Одному удалось сбежать

      Вит никогда не думал, что увидит колыбель своей расы при вот таких обстоятельствах. К счастью, думать ему сейчас и некогда.       Босые ноги несли всё глубже в изумрудные джунгли, прочь, под их темные своды, а взведенные уши беспрестанно сканировали окружающую обстановку, и в оглушительном гомоне жизни становилось легче снимать с себя камуфляж чужой, искусственно выстроенной личности. Такое нельзя делать без присутствия другого специалиста, но он и не стал бы запускать процесс полностью — лишь слегка. Избавиться от груза на пути к условленному месту встречи. Сбить обоняние охотников, чтобы по следам его узнаваемых эманаций не прошла погоня, которая точно отправится следом… если кто-то останется жив. Никто не должен бы, это маловероятно, невозможно, но предосторожности здесь никогда не излишни.       Из груди вырвался нервный смешок.       Перед глазами до сих пор стояла резня в главном святилище, ведь, избавляясь от наслоения чужого, вылезая из этого липкого кокона, настоящий Вит неизменно пробуждал в памяти фрагменты удачной операции.       «Лихорадочный блеск фанатизма в таких же, как у него самого, бездонных глазах, ощетинившиеся клыками лица и конечно — кровь, кровь, кровь, везде и повсюду, на каждой поверхности. В один момент стройное песнопение, ритмичное и погружающее в глубокий транс, оборвалось чьим-то возгласом, переросло из полушепота в крик, смазалось, как не просушенный до конца акварельный рисунок…       Последний предательский аккорд принадлежал ему.       Он нарушил молитвенный лад, нанес удар в то подточенное место, которое сам и должен был подготовить, находясь в братстве.       Такова его миссия».       Легкие расправились на особенно глубоком вдохе, Вит хватанул ртом воздух, сохраняя спокойствие — и ровное дыхание. Внутренний компас, чутье на уровне звериного, вело его по нужному пути, позволяя ступать по тропам столь же легко, сколь делали это их исконные обитатели.       С культом была чистая работа, великолепная, без единого изъяна, более того — точная. Всё как нужно: внести искажение в идею, убедиться, что её новая вариация заразила голову каждого культиста, а в конце одной отточенной, хорошо поставленной сценой лишить секту головы и конечностей, спровоцировать ускоренную кульминацию. Теперь оставалось только добраться туда, где его, Вита, заберут.       На поблескивавшем посреди лба импланте, в самом дальнем уголке, бережно хранилась собранная ради архивов Департамента информация о глубинной сущности того еретического учения, чьих последователей парой часов назад вовсе-не-Вит (кто бы стал делать такое, пользуясь своей личностью?) подвел к полному самоуничтожению. Заставил змея пожрать себя.       Пожрать… О да, где-то в самых верхних, последних, слоях не-его воспоминаний цвели алым и сочились железистым духом сцены того, как не-его братья и сестры поглощали друг друга. Впивались в шеи, чтобы убить, а затем — жадно отрывали или срезали самые лакомые куски с тел, пока те не остыли. Дрожа от экстаза, но ложного, чего и сами не осознавали.       «— Брат… помоги мне, прошу. Я так хочу… — культист с затуманенным в похоти взглядом вцепился в плечи, сглотнул, тяжело выдохнув. — Соединиться. Впусти меня в себя, откройся, прош…       Последний звук утонул в бульканье из приоткрытого от шока рта.       Неприметный нож, скользнувший в руку не-Вита, теперь торчал из чужого живота, ровно там, где располагалось солнечное сплетение. Слабеющее, постепенно обмякавшее тело завалилось на него, он едва смог удержать мужчину, чтобы не привлечь внимания других увлеченных братьев и сестер. Он опустил мертвеца, заваливаясь на пол следом, лишь бы не выбиваться из общей картины.       Мантия тут же пропиталась кровью с пола. Ладони увязли в месиве из разорванной одежды, свернувшихся багровых сгустков, ошметков кожи и чьих-то внутренностей…»       Почувствовав влагу на руках, Вит встряхнул их раньше, чем осознал, что ничего подобного нет. Они чисты. Где не-он успел их вымыть? Почему? Знать пока не хотелось, да и не нужно — может сам себя дестабилизировать.       Самое важное — лес. Легкие, наполненные запахом бьющих то тут, то там родников, феромонами десятков здешних хищных насекомых, ароматами смертоносных цветов, терпкостью упругого ковра из опавших листьев, кусочков коры и влажной земли. В вышине пересвистывались охотники из ближайшего улья шершней, но они, к счастью для Вита, никогда не опускались сюда. Во тьму, к самому подножию деревьев-гигантов. Туда, где он сейчас, укрытый зонтиками гигантских листьев, ручейком прокладывал себе путь к безопасности. Пока он двигался, проявившаяся вновь татуировка, покрывшая обнаженное тело, позволяла ему частично слиться с растениями, мельтешила, запутывая зрение многих насекомых — пусть и не всех. Из-за шороха и стрекота других обитателей этого яруса, было почти не разобрать, есть ли рядом хищники и какие.       Пение джунглей никогда не затихало — никто не замечал потери чьего-то голоса… Точно так же, как в хоровом пении культистов никто не заметил, как замолк один из них.       «Отстраненно наблюдая за самим собой изнутри, сбросил грязную ткань, вместе с ней оставив позади и удушающий, липкий запах крови. Пройти сквозь захваченных жадным голодом фанатиков оказалось чуть сложнее ожидаемого.       Потеря драгоценного — ножа, который пришлось оставить в теле культиста, — никак больше не волновала. Только отдавалось в душе каким-то механическим сожалением: без удобного инструмента будет тяжелее. Хорошо, что руки ещё помнили, как до короткого щелчка проворачивать головы.       