Глава 5: Ловушка

Влажный мрак туннеля, казалось, впитал в себя не только свет, но и звук, оставляя лишь гулкую, давящую тишину, нарушаемую мерным падением одиноких капель с где-то в вышине свисающих сталактитов. Воздух, густой от запаха вековой пыли, сырости и чего-то острого, металлического — возможно, страха, — обжигал легкие. Люмин и Тарталья двигались почти бесшумно, их плечи изредка касались шершавых, покрытых влажным мохом стен, но ни один из них не отшатывался, как раньше. Телесный контакт стал вынужденной необходимостью, частью их бега от неведомого. Побег. Именно так это и было. После взрыва зеркала и явления тех… теней, не было ни времени, ни сил на бой. Инстинкт, древний и неумолимый, кричал только об одном — беги. И они бежали. Сейчас, оторвавшись от погони, они не могли даже с уверенностью сказать, что это было — порождение Бездны, иллюзия или нечто более осязаемое. В памяти Люмин всплывали лишь клочья тьмы, шепот, скребущий по сознанию, и леденящий душу, неестественный смех, эхом разносившийся по каменным лабиринтам. Люмин украдкой, сквозь полуприкрытые ресницы, изучала спину Тартальи, двигавшегося впереди. Его фигура, обычно излучавшая расслабленную уверенность, сейчас была собранной, струной натянутой, каждый мускул готов к мгновенному взрыву действия. Но была в этой собранности и новая нота — отстраненность. С того момента, как треснувшая поверхность зеркала осталась холодной и мертвой под его пальцами, с ним что-то произошло. Исчезла привычная насмешка в глазах, слетела с лица маска легкомысленного балагура. Он стал молчаливым, почти замкнутым, и эта перемена беспокоила Люмин куда больше, чем призрачные угрозы туннелей. Он заметил её взгляды. Она знала это — чувствовала, как уголок его глаза чуть вздрагивал, улавливая её внимание. Но он не оборачивался, не бросал колкости, не спрашивал, что её так заинтересовало. Вместо этого он делал вид, что все его помыслы поглощены едва заметными следами на каменном полу — царапинами, оставленными не то сапогами, не то чем-то иным, давно высохшими каплями неизвестной субстанции. — Ты… — начала было Люмин, но голос её сорвался в шепот, грубый от напряжения. —Тише, — его ответ прозвучал не как приказ, а как низкое, предупреждающее рычание, от которого по коже побежали мурашки. Он резко замер, подняв руку в четком, отточенном жесте «стоп». Люмин инстинктивно прижалась к холодной стене, пальцы сжав рукоять меча. Тарталья не двигался, его голова была слегка наклонена, будто он вслушивался в саму тишину, в сам мрак. Его боевой инстинкт, отточенный в бесчисленных схватках на краю жизни и смерти, уловил то, что было недоступно её чувствам — сдвинутый камень, запах, не вписывающийся в картину подземелья, едва уловимую вибрацию в воздухе. — Что? — выдохнула она, едва шевеля губами. Он медленно, очень медленно повернул к ней голову. В скупом свете гидро-кристалла, который он зажал в ладони, его лицо казалось высеченным изо льда — острые скулы, напряженная линия сжатых губ. Но в голубых глазах, обычно таких насмешливых, плясали тревожные искры. Он не сказал ни слова, лишь скользнул взглядом вперед, в непроглядную темень, куда вел туннель. Этого было достаточно.

