Бонус:Дополнение к фрагменту или тронешь мою Белку и тебе трындец

Я конечно обещал не влезать в этот сюжет идиотизма и дегенерации. Но в жопу эти общения. Белла, конечно, смотрит на мир, как будто он обосрался прямо при ней. Но, чёрт подери, это моя дочка. Моя единственная в этом городе реклама антидепрессантов: тихая, мрачная, да, но живая. Как батон без глютена — ни вкуса, ни пользы, зато приятно.И вот хрен я дам какому-то восковому аскету с манией драматизировать окружающее до уровня онкологии оскорблять мою Беллу. Даже если у него скулы как у скелета с подтяжкой. Хоть он трижды веган и четырежды ходячая загадка — я тебе, блестящая капсула анемии, сейчас такую терапию назначу, что ты будешь срать чесноком от страха. Госпиталь Форкса выглядел как обычно: серое уныние, облупленная краска и ощущение, что воздух тут дезинфицируют тоном сочувствия. Из главного входа выплыл Карлайл Каллен — сияющий, белозубый, гладкий, как реклама жевательной резинки для бессмертных. Халат сидит идеально. Лицо — как у дорогого врача, который не лечит, а впитывает благодарность. Я подошёл, как приступ язвы, медленно и с обещанием боли. — Доктор Каллен? Он повернулся. — Шериф Свон, добрый день! Что-то случилось? — Ага. Ваш мальчик от моей дочери сбежал, как будто у неё на лице был знак биологической опасности. Он замер. — Простите? — Не вы один тут умеете вежливо смотреть. Я переведу: ваша семейная фарфоровая статуэтка по имени Эдвард устроила драму у неё в классе — сел, посмотрел и улетел, как будто у неё из глаз лезут тараканы. Карлайл слегка приподнял бровь, но лицо осталось гладким, как мёртвое море. — Я не знал. Простите, если Эдвард чем-то её обидел… — Послушайте, — я шагнул ближе, — обижать свою дочь я позволяю только себе. И то по расписанию. А уж сбегать от неё с лицом “спасите, у неё проказа” — это за гранью. Она у меня может и нервная, и вечно смотрит, как будто ей в душу насрали. Но вонять от неё не может по определению — у неё дома три шампуня, два геля и одна совесть. Всё — с ароматом цветущей самооценки, между прочим. Карлайл попытался улыбнуться — вежливо, дипломатично, как хирург, которому по ошибке дали скальпель и микрофон. — Уверяю вас, Эдвард — очень чувствительный юноша. Иногда он… — Ага, чувствительный. Так чувствует, что от чужого взгляда в обморок падает? Может, ему и школу-то опасно посещать — мало ли, кто посмотрит слишком громко. Или Белла его чакры перекосила? Карлайл держался изо всех сил. — Он просто… специфический. — Специфический — это когда человек любит кетчуп в чай добавлять. А когда он бросает мою дочь взглядом “ты — моя персональная катастрофа” и сбегает, будто от радиации — это уже не специфика. Это, простите, симптом. И не самый здоровый. Карлайл сдержанно вздохнул. — Понимаю ваше беспокойство. Но поверьте, Эдвард — не представляет никакой угрозы… — С этим я сам разберусь. Вот только если он ещё раз сбежит от моей дочери, как от вспышки кори в отделении педиатрии, я лично назначу ему клизму из фактов и интубацию совестью. Карлайл моргнул. — Шериф, я… уверен, Эдвард не хотел никого обидеть. — Угу. А я не хотел сегодня встречаться с человеком, чей сын носит выражение лица “я чую печаль и ты её источник”. Ты ему передай, что если он не может смотреть на подростков без паники — я выпишу ему курс лечения: два сотрясения мозга в день, внутримышечно, через интеллект. — Простите? — Не извиняйтесь. Лучше скажите этому гастрономическому вампиру, что Белла — не его аллергия. И если он ещё раз сделает из неё героиню драмы под названием “Отверженные. Форксское издание”, я его пропишу в реанимацию по направлению “неустановленное воздействие отцовской ярости”. Карлайл снова попытался улыбнуться — теперь уже менее уверенно, как будто почувствовал симптоматику конфликта интересов с человеком, у которого есть доступ к участковому и лопате. Я кивнул: — Удачи вам, доктор. И да, халат у вас такой белый, что прям хочется проверить, не светится ли он от радиации высокомерия. Развернулся и пошёл, мысленно продолжая: — Мою Белку вонючей назвать? Да я ради неё в анатомичку вернусь, найду учебный череп и врежу им по башке первому, кто слово скажет. Ходячая реклама антидепрессантов у меня одна.И она блядь будет сиять, как флюоресцирующая печень у алкоголика. Хоть и с лицом, будто ей нагрубила кассирша в магазине.