Вороны

Прохладный ветер обдувает лицо, но эта погода ничуть не мешает моменту. Дима несет картонную коробку, наполненную спелой клубникой. Он идет вдоль Венецианского берега, по укромному уголку, где волны Адриатического моря лениво сглаживают песок, а вдалеке виднеются силуэты гондол, тихо покачивающихся на воде. Небо над головой раскрашено мягкими пастельными красками заката – розоватыми, лавандовыми, с проблесками золота. Он идет легко, с предвкушением в сердце. Зная, кто его ждет. На небольшом синем пледе, прямо у кромки воды, сидит Рори. Ее длинные, черные волосы спадают на плечи, контрастируя с бледной кожей. Она обнимает колени и смотрит на закат. Дима ставит коробку рядом с ней, на плед. Присаживается, скрестив ноги, чувствуя легкую прохладу от земли, пропитанную вечерней влагой. Она поворачивает голову, и ее взгляд встречается с его. В уголках губ появляется еле заметная улыбка. Она берет одну ягоду и откусывает половину. Дима, не теряя ни секунды, выхватывает зубами оставшуюся часть. Рори слегка наклоняет голову вбок, рассматривая его. В ее глазах плескается смесь удивления и… обожания? Дима усмехается, видя, как она смущается от его взгляда. Он не может удержаться. Тянется к ней, и их губы сливаются в поцелуе – сладком, нежном, полном любви и тепла, несмотря на прохладный воздух Венецианского вечера. Он чувствует ее вкус на своих губах – вкус клубники, горького табака, ментоловой жвачки. Рори отвечает на поцелуй, прикрыв глаза. Мир вокруг перестает существовать. Когда они отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание, Дима вновь тянется к ней. На этот раз он нежно притягивает ее к себе, обнимая. Рори не удерживается и впечатывается рукой в плед, не заметив, как ее ладонь раздавила одну ягоду. – Матвеев… слизывай теперь. Она показывает ему ладонь в клубничном соке, а Дима, все еще утопая в нежности момента, лишь улыбается. Тот смеется и всё же слизывает сладкий сок с руки девушки. Рори морщится: – Я не в прямом смысле, идиот, – но в ее голосе слышится скорее игривость, чем раздражение. Дима усмехается и притягивает девушку к себе, обнимая крепче. Он чувствует, как она расслабляется в его руках. Слышит ее ровное дыхание, чувствует тепло ее тела, даже сквозь плотную ткань куртки. – Покатаемся на гондоле? – спрашивает она, любуясь закатным небом. – Сейчас? – удивляется Дима. – Завтра, – она поглаживает его волосы. – Как скажешь, Ро, – мягко шепчет он, прижимаясь к ней щекой. Солнце уже село, воздух стал заметно прохладнее. На побережье зажглись фонари, отбрасывая на воду мерцающие блики. – Думаешь, мы надолго здесь? – тихо спрашивает Рори, не открывая глаз. Дима поворачивается и вглядывается в ее лицо, ища в глазах ответ на вопрос. – У нас впереди целая вечность, – уверенно говорит он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни капли сомнения. Рори смотрит на него и мягко улыбается, веря каждому слову. Она ложится на его колени, устраиваясь поудобнее и прикрывает глаза. Дима нежно перебирает ее волосы, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. В эту минуту старая жизнь уходит в даль, оставив только их двоих на этом укромном венецианском берегу. – Ты дрожишь, – мягко говорит Дима. – Прохладно, пойдем в дом? – Мгм, – соглашается она, без лишних слов. Рори не медлит, собирает плед, аккуратно складывая его. Дима уносит остатки клубники, выбрасывая коробку в ближайшую урну. Они