***

Тишину разорвал резкий свист рассекаемого воздуха. Из арок боковых тоннелей, словно тени, отделившиеся от стен, вышли шесть фигур. Они двигались бесшумно, их формы скрывали длинные плащи цвета запекшейся крови, а лица утопали в зловещей полумаске с характерной меткой Фатуи. Но что-то было не так с самого начала. Обычная, отточенная дисциплина элитных агентов Снежной в их движениях словно треснула, обнажив дикую, необузданную агрессию. Их позы были не собранными, а сгорбленными, словно у голодных зверей, а в щелях масок горели не холодные, расчетливые взгляды, а лихорадочный, почти безумный блеск. Бой начался без предупреждения. Первый боец, вооруженный парными клинками, ринулся на Люмин, его атака была не изящным фехтовальным приемом, а яростным, рубящим вихрем, цель которого — не обезвредить, а разорвать. Она едва успела парировать удар, и звон стали о сталь прозвучал оглушительно громко в подземелье. Металл высек сноп искр, осветив на мгновение искаженное маской лицо противника — широко раскрытые, не мигающие глаза и оскаленные зубы. Рядом взметнулся водоворот голубой энергии. Тарталья вписался в схватку с тремя противниками, его гидро-клинки плясали в темноте, отбивая атаки с убийственной эффективностью. Но на его лице не было привычного ликования, экстаза боя. Впервые с момента их знакомства Люмин увидела на нем не маску насмешки, а подлинную, ледяную тревогу. — Это не мои люди! — его голос, обычно такой уверенный и насмешливый, прозвучал резко и натянуто, словно тетива лука перед выстрелом. Он парировал удар алебарды, отбросил одного противника ударом ноги в грудь и на мгновение встретился с Люмин взглядом. — Их стиль… он неправильный! Люмин и сама это чувствовала. Каждое движение этих «Фатуи» дышало не дисциплиной, а одержимостью. Они не работали в слаженной группе, а атаковали каждый сам по себе, с животной яростью, игнорируя любую тактику и собственную безопасность. Один из них, получив глубокую рану в плечо от её меча, даже не вскрикнул, а лишь рыча, удвоил напор, заливая кровью свой плащ. Они с Тартальей инстинктивно прижались спинами друг к другу, создав круговую оборону. Тепло его спины через одежду было единственным утешением в этом хаосе. Их движения, отточенные в предыдущей схватке, теперь сработали с идеальной синхронностью. Она прикрывала его слепые зоны, он — её. Он подкашивал ноги противнику, а её меч в это же мгновение обрушивался сверху, добивая. И в этот самый момент, когда ритм боя начал подчиняться им, один из нападающих — тот, что поменьше ростом и до этого держался в стороне, — резким, порывистым движением швырнул в лицо Люмин горсть мелкого серого порошка. Мир взорвался в глазах белой, обжигающей пеленой. Не физическая боль, а нечто худшее — полная дезориентация. Очертания туннеля, фигуры противников, даже светящийся силуэт Тартальи — всё расплылось в ослепительном, вертящемся тумане. Она услышала свой собственный, перехваченный кашель, и отдаленный, будто сквозь вату, яростный крик Тартальи. Её ноги подкосились, и она, беспомощно взмахнув руками, начала падать в кромешную, белую тьму.

