Объятия кроны

      С отцом всегда было легко. Легче, чем даже с мамой, безмерно загадочной и божественной в своем восьмивековом опыте. Он — противовес ей, это очевидно и понятно, но главное — естественно. Даже цвет его психоматрицы был таким. Естественным. В точности как густые леса их планеты, если взглянуть на них со стороны — переливающийся от насыщенной, тяжелой тьмы до почти нежного светлого мерцания изумруд. И, вместе с флорой Нит’Эйалы, его цвет дышал, неспешно и размеренно, в медленно-тягучем ритме жизни. Не теплый и не холодный, а застывший сразу в обоих состояниях. Менявшийся в зависимости от грани. От того, в чём и ком нуждались те, кто рядом с ним.

***

      Дождь усиливался, небо окрасилось в темный-темный сине-серый, но смотреть на него Вит не мог — глаза резало. Ветер хлестал по щекам и заставлял жмуриться. Оставалось только сильнее сжаться в комок, мысленно благодаря развернувшиеся “лепестки” энергостанции-цветка за укрытие для такого непутевого, невезучего, хрупкого детёныша.       Споткнуться в воде и повредить себе ногу — это же надо так! Если бы не платформа, даже присесть было бы негде. Дурак, дурак…       Всхлип утонул в вое ветра, а слезы на щеках давно смешались с ливневой водой. Вит старался успокаивать себя, искать что-то хорошее, но додумался только до того, что холод помогал не так сильно чувствовать тупую пульсацию в лодыжке.       С грохотом тысячи шаттлов ударила молния, и он вздрогнул… но ничего не произошло. Электростанция не притянула её, даже лепестками не взмахнула.       — Витар!       Снова вспышка, а в её свете — застывшие прямо в воздухе капли дождя и обеспокоенное свечение изумрудных глаз.       — Папа! — вскочил, а потом снова всхлипнул от пронзившей ногу боли, подкосился…       Но упасть ему не дали. Знакомые руки поймали, бережно, как бабочку. Одним слитным движением подхватили и завернули в навигаторскую куртку, ту самую, с красивыми узорами. Стало тепло, так тепло… Инстинктивно прильнув к отцовской груди, где спрятался с головой от всего вокруг, Вит даже сквозь непогоду слышал биение его сильного сердца. И плакалось не так тяжело.       — Всё будет хорошо, звёздочка, не бойся, — мягкий рокот где-то над макушкой. — Я с тобой.       Конечно, нельзя не поверить в такое, будучи в безопасности, рядом с тем, кто всегда защищал и помогал. Даже не ругал за неуклюжесть! И за то, что сбежал, что никого не позвал и ничего не взял с собой, что никому не сказал, в каком квадрате полей будет гулять…       — Ногу поранил?       Признаваться было стыдно, но боль победила. Вит неловко угукнул.       — Ничего, со всеми бывает. Давай я посмотрю, — отец аккуратно помог ему сменить положение, усадив на подножие цветка, а сам, по пояс в поднявшейся из-за ливня полевой воде, проверял лодыжку. — Просто растяжение, малыш. Сейчас обезболим, зафиксируем и вернемся домой. Нужно тебя отогреть и показать твоей матери.       Он очень редко улыбался, но сейчас, смотря на Вита, делал именно это.

***

      Встречаясь с отцом, Вит всегда ощущал, насколько же они разные, но при этом — поразительно близкие. Непохожие внешне ни в чем, кроме разве что самого малого. Неуловимая тень на поверхности взгляда, особенная манера чуть прикрывать глаза и приподнимать подбородок, говоря с кем-либо. Изломанная задумчивая линия, в которую, замолкая, складывались расслабленные губы, а ещё, конечно же — подсознательная тяга эти самые губы поджать. Напряженное подрагивание ушей и упрямо выпяченная грудь. Неискоренимая тяга перечить. Всё, что связывало их больше прочего, по иронии судьбы никогда не касалось их генетического родства.