молча идут вдоль побережной улицы, их шаги громко переворачивают песок, который так старательно засыпается под подошву кроссовок. Но вдруг в сердце Димы что-то неприятно режет. Тревога, словно холодная волна, окутывает его, сжимая грудь. Он не понимает, откуда она взялась, но чувство приближающейся беды становится все сильнее. Он старается не подавать вида, чтобы не напугать Рори, продолжая медленно идти за ней. Маленький домик находится совсем рядом с побережьем, и поэтому до него идти не так уж и долго. Рори достает из кармана ключ, открывает дверь и заходит в небольшой, увитый плющом сад перед домом. Она уже собирается шагнуть внутрь, как вдруг замирает, заметив черного ворона прямо у входа. Птица неотрывно смотрит на нее, словно гипнотизируя, и расхаживает из стороны в сторону, поблескивая черными глазами-бусинками. Рори кривится, чувствуя неприязнь. Дима обнимает ее за плечи, чувствуя, как она напрягается. – Надо нам сделать кормушку для птиц, – спокойно говорит он, стараясь разрядить обстановку. Рори хмыкает, не разделяя его энтузиазма. – Я не видела ни одного ворона у моря, – шепчет она, будто сама себе. – Это… странно. Дима ничего не отвечает, только подходит к дому и резким взмахом руки выгоняет птицу. Ворон сипло кричит, словно проклиная их, и взмывает в воздух, улетая в неизвестность. Они провожают его взглядом. Рори медленно открывает входную дверь. Ключ с трудом поддается, чувствуется сопротивление, и ей приходится вложить всю свою силу, чтобы провернуть его в замке. Дверь наконец открывается с протяжным скрипом, и оба замирают на пороге, словно окаменевшие. В прихожей, словно зловещий ковер, валяются черные перья. А посреди этого хаоса, стая черных птиц, словно призраки из ночного кошмара, жадно поедают труп себе подобного. Кровавое зрелище парализует. Брови Рори взлетают вверх. Дима проглатывает подкативший к горлу страх и, собрав остатки мужества, заходит первым. Плотный, тошнотворный запах бьет в нос, вызывая рвотный рефлекс. Птицы, казалось, не замечают его присутствия, погруженные в свой жуткий пир. Дима пытается их отогнать, отмахиваясь руками, и те, словно черные хлопья серпантина, взмывают в воздух, оглашая дом карканьем и шелестом крыльев. Они кружат под потолком, их темные силуэты зловеще мелькают в полумраке. – Мы не закрыли окно? – шепчет Дима, стараясь не выдать дрожь в голосе. – Я закрывала… вроде… – отвечает Рори, ее голос прерывается, словно она боится своей неуверенности. – Хорошо, ничего страшного, – пытается успокоить ее Дима, хотя сам испытывает ужас. Он понимает, что ничего хорошего в этом нет. Что-то здесь не так. Дима берет мусорный пакет, чувствуя, как его руки дрожат, и с явным отвращением принимается убирать вороний труп. Кровь успела присохнуть к полу, образовав липкую лужу, и одно крыло птицы словно намертво приклеилось к паркету. Дима резко вырывает его, слыша мерзкий хруст оторванной плоти, и складывает мертвое тело в пакет. Рори, словно завороженная, начинает собирать черные перья, рассыпанные по полу. Страх в ее глазах настолько сильный, что его можно потрогать руками. Каждое перо в ее ладони кажется предзнаменованием чего-то ужасного. Дима растерян, он не понимает, что происходит, но старается скрыть свой испуг. Собрав все разбросанные по дому зловещие перья, он, пытаясь не думать о том, что это может значить, выносит пакет во двор, подальше от дома. Он заходит обратно, и