***

Белый туман плясал перед глазами, выжигая всё вокруг. Люмин, беспомощно откашлявшись, шаталась, пытаясь удержать равновесие в этом внезапно осиротевшем мире. Звуки доносились искаженными и далекими: яростный рык Тартальи, злобный смех нападавших, звон стали. Она инстинктивно сжала рукоять меча, но не видела, куда наносить удар. Она была мишенью, беспомощной и уязвимой. И в этой слепоте она не увидела тени, отделившейся от общей кашицы мрака. Не увидела короткий, отточенный кинжал, холодная сталь которого метила точно в пространство между её лопатками — удар, рассчитанный на мгновенную смерть. Но Тарталья видел. Время для него замедлилось, растянувшись в упругую, тонкую пленку. Он видел, как лезвие начинает свое движение, видел спину Люмин, беззащитно подставленную под удар, видел её пальцы, судорожно сжимающие эфес меча. Мыслей не было. Был лишь взрывной импульс, сопроводивший все расчеты, все насмешки, всю осторожность в небытие. Он рванулся вперед не как боец, отрабатывающий маневр, а как животное, защищающее свое. Его тело стало живым щитом между летящей сталью и Люмин. Глухой, влажный звук, похожий на разрываемую плотную ткань, прозвучал оглушительно громко в его ушах. Острая, обжигающая боль пронзила левое предплечье, заставив его стиснуть зубы до хруста. — А-аргх! — вырвалось у него сдавленно, больше от ярости, чем от боли. Он не упал, не отшатнулся. Наоборот, его правая рука, все еще сжимающая гидро-клинок, описала короткую, смертоносную дугу, вонзившись в горло нападавшего. Тот захрипел и рухнул, но Тарталья уже отшвырнул его, развернувшись к остальным, его дыхание стало тяжелым и хрипящим. Он стоял над Люмин, прикрывая ее своей спиной, раненная рука безвольно повисла, а по темной ткани рукава быстро расползалось алое, зловещее пятно. В это мгновение белая пелена перед глазами Люмин начала рассеиваться. Она протерла глаза тыльной стороной ладони, ее зрение медленно возвращалось, выхватывая из тумана сначала смутные силуэты, а потом и четкие детали. Первое, что она увидела — спину Тартальи, напряженную и широкую, заслоняющую ее от мира. Затем ее взгляд упал на его левую руку. Кровь. Яркая, алая, медленно стекающая с кончиков его пальцев и формирующая темную, влажную лужу на каменном полу. Она застыла, ее собственное дыхание застряло в горле. Время для нее тоже остановилось. Никто. Никто и никогда в ее жизни не бросался под удар ради нее с такой безрассудной, животной самоотдачей. Никто не становился между ней и смертью, принимая ее жало на себя. Это был не тактический ход, не часть сделки. Это был чистый, нефильтрованный инстинкт, и он потряс ее до глубины души. — Что ты… — ее голос прозвучал хрипло и тихо, словно она забыла, как говорить. Тарталья обернулся к ней, его лицо было бледным, но губы растянулись в знакомую, кривую ухмылку, которая на этот раз не скрывала боли, а лишь подчеркивала ее. — Не за что, партнер, — выдохнул он, и его голос дрогнул, выдавая усилие, с которым он держался. — Но, думаю, наше свидание пора закруглять.

