. И достаёт из себя сердце. Оно пульсирует в её ладонях. Она смотрит на него — спокойно, как на нечто чужое. Потом разрывает его пополам. Одна половина — на одну тарелку. Вторая — на другую. Он хочет закричать. Сказать, чтобы она остановилась. Но губы не слушаются. Рори шепчет что-то — едва слышно. Его сознание вырывает только фразу: — Никто не смог съесть всё… Она ставит ложки рядом. И смотрит в него — вопросительно, обвиняюще. Потом исчезает. Он резко просыпается, едва не захлёбываясь в воздухе. Сердце колотится, грудь болит — будто он сам только что раскрыл её. Он хватает руль. Машина вздрагивает. Он должен найти её сейчас. Пока она не разделила себя окончательно.