Духовное оцепенение не давало совершить новых глупостей. Например, следуя сентиментальному порыву, всё же вернуться за смертоносным подарком — чьим? не помнил, — в вертеп религиозного упоения, рискуя там и остаться.       Склонился над водой, готовясь нырнуть в единственный свободный тоннель, ведущий прочь из святилища, и мельком запечатлел в памяти собственное лицо: бесстрастное, ожесточившееся, с глазами, обратившимися в два непроницаемых ледяных кристалла.       Затем холод окутал его полностью, выбивая из сознания…»       Воспоминания начали выходить из-под контроля, и Вит мысленно захлопнул гермодверь поперек широкого канала своих чувств. Достаточно. Он разберётся со всем потом.       Шорох слишком близко — и тело по наитию отскочило, из-за импульса от скорости и неожиданности кубарем бесконтрольно пролетело вперед, сломав по пути несколько стеблей и измазавшись в их белесом соке. Кожу защипало. Выучка из глубин подсознания подорвала его на ноги, инстинкты взвопили об опасности и унесли в сторону от того места, куда в следующую же секунду кинулся хищник.       Вскинув голову, Вит столкнулся глаза в глаза с богомолом, до этого затаившегося среди громадных, истекающих нектаром цветов, чьи гроздья щедро свисали с ближайших лиан. Замершие перед следующим выпадом лапки-лезвия походили то ли на ножи, то ли на пилы, а их концы — сплошь с крючьями. Порвут, даже походя задев жертву. А переливавшиеся всеми цветами радуги глаза могли не менее успешно, чем любая добыча, отследить малейшее движение, засекали каждый выдох и вздрагивание ушей. Идеальный хищник: бесшумный, резкий…       Прекрасный.       Главное не отрывать взгляда, приготовившись отвечать так же быстро, как и само насекомое. Оно очевидно было ошарашено, что засада не сработала, и размышляло, при этом оставаясь на расстоянии удара. Будь у Вита оружие — всё стало бы проще. Или будь эти богомолы не психопатами от мира фауны: в отличие от остальных, на них не подействовать мягкими волнами эмпатии. Хладнокровные и изощренно жестокие.       Скорее всего, вдобавок к прочему теперь охотника сбивал с толку запах — того самого сока, попавшего на кожу. Удачно.       Богомол наклонил голову — и Вит отзеркалил это движение, стараясь сохранить нужную динамику…       Время замедлилось, когда в его сторону бросилось одно из лезвий.       Повинуясь невыразимому порыву откуда-то из самых недр мозга, тело струной напряглось, вывернулось в почти невозможном прыжке, проходя совсем рядом с одним смертоносным орудием — и уворачиваясь от захвата второго. Без оружия панцирь даже не поцарапать. Руки выучено потянулись к единственному уязвимому месту.       Хруст.       Чудище пораженно замерло, прежде чем упасть плашмя на покрытую зачахшей растительностью землю.       Всем хороши богомолы с Нин’Тэна́ — да только слабы на шею. Свернуть её, заодно отклонив так, чтобы этому не помешали пластины панциря, мог даже кто-то физически равный Виту. Он был этому несказанно рад, хотел уже забрать себе одно из лезвий — легкое, как перышко, и по крепости подобное стали.       Вот только из-за дерева, шелестя ногами, выползла сороконожка. Конечно, лапок у неё было отнюдь не сорок — и пересчета не требовалось, чтобы убедиться.       Толстые сегментированные усики опасно встопорщились, существо издало едва слышное шипение. Судя по ним, это самка. По её ауре Вит ощутил страх, бессильное отчаяние, готовность драться за кусок пропитания до последнего. А под пленкой из тихого, но напущенного ради устрашения, гнева скрывалась, как под корочкой раны, боль: тупая, застарелая, но до сих пор беспокоящая это насекомое. Кто же смог довести высшего хищника до такого плачевного состояния? Что за недуг мешал охотиться как подобает?       Нет, нет, у него не было времени…       Но чужая боль так манила к себе.       Точным ударом преломил уязвимый сустав, вывернул из него основание лезвия богомола и медленно, не сводя взгляда с сороконожки, отошел. Присел на корточки, ослабил ментальный контроль — лишь бы невидимой рукой потянуться и бережно огладить бедного подбитого хищника. По таким, как она, никогда не понять, где же крылась их рана — всё сплошь прикрыто пластинами или густым-густым покровом чувствительных ворсинок.       Привстав ненадолго, она размышляла. Вит не мог знать, о чем, однако постарался успокоить, даже пригласить к добыче: разделить трапезу. Так или иначе, он сам взял от поверженного противника то, в чем нуждался. Ничего страшного, если поделится с кем-то, кому требовалась помощь. Как знать: вдруг она столь упряма, потому что искала пропитание своему многочисленному потомству? Они ведь берегли отпрысков так, как прочим обитателям планеты и не снилось — потому, в числе прочего, сумели занять свою нишу в экосистеме. Выращивали себе на замену не таких же — а более искусных убийц.       Поймав нужную эмоцию в потоке размышлений, Вит аккуратно спроецировал её хищнице, ненадолго становясь для нее эмоционально кем-то наподобие родителя. Затаил дыхание…       Защелкав живее, сороконожка подползла ближе и походя коснулась его кожи мясистыми усиками, а затем — принялась терзать мертвое тело богомола. Для него, неудавшегося охотника, битва за жизнь на сегодня проиграна.       А сам Вит двинулся дальше — ведь его собственная пока ещё длилась, и ему очень, очень хотелось в ней победить.       Услышать заветное: “Имаго, видим тебя”.