***

Они нашли убежище в узкой расщелине, скрытой завесой сталактитов. Здесь царила почти полная тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и вечным, навязчивым аккомпанементом падающих капель. Люмин заставила Тарталью сесть на выступ скалы, её движения были резкими, отрывистыми, продиктованными остатками адреналина. — Дай руку, — приказала она, и голос её звучал неестественно громко в маленьком пространстве. Без лишних слов, скрежеща зубами от боли, он протянул ей окровавленную руку. Люмин, не задумываясь, схватила край своей прочной, хлопковой подкладки платья и с силой рванула. Хлопок ткани разорвался с глухим звуком. Её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные на рукояти меча, теперь дрожали. И дело было не только в пережитой схватке. Она впервые находилась так близко к нему без оружия в руках, без стенки насмешек и взаимных колкостей между ними. Теперь была только его рана, её руки и давящая, интимная тишина. Тарталья сидел, стиснув зубы, наблюдая за тем, как она очищает рану — глубокую, зияющую, обнажающую мышечную ткань. Вдруг его сознание, затуманенное болью, уловило что-то неуловимое. Запах. Смесь пота, стали и пыли сражения, но под ней — тонкий, едва уловимый шлейф чего-то цветочного. Полыни, что ли? Или дикого горного чабреца? Этот контраст — железо битвы и нежность полевых цветов, исходившая от её волос, сбил его с толку сильнее любого удара. Люмин, концентрируясь, туго затянула импровизированный бинт, стараясь остановить кровь. Он невольно резко дернулся и выдохнул сквозь стиснутые зубы: — Ай! Осторожнее, садистка... И тут же произошло нечто удивительное. Услышав его подавленное шипение боли, её пальцы, только что такие решительные, мгновенно смягчились. Прикосновения стали осторожными, почти нежными, когда она завязывала финальный узел. Эта мгновенная, непроизвольная реакция заставила его сердце сделать странный, неправильный удар. Повисло напряженное молчание. Люмин не отводила взгляда от своей работы, её ресницы отбрасывали длинные тени на щеки. — Почему ты...? — начала она, голос её был тихим, неуверенным, но слова застряли в горле. Она не могла договорить. Почему ты бросился под удар ради меня? Тарталья, почувствовав уязвимость в её тоне, мгновенно натянул свою привычную маску. Он фыркнул, стараясь, чтобы это прозвучало легко, но его голос все ещё был хриплым от боли и напряжения. — Не усложняй. Ты просто... ценный союзник. Выгодная инвестиция. — Он произнёс заезженную фразу, но в этот раз она прозвучала пусто, как треснувший колокольчик. В голове у Люмин его слова отозвались странным эхом. «Ценный союзник~». Не «наёмник», не «орудие», не «временная необходимость». Союзник. И за этой сухой формулировкой стояла его кровь на её руках, его спина, заслонившая её от лезвия, его боль, которую он сейчас пытался скрыть. В груди у неё что-то сжалось, а затем растеклось тёплой, тревожной волной — смесь глубочайшей благодарности, жгучего любопытства и чего-то ещё, чего она не могла назвать, чего-то давно забытого и пугающе желанного. Она не нашла, что ответить. Просто кивнула, всё ещё не в силах поднять на него глаза, чувствуя, как её щёки предательски нагреваются. Узел был завязан. Рана перевязана. Но что-то между ними было развязано, что-то хрупкое и опасное, и обратного пути уже не существовало.

***

Они не решались двигаться дальше. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость и ноющую боль в ране Тартальи. Расщелина, ставшая их убежищем, погрузилась в глубокие, почти осязаемые сумерки. Тарталья погасил гидро-кристалл, и тьма сомкнулась вокруг них, густая и бархатная, скрывая выражения их лиц, но обостряя другие чувства. Люмин сидела, прислонившись к холодной стене, в нескольких шагах от него. В тишине было слышно каждое движение, каждый вздох. Она слышала, как он старается дышать ровно, чтобы не выдать боль, и как этот ритм сбивается, когда он невольно шевелит поврежденной рукой. — Эти Фатуи… — тихо начала она, чтобы разрядить напряженное молчание. — Ты был прав. Они были другими. В темноте послышался его тихий, безрадостный смешок. —Одержимые. Я видел такое лишь раз… в экспериментальных отрядах. — Он замолчал, будто сказал лишнее. Потом добавил уже своим привычным тоном: — Но, видимо, их хозяевам не понравилось, что мы в гости без приглашения. Люмин обняла колени. Цепочка на ее запястье холодным металлом коснулась кожи. —Зеркало… Оно показало мне… — она запнулась, подбирая слова. — Часть меня, которую я потеряла. — Бездна всегда требует платы, — его голос прозвучал неожиданно мягко, без тени насмешки. — И она редко возвращает то, что забрала. Ее сердце сжалось. Он знал. Он понимал, о чем она говорит, даже сквозь туман ее недомолвок. —А ты? — рискнула она спросить. — Что она забрала у тебя? Тишина затянулась так долго, что Люмин уже решила, что он не ответит. Но вдруг в темноте послышался шелест его одежды — он, должно быть, повернул голову в ее сторону. — Обычную жизнь, — прозвучал на удивление простой и потому особенно тяжелый ответ. — Дом, в котором пахнет хлебом. Отца, который учит тебя рыбачить. Будущее, в котором ты не считаешь трупы. — Он снова замолчал, а потом добавил, и в его голосе вновь появились знакомые стальные нотки: — Скучные вещи, в общем-то. Но Люмин услышала то, что он пытался скрыть. Глубоко под маской цинизма таилась та же рана, что и у нее — рана потери, рана отчужденности. Они были из разных миров, но стояли на одной и той же пропасти. — Я… я тоже не помню запаха хлеба из своего детства, — тихо призналась она, сама удивляясь своей откровенности. В ответ не последовало ни колкости, ни насмешки. Только тихий, почти невесомый вздох, который смешался с шорохом капель. — Знаешь, звёздочка, — произнес он, и его голос снова стал призрачно-мягким, таким, каким она слышала его у костра. — Иногда самые тёмные туннели заставляют лучше видеть свет. Даже если этот свет — всего лишь отражение в глазах временного союзника. Эти слова повисли в воздухе, наполненные новым, трепетным смыслом. Люмин не ответила. Она просто закрыла глаза в темноте, чувствуя, как странное, тёплое спокойствие наполняет её, смешиваясь с невысказанной болью и неразберихой. Впервые за долгое время она чувствовала, что не одна в этой давящей, бесконечной тьме.