***

      Усиленный вдох. Медленный выдох.       Босые ноги оторвались от покрытия, в легком как перо прыжке Вит скользнул вдоль вращающейся ширмы, лишь чуть задев её порывом воздуха от своего движения. Повернулся вокруг своей оси, компенсируя инерцию, и сразу же, почти не напрягаясь — призраком прошел между схлопывающихся створок. Ощутил, как сзади резкий щелчок возвестил о том, что назад путь отрезан.       Шаг, шаг, шаг, ещё один и ещё — замер.       Качнулся в одну сторону, в другую, подражая стеблям полевых водных растений. Танцуя так же, как они — на ветру.       Вдох вместе со вскинутой рукой, выдох — на изящном поклоне собственному отражению. Одному из тысячи живших в зеркальном покрытии каждой ширмы, между которыми положено лавировать, подобно потоку неспешной равнинной реки.       — Легче? — спокойный голос сбоку.       Обернулся, и увидел сквозь коридор знакомую фигуру — широкоплечую, рослую, почти одного с ним роста (выше, само собой). Бледно-русые волосы собраны в высокий хвост, выбритые виски сейчас без привычного “венца” кинетика, лицо расслаблено, а зеленый и бездонно черный глаз взирали с осторожным, сдержанным вниманием. К нему, Виту.       И как только умудрялся появляться везде так бесшумно, при своих-то габаритах?       — Честно? — вскинул бровь, ответно воззрившись на отца. — Ни капли. Эти “танцы с собой” полная шелуха. Я как был злой, что Ликиа́л меня бросил ради группы, так и остался.       Губы мужчины на секунду чуть поджались. Так он заменял улыбку, будучи не столь эмоциональным, как его жена и сын.       — Хочешь, подеремся?       — Да ну! — Вит рассмеялся. — Ты меня уделаешь, так не интересно!       — Я буду только уклоняться и блокировать. А ты можешь бить как захочешь, хоть посох бери.       — Ты мне им же потом по хребту и дашь! Я тебя знаю, вон, Айли неделю жаловалась от одного тычка в бок.       Отец тихо фыркнул, махнув хвостом повыше затылка.       — Айли — моя ученица, это совсем другое. Никто не научится сражаться, не представляя, что его ждет, если пропустит удар. К тому же… — рука, обтянутая перчаткой без пальцев, из прежнего положения чуть приподнялась: мужчина покрутил кистью около плеча. — Ей надо привыкнуть быть лаконичнее. Я смог подловить её, только потому что она зачем-то решила сделать пируэт. Это напрочь срезало всё её преимущество в скорости передо мной — и о результате ты неделю слушал.       Вит только поводил ушами вверх-вниз. Когда отец говорил об учениках, то его обычная серьёзность разбавлялась смешливостью, и к этому вдобавок вливалось немного… заботы? Это так забавно.       — Это будет нашей тайной или я могу ей намекнуть? — хихикнул.       — Если в следующий раз она сможет мне “дать по хребту”, как ты выражаешься — то разрешаю намекнуть, — единственный оставшийся зеленым глаз отца заговорщически блеснул. — Уверен, у тебя получится сделать это ненавязчиво.       Завуалированная похвала от отца приятно почесала искалеченную сейчас душу. Да ещё и какая похвала — в коммуникативных навыках! Он редко обращал на такое внимание, Виту порой вообще казалось, что родитель не замечает его усиленного развития на этом поприще. А оказалось…       — Я буду сама деликатность!       — Не сомневаюсь, — коротко приподнял бровь. — А теперь бегом в позицию.       Вит кубарем выкатился из коридора вращающихся зеркал, из-за чего те возмущенно загудели в движении — пока сам он загадочным образом сумел после длинного кувырка пальцами коснуться точно края тренировочной площадки. На последнем движении оттолкнулся ногами, становясь на руки и прохаживаясь так до самой середины — затем уж пришлось вернуться в нормальное положение, ведь баланс потихоньку начал теряться. Голова даже не закружилась. Хватило пары торопливых шагов, чтобы оказаться около стойки и схватить самый легкий из имевшихся посохов. Вернуться, правда, не успел.       — Осьминог мелкий, — послышалось сбоку, и тут же на макушку аккуратно приземлилась ладонь. Потрепала и без того беспорядочные кудри.       В отличие от него, отец всегда был экономен в каждом своем жесте. Вот и сейчас — не подняв даже сквозняка, в мгновение ока переместился к плечу, будто всё время тут и стоял. Иногда становилось даже завидно. И этот-то эйлиец ещё сетовал, что не так быстр, как ровесница Вита?!       — Ну так а кто меня научил? — ответил, хохотнув.       Впрочем, они с Айли и правда могли быть очень ловкими, если постараются. Да и не только они — у “молодежи” этого не отнять, особенно у девушек: они все как вихрь. Отец постоянно напоминал, что если они начнут пользоваться даром природы с умом, то достигнут небывалых высот, но…       — Я тебя учил быть пластичным и стремительным, Витар, — хмыкнул. — А не ходить колесом.

***

      Им часто говорили, что они даже двигались одинаково — но оба в такие моменты с беззлобным раздражением откидывали голову в сторону, обозначая свое неверие. Правда, у отца делать это получалось не так экспрессивно. Впрочем, кто бы из других это подмечал? Многие путали размеренное, энергоемкое перетекание из одной позы в другую при малейших его движениях — и уверенную, расслабленно-ленивую чувственность пластики самого Вита, когда не надо никуда спешить. Каждый из них двоих удивлялся. Это ведь так глупо: приравнять их друг к другу.       Каменный вал и морскую волну.