в этот момент из ванной, расположенной на втором этаже, раздается душераздирающий крик. Мгновенно забыв о своей собственной тревоге, Матвеев, с сердцем, колотящимся в груди, вбегает на второй этаж и замирает на секунду, словно его парализовало. Картина, представшая перед ним, превосходит все самые мрачные кошмары. По всей ванной комнате, словно в эпицентре кровавого урагана, валяются остатки мертвых птиц, размазанные по стенам и полу. Это не просто перья и кровь – это вырванные клочья мяса, сломанные кости, выколотые глаза. Рори стоит посреди этого кошмара, сжавшись в комок, обхватив себя руками, в глазах – безумный страх и паника. Зеркало перед ней перепачкано кровавым месивом, словно кто-то специально старался воссоздать жуткий ритуал. Стоит нестерпимый, отвратительный запах разложения, от которого подташнивает. Дима, не раздумывая ни секунды, хватает Рори за руку и тянет ее из комнаты, прочь от этого ужаса. Она мелко дрожит всем телом, словно осенний лист на ветру. Чтобы хоть немного успокоить, Дима притягивает ее к себе, крепко обнимает и гладит по голове, шепча успокаивающие слова: – Всё хорошо, всё хорошо… Это просто чья-то тупая шутка. Я всё улажу, обещаю. Рори липнет к нему, словно утопающий к спасательному кругу, и прижимается все крепче, пытаясь найти в его объятиях защиту. Она постепенно успокаивается, дыхание выравнивается. Она поднимает голову, ловит взгляд Димы своими заплаканными глазами и вдруг шепчет слова, от которых по венам пробегает ледяной холод: – Не надо было сюда ехать.. Дима смотрит на нее и остолбеневает от ужаса. Эти слова… это говорит не Рори? На него смотрит совершенно другое существо?! В ее глазах плещется непроглядная тьма, зрачки расширены до предела, и они кажутся абсолютно черными, без единого проблеска света. Кожа на ее лице бледная, как смерть. Матвеева охватывает дрожь, сковывающая каждое движение. Он не может вдохнуть полной грудью, воздух словно испарился из легких. Расцепить объятия, вырваться из этого смертельного капкана становится невозможно. Крик застревает в горле, не находя выхода. Он чувствует, как что-то острое и холодное бьет его по руке, но боль кажется далекой и нереальной. Реальность расплывается, превращаясь в жуткий кошмар, выбраться из которого нет никакой возможности.

***

– Дима. Дим. Эй, Матвеев! Он резко просыпается, словно его окатили ледяной водой, и с ужасом смотрит на девушку, расталкивающую его. Перед глазами все еще стоят жуткие картины ванной, заполненной мертвыми птицами, и черные глаза. – Эй, хватит спать, скоро наш рейс, – с легкой улыбкой говорит Рори, в ее голосе слышится нежность и небольшое раздражение из-за его долгого сна. Дима моргает пару раз, пытаясь прийти в себя и понять, что происходит. Он оглядывается вокруг и понимает, что сидит на диване в зоне ожидания аэропорта. – Такими темпами мы проспим самолет, – Рори мягко целует его в висок и поднимается с дивана, поправляя свою сумку. – Пора идти, соня. Дима с трудом поднимается на ноги, чувствуя слабость в коленях. Он все еще не может избавиться от ощущения ужаса, которое преследовало его во сне. Он смотрит на Рори, стараясь увидеть в ее глазах хоть какой-то намек на то, что он видел , но ее взгляд чист и ясен. – Рейс перенесли на два часа, – сообщает Рори, глядя на табло. – Но ты всё проспал, так что у нас осталось всего тридцать минут, чтобы пройти досмотр и найти наш выход. Пойдем.

***

— Наконец-то, — прошептала она, когда на табло загорелся их рейс на Венецию с пометкой "Последний вызов на посадку". Задержка была утомительной, но теперь, когда время пришло, их тянуло к самолету с неудержимой силой. Дима кивнул, резко поднимаясь. В его движениях чувствовалась какая-то непривычная напряженность. — Ага. Успеваем. Они прошли на посадку. Воздух в телетрапе был затхлым, с привкусом керосина. Рори, погруженная в свои мысли, почти не обращала внимания на спешащих пассажиров. Они нашли свои места у окна. Ро сразу же откинулась в кресле, закрывая глаза. Ее тонкие веки подрагивали, но дыхание оставалось ровным. Она давно перестала бороться с бессонницей перед полетами; знала, что адреналин, хоть и едва ощутимый, не даст ей уснуть до взлета. Дима же ерзал, пристегивая ремень. Его глаза беспокойно скользили по салону, по иллюминатору, за которым мерцали огни аэропорта. Он чувствовал прилив этого самого адреналина, но не того, что бывает от восторга, а скорее от нервного предвкушения. Венеция. Он представлял себе ее каналы, гондолы, узкие улочки. Но эти образы были нечеткими, словно сквозь легкую дымку. — Ты в порядке? — едва слышно спросила Рори, не открывая глаз. Дима выдохнул. — Да. Просто... устал. И немного... странно. Он не уточнил "странно почему", и Рори не переспросила. Она просто кивнула в темноту салона. — Бывает. Завтра будет лучше. Она знала, что сейчас его мозг работал на полных оборотах, перебирая сценарии, сожаления, ожидания. А ее мозг, наконец-то, был в состоянии умиротворения, балансируя на грани бодрствования и полусна, пока самолет медленно двигался по полосе, готовясь к прыжку через ночь в новый день, в новую страну, в новую неопределенность. Дима посмотрел на ее спокойное лицо в полумраке. Он всегда удивлялся этой ее способности быть такой умиротворенной в хаосе, в то время как его самого разрывали эмоции, даже те, что он тщательно прятал. "Мы летим в Венецию," — подумал он. Взлет был плавным. Самолет набрал высоту, и городские огни под ними превратились в мерцающее созвездие. Дима почувствовал, как Рори слегка повернула голову в его сторону, не открывая глаз. Она здесь. И этого было достаточно, чтобы его беспокойство немного отступило, уступив место ожиданию, пусть и смешанному. Два часа в воздухе пролетели в непривычной тишине. Гул двигателей убаюкивал, и Рори, склонив голову к плечу, давно погрузилась в сон. Ее дыхание стало глубоким и размеренным, черные пряди волос слегка колыхались в потоках воздуха от кондиционера, а уголки губ чуть подрагивали. Диме повезло меньше. Он не мог сомкнуть глаз. Адреналин, о котором он говорил, оказался настойчивым и цепким. Мысли роились в голове, как стая ночных мотыльков, ударяясь о стенки черепа. Он ворочался, пытался найти удобное положение, но кресло казалось слишком тесным, а подушка — слишком тонкой. Чувство тревоги и ожидания тяжелым грузом лежало на душе. Он бросал взгляды на спящую Рори, удивляясь ее способности отключаться от мира, и немного завидовал этому. В этот момент к ним подошла стюардесса – молодая девушка с уставшей, но приветливой улыбкой. — Прошу, — прошептала она. Дима кивнул, благодаря ее. Запах еды тут же наполнил воздух, и, словно по волшебству, Рори приоткрыла глаза. Она моргнула пару раз, адаптируясь к неоновой подсветке, и ее взгляд сразу же сфокусировался на подносах. Им принесли стандартный, но всегда желанный в полете ужин. На подносах лежали маленькие, аккуратные контейнеры. Основное блюдо – курица с рисом. Нежный, почти кремовый соус обволакивал кусочки белого мяса, а рассыпчатый рис был приправлен щепоткой зелени. Рядом – свежая булочка с маслом, небольшой пластиковый стаканчик с апельсиновым соком и маленький контейнер с десертом: фруктовый салат из нарезанных кубиками яблок, винограда и пары долек апельсина. Все было упаковано так, чтобы легко помещалось на откидном столике. Рори, моментально проснувшись, без слов приняла свой поднос. Ее голод был тихим, но настойчивым. Дима, хоть и не ощущал аппетита, тоже взял свой. Рори раскрыла свой столик, поставила поднос. Затем она достала из рюкзака небольшую книгу, но вместо нее выбрала экран на спинке впереди стоящего кресла. Несколько нажатий, и на экране замелькали знакомые заставки. Она выбрала "Корпорацию монстров". Затем вытащила наушники и протянула один Диме. Тот без лишних слов взял наушник, вставил его в ухо. Ему было приятно, что она угадала его настроение: не хотелось никаких разговоров, никаких размышлений. Просто отвлечься. Они молча принялись за еду. Вилки тихо стучали о пластик контейнеров. Курица с рисом казалась неожиданно вкусной. Дима украдкой взглянул на Рори. Она ела сосредоточенно, ее взгляд был прикован к экрану, а легкая улыбка появилась на губах, когда Майк Вазовски начал катить к Селии. В этот момент она казалась такой умиротворенной, такой далекой от всех внутренних бурь. Рядом с ней, в этом маленьком герметичном пространстве, Дима почувствовал, как его собственное беспокойство немного отступает, заглушенное голосами мультяшных монстров и мягким присутствием человека, который понимал его, возможно, лучше, чем кто-либо другой. Они просто ели и смотрели фильм, разделяя это молчаливое, но значимое мгновение в середине ночи, высоко над землей.