***

Первый призрачный свет, пробивавшийся сквозь далекие трещины в сводах, едва разогнал мрак, но уже изменил очертания их убежища. Каменные стены проступили из тьмы, серые и безразличные. Люмин дремала, сидя в углу, когда голос Тартальи, хриплый от недосыпа, нарушил хрупкое спокойствие утра. — Мы идём не туда. Она открыла глаза. Он уже стоял, опираясь здоровым плечом о стену, его взгляд был устремлен в пустоту туннеля, но видел явно нечто большее. — Вчера, пока ты… отходила от встречи с призраками, я изучил следы у развилки, — он кивнул в сторону, откуда они пришли. — Колеи от тяжелых телег. Глубокие, свежие. Но они ведут не глубже, а к запасному выходу в портовом квартале. Люмин медленно поднялась, её тело ныло от усталости и неудобной позы. Она смотрела на него, ожидая подвоха, насмешки, но его лицо было серьезным и усталым. — Ты хочешь сказать… —Что мы опоздали, — он закончил за неё. — Настоящих пленников, тех, кого искала твоя Гильдия, здесь давно нет. Их увезли. А всё это… — он жестом, причинившим ему боль, очертил пространство вокруг, — спектакль. Ловушка. И мы в неё попали. Обычно такие новости вызвали бы в ней вспышку гнева, отчаяния. Но сейчас Люмин почувствовала лишь странное, леденящее спокойствие. В памяти всплыли золотые глаза в треснувшем зеркале, безмолвный зов, идущий из самой глубины её существа. — Зеркало… — тихо сказала она, глядя на свои руки. — Оно показало мне нечто более важное, чем пропавшие. Тарталья внимательно посмотрел на неё, но не стал расспрашивать. Вместо этого он кивнул, как будто ожидал этого. — Значит, план такой, — он оттолкнулся от стены. — Возвращаемся. Сообщаем твоему боссу, Нин Гуан, что туннели пусты. Что пропавших здесь нет. — Уголок его губ дрогнул в подобии ухмылки. — По крайней мере, та часть правды, которую мы можем ей рассказать. Люмин молча согласилась. Мысль о том, чтобы продолжить это бессмысленное блуждание в ловушке, пока её брат… пока Итэр где-то там, казалась ей теперь невыносимой. Они двинулись в обратный путь. Дорога, казалось, стала длиннее. Люмин шла впереди, прокладывая маршрут, но её сознание было приковано к тому, кто шагал позади. И в тот момент, когда она на мгновение обернулась, чтобы проверить развилку, она заметила краем глаза его движение. Тарталья, думая, что она не видит, резким, почти незаметным движением здоровой руки прижал свою раненую руку к груди, скрывая её. Его плечи напряглись от подавляемой боли, на лоб выступили мельчайшие капельки пота. Но длилось это лишь мгновение. Увидев, что она повернулась, он тут же опустил руку, и его лицо вновь стало маской безразличия. Этот маленький, непроизвольный жест сказал ей больше, чем все его слова у костра. Он не хотел, чтобы она видела его слабость. Не потому, что боялся выглядеть уязвимым перед противником, а потому что… не хотел её беспокоить. Люмин развернулась и пошла дальше, не подав вида. Но в её сердце, холодном и осторожном, отозвалось что-то тёплое и трепетное, заставляя учащенно биться в такт далёкому эху капель.