***

      — Ого. Подарочек из экспедиции?       Вит с интересом разглядывал изменившееся снова лицо отца, который отзеркаливал его собственную мимику, а точнее — выгнул бровь точно так же. Им часто говорили, что у них этот жест словно один на двоих. Дураки, не могли отличить смешливую иронию от сдержанной вопросительности, разные вещи ведь.       — Вроде того. Надеюсь, не захочешь себе такой же, — мужчина провел ладонью по правому виску, который теперь был наполовину седой, как, впрочем, и бровь вместе с куском челки. И косичка около уха с той же стороны вся выбелилась. Обесцветилась.       — Неа, мне мой имидж пока нравится, — тряхнул нежно-розовыми кудрями. — Как тебя угораздило хоть?       Затянулся, пока отец неспешно собирал винтовку — на охоту ведь скоро. Повинуясь неожиданному импульсу из глубины души, Вит проследил взглядом за короткими, выверенными движениями рук, которые, казалось, даже с оружием обращались, точно оно было живое: бережно, без лишнего давления, отмеряя силу строго в соответствии с необходимостью. Давно он не видел, как отец с чем-то возился — и того дома не было, и сам весь в работе завяз по самые свои острые, беспокойные уши. А сейчас, вот, пересеклись.       — Звездников-ренегатов встретили на одном из дальних рубежей, когда форпост хотели ставить, — приглушенный голос прервал щелчок вставшей на место детали. Мужчина хмыкнул. — Они как символику нашу увидели, так сразу установку вероятностных помех врубили, чтобы нам всю технику положить. Вместе с мозгами.       — Ебанутые, — выдохнул Вит вместе с дымом. Идиоты дыру для Хаоса открыть же могли, угробив заодно себя в том числе. — И сколько ваших задело?       Щелк — проверка предохранителя.       — На мостике один я остался, потому что корону вовремя сорвать успел.       — Судя по пятну, успел-то еле-еле.       Щелк-щелк — это уже от затвора на отсеке для аккумуляторов. Он всегда громкий.       — Знаешь ли, не так легко вырвать что-то прямо из черепа, — вздохнул. — Надо было поставить гнездо, чтобы составные от короны не вживлять каждый раз, а я всё тянул с этим. Ну вот, дотянул…       Вит сидел рядом, не мешая процессу, но и не отрывая взгляда. С тех пор, как ему стукнула первая сотня, у них с отцом общение как-то… изменилось. И сам Вит более колким стал, вольности всякие выкидывал, и отец будто оттаял, позволив себе иногда давать слабину: на грани слышимости вздыхать, если что-то тяготило, делать паузы чуть длиннее, если хотел поразмыслить перед ответом, или упоминать то, что раньше вполне мог унести с собой в посмертие, так ни с кем и не поделившись.       Впрочем, с ним теперь тоже можно было делиться тем, чего никому другому не поведаешь. После пары десятков лет работы в Департаменте такие вещи появлялись неизбежно.       — А мама что сказала?       — Что я дурак. И что такими темпами однажды вместо меня к вам вернется что-то другое, — с равнодушным видом осмотрел собранную винтовку, проверил как откалиброван прицел, повертел в руках. — И, конечно, она даже это другое всё равно будет любить, пока это буду хоть на тысячную долю процента я.       — Ну как обычно, то есть.       Они оба приглушенно хохотнули.       — Угу, — кивнул. — Кстати, про тебя тоже у меня спрашивала.       Ухо навострилось. Мама с некоторых пор словно начала подозревать, что любимый и единственный сын куда откровеннее беседовал с отцом, нежели с ней. Переживала, наверное. А он просто волновать её не хотел, даром, что она… ну… в общем, цифровые сущности не то чтобы умели волноваться.       — И что спрашивала?       — Например, почему ты не приходишь.       Молчание.       Вит всё ещё тяжело переживал оцифровку одной из двух важнейших фигур в своей жизни. Конечно, он понимал, он всегда и прекрасно всё понимал: это неотъемлемая часть маминой веры, высочайшая честь из возможных, и сейчас её существование на порядок лучше, совершеннее, чем плотское, но…       Оставалось это проклятое “но”. Затянулся, помолчал ещё немного, а затем выдохнул целое облако дыма вместо привычных нескольких струек.       Хотел было уже открыть рот, признаваясь в том, что не до конца понимал, не знал — но на плечо легла рука отца, и Вит просто бессильно прислонился к нему. Позволил себя обнять, разделяя на двоих бессловесное понимание. Уж кому-кому, а отцу, наверняка, тоже было нелегко принять такой шаг — они-то с мамой куда дольше и ближе жили вместе, многим пожертвовали ради своего брака, ради рождения сына. И теперь — вот это. Закономерный итог.       Закономерность и предрешенность, однако, не сделали легче задачу его принятия. Ни для кого из них.       — Я не хочу приходить к ней, зная, что… — сделал паузу. Уши сами опустились то ли из чувства вины и стыда, то ли выражая накопившуюся печаль. — Всё ещё обижен на неё. Это так неправильно, в конце концов, мы же друг другу ничего и не должны, тем более иначе она