***

Последние титры "Корпорации монстров" скользнули по экрану, оставляя после себя ощущение теплой, детской простоты. Стюардесса, появившись так же бесшумно, как и раньше, собрала пустые подносы, унося их с собой. Снова наступила тишина, нарушаемая лишь мерным шумом двигателей. До Венеции оставалось еще восемь долгих часов полета, и воздух в салоне начал казаться более тяжелым, тягучим. Рори, только что наслаждавшаяся невинностью мультфильма, снова погрузилась в себя. Ей удалось отогнать сон, но теперь ей предстояло провести оставшиеся часы в бдительном бодрствовании. Дима же снова почувствовал нарастающее напряжение. Бессонница не отступала, и его мысли снова начали кружить, как хищные птицы. Как вдруг самолет резко вздрогнул. Не мягкое покачивание, а ощутимый, тревожный толчок, словно гигантская рука тряхнула их игрушечный аппарат. Над головой мигнула лампочка, призывающая пристегнуть ремни. Глаза Рори, обычно невозмутимые, расширились, округлились от мгновенно нахлынувшего страха. Она инстинктивно вцепилась в руку Димы, ее пальцы стиснули его предплечье до боли, а ногти впились в ткань футболки. В ее взгляде не было той отстраненности, к которой он привык. — Не волнуйся, это всего лишь турбулентность, — тут же ответил Матвеев, его голос был низким и удивительно спокойным. Он прикрыл ее руку своей, слегка поглаживая тыльную сторону ладони. Рори сглотнула, ее горло словно пересохло. "Всего лишь турбулентность" — эти слова не приносили никакого утешения, когда весь огромный металлический корпус вокруг них начинал стонать и скрипеть. Через несколько мгновений в проходе появилась стюардесса. Ее улыбка была натянутой, а голос, обычно вежливый, звучал чуть более резко и тревожно через динамики: — Уважаемые пассажиры, мы вошли в зону сильной турбулентности. Пожалуйста, убедитесь, что ваши ремни безопасности надежно застегнуты, и оставайтесь на своих местах. Самолет стало трясти сильнее. Не просто покачивание, а настоящая тряска, с резкими провалами и толчками вверх. Слышались приглушенные вскрики других пассажиров, что-то упало в задней части салона. Ремни безопасности врезались в плечи, прижимая их к сиденьям. Рори уже не пыталась скрыть свой страх. Ее глаза были широко открыты, она почти не дышала, а ее хватка на руке Димы стала такой сильной, что он чувствовал, как пульсирует кровь под ее пальцами. Она смотрела на него, ища спасения, подтверждения, что все будет хорошо. Дима, к собственному удивлению, был абсолютно спокоен. Странная бессонница и тревога, которые мучили его часами, вдруг отступили, заглушенные моментом реальной опасности. Возможно, его мозг, уставший от мнимых проблем, приветствовал конкретную, осязаемую угрозу. Или, быть может, вид панической атаки Рори активировал его защитные инстинкты. — Эй, посмотри на меня, — сказал он, его голос был твердым и уверенным. Он слегка наклонился к ней. — Послушай. Все в порядке. Это обычное дело. Самолеты очень прочные. Мы просто пролетаем через облака. Он свободной рукой нежно погладил ее по волосам, пытаясь отвлечь. — Представь, что мы на американских горках. Или на машине по очень плохой дороге, — он даже попытался улыбнуться. — Ты же любишь американские горки, помнишь, как мы в парке... Самолет снова резко провалился вниз, и желудок подпрыгнул к горлу. Рори издала тихий, сдавленный всхлип. — Я... я помню... — выдохнула она, прижимаясь к нему. Дима крепко обнял ее одной