***

Солнце Ли Юэ, пробивавшееся сквозь утреннюю дымку, показалось им ослепительно ярким после дней, проведенных в подземном мраке. У главных ворот города они остановились, будто по негласному согласию. Здесь их пути должны были разойтись — он в тени переулков, где его ждали агенты Фатуи, она — к зданию Гильдии, к Нин Гуан. Воздух вибрировал от невысказанного. Пыль, поднятая их ногами, медленно оседала на камни мостовой. — До встречи с Нин Гуан, — произнесла Люмин. Формальная фраза прозвучала глупо и неуместно, но других слов не находилось. Она сказала это, но не сделала ни шага, чтобы уйти. Её ноги, казалось, вросли в землю. Тарталья смотрел на неё, его голубые глаза были прищурены от солнца. В их глубине бушевала война — между привычной насмешкой и чем-то новым, тревожным. Он сделал один резкий, порывистый шаг вперёд, сократив расстояние между ними до минимума, а затем так же резко замер, сжав кулаки. Напряжение витало в воздухе, густое, как мёд. И тогда, в последний миг, прежде чем окончательно разорвать эту невидимую нить, он поднял руку — не раненую, а правую. Его пальцы, обычно такие стремительные и жёсткие в бою, коснулись её локтя с поразительной, почти невесомой нежностью. Легкое прикосновение, длившееся всего мгновение, обожгло её кожу сквозь ткань плаща. — Будь осторожна с зеркалами, — прошептал он, и его голос потерял все свои стальные нотки, став низким и серьёзным, каким она слышала его лишь в самой глубине туннелей. Затем он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, его силуэт быстро растворялся в утренней толпе. Его раненная рука была прижата к боку, и Люмин, всмотревшись, заметила нечто, от чего у неё похолодела кровь. Край самодельной повязки, пропитанный кровью, испускал едва уловимое, фантомное голубоватое свечение — тот самый оттенок гидро-энергии, что она видела на складе и в туннелях. Его собственная рана, нанесенная клинком, который должен был убить её, светилась тем же загадочным знаком. И когда его фигура окончательно исчезла из вида, Люмин осознала с пугающей ясностью: впервые за долгое, долгое время, с тех пор как она осталась одна в этом огромном мире, она не хотела оставаться в одиночестве. Тишина, что должна была быть благословением, вдруг показалась гнетущей.

***

Тарталья шёл по безлюдному переулку, сжимая здоровой рукой раненное предплечье. Боль была острой, напоминающей, но куда острее было воспоминание о её широко раскрытых глазах, когда он принял удар, о дрожи её пальцев на его коже. Он мысленно перебирал искажённые символы на масках нападавших, их животную ярость, не вписывающуюся в устав Фатуи. В памяти всплывали стерильные коридоры, склянки с мутной жидкостью и насмешливый голос из прошлого, произносящий: «Эксперимент требует жертв, мальчик. Ты ведь хочешь стать сильнее?» Дотторе. Это пахло его методами. И если он снова начал свои игры в Ли Юэ, используя людей как расходный материал… тогда всё было гораздо, гораздо серьёзнее, чем просто похищения. И Люмин, с её связью с Бездной, была в смертельной опасности. Он не мог этого допустить. Даже если эта новая, хрупкая связь между ними была самой опасной ловушкой из всех.