рукой, притянув к себе, насколько позволяли ремни и тесное пространство. Он прижал ее голову к своему плечу, чувствуя, как она дрожит. — Я здесь. Я рядом. Все хорошо, — шептал он, его голос был глухим и успокаивающим. Он сам не знал, верит ли в свои слова на сто процентов, но для Рори он должен был быть непоколебимой опорой. Он был спокоен, потому что должен был быть спокоен для нее. Это было его единственным приоритетом в этот момент. Мигание лампочки "Пристегнуть ремни" стало навязчивым, рваным пульсом в кромешной тьме салона. Свет внутри самолета то гас, погружая их в абсолютный мрак, то снова вспыхивал, выхватывая испуганные лица, застывшие гримасы ужаса. Каждый такой всплеск света оставлял за собой шлейф теней, которые казались живыми, танцующими, предвещающими что-то неизбежное. Дрожь самолета усиливалась, переходя от простой тряски к неистовому, скрежещущему тремору, будто огромная металлическая птица попала в невидимые тиски и отчаянно боролась, но теряла силы. Рори, прижавшись к Диме, судорожно вдыхала воздух, каждый вдох давался ей с трудом. Ее дыхание стало частым, прерывистым, похожим на шорох умирающих листьев. Лицо, бледное как мел, было уткнуто в его плечо, но он чувствовал, как ее тело дрожит, как тонкая веточка на ветру. — Все... все хорошо, — шептал Дима, его голос звучал чуждо даже для него самого, пустой, лишенный привычной уверенности. Он гладил ее по волосам, но его рука тоже дрожала. Каждое слово застревало в горле, потому что он сам знал, что это не так. Он видел, как за иллюминатором мелькают непонятные всполохи, как тьма снаружи сгущается, приобретая плотность. Его слова утешения были лишь пустым звуком, не проникающим сквозь стену ее страха. В углу салона, у служебного отсека, стюардессы, обычно такие спокойные и профессиональные, странно переговаривались. Их голоса были приглушенными, но интонации — паническими. Одна из них, самая молодая, прикрывала рот рукой, ее глаза были расширены от ужаса, а вторая, более опытная, резко схватила ее за плечо, что-то быстро и отрывисто прошептав. Затем она взглянула в их сторону, и в ее глазах Дима прочел приговор. Это был взгляд загнанного зверя, лишенного всякой надежды. Самолет словно начал падать. Резкое, пронзительное падение, от которого желудок подпрыгнул к самому горлу, а тело вдавило в кресло. Раздался оглушительный, пронзительный крик откуда-то сзади, который подхватили другие пассажиры. Паника вспыхнула, как пожар в сухом лесу. Люди метались на своих местах, пытались расстегнуть ремни, кричали имена близких. Лампочки пристегнутых ремней теперь мигали с безумной скоростью, напоминая хаотичные вспышки лазерного клуба, освещающие обреченные лица. Внезапно в динамиках раздался резкий, искаженный шумами голос пилота. Он был на грани срыва. — ...Уважаемые пассажиры... мы... мы вынуждены совершить аварийную посадку... Повторяю, аварийная посадка. Слова капитана оборвались резким, душераздирающим скрежетом металла. Самолет содрогнулся еще раз, сильнее, чем когда-либо. Послышался треск, и откуда-то сверху посыпались обломки. За иллюминатором что-то сверкнуло – красное, оранжевое. Пламя? Или просто отсвет? Глаза Рори оторвались от плеча Димы. Она подняла их, полные невыносимого ужаса, и посмотрела прямо в его. В них не было слов, только крик беззвучного отчаяния. Она крепче вцепилась в него, прижимаясь всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино. Дима обнял ее изо всех сил, его собственные глаза были такими же полными безысходности. В тот момент, когда реальность крушения обрушилась на них всей своей мощью, он понял. Он не смог спасти ее от болезни , не смог вытащить её из больницы, когда она так ждала его. И теперь, он не сможет спасти ее от того, что приближалось. Он почувствовал ее холодную щеку на своей, и слабый шепот, который он едва разобрал: — Дима... прости меня. Его сердце сжалось. — За что ты извиняешься? — спросил он, его голос был надломлен. — Я забыла нашу фотографию на холодильнике— ответила Рори. И, к его удивлению, на ее бледном лице появилась мягкая, почти невесомая улыбка. Глаза закрылись, и она сильнее прижалась к нему. Резкий удар. И тишина.

***

Квартира насквозь пропахла сигаретным дымом – едким, застоявшимся, въевшимся в мебель и стены. В полумраке, рассеиваемом лишь бледным светом телевизора, клубы табачного тумана вились ленивыми спиралями, придавая комнате вид заброшенного притона. На экране Первого канала шла экстренная новостная сводка. Лицо ведущей, обычно строгое и беспристрастное, теперь выражало неприкрытую скорбь. Ее голос, пониженный и торжественный, звучал как эхо колокола. — ...Нам только что поступили подтвержденные данные о крушении пассажирского самолета, следовавшего рейсом SU2073 из Санкт-Петербурга в Венецию. По предварительным данным, причиной трагедии стала серьезная техническая неисправность, усугубленная неблагоприятными погодными условиями в зоне полета. Связь с бортом была потеряна примерно через пять часов после вылета, после чего самолет резко изменил траекторию и потерпел крушение над безлюдной гористой местностью... Камера сменилась, показав кадры обломков, разбросанных по заснеженным вершинам, и спасателей, бредущих сквозь метель. Качество съемки было плохое, но даже сквозь зернистую картинку проглядывал масштаб катастрофы. — ...К сожалению, по данным МЧС, на данный момент выживших не обнаружено. Все сто восемьдесят девять человек, находившихся на борту, включая членов экипажа, погибли. В настоящий момент проводятся работы по идентификации личностей погибших. Создана государственная комиссия по расследованию причин катастрофы. Мы выражаем глубочайшие соболезнования родным и близким... Мужская рука, держащая горящую сигарету, медленно потянулась к пульту на журнальном столике. Большой палец нажал кнопку, и экран тут же погас, погрузив комнату в еще большую темноту. Лишь красная точка индикатора продолжала тлеть на потухшем телевизоре. Саша сидел на старом, продавленном диване. Его волосы были растрепанны, а взгляд, устремленный в никуда, был пуст, но в то же время в нем читалось странное, жуткое удовлетворение. Сигарета тлела между его пальцев, испуская тонкие струйки дыма. Он сделал последнюю глубокую затяжку, и оранжевый огонек сигареты ярко вспыхнул в темноте, освещая его резкие черты лица. Затем, с методичной медлительностью, он прижал тлеющий окурок к краю фотографии, лежавшей на столике. На снимке Рори мягко улыбалась, ее черные волосы обрамляли лицо, а в глазах читалась буря, предвещающая шторм. Дым пошел гуще, бумага зашипела, и маленький черный кружок выжегся прямо на месте ее глаз. Саша убрал сигарету, стряхнул пепел на стеклянную поверхность столика и, откинувшись на спинку дивана, уставился в потолок. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающей бумаги. — Я же говорил, что вы не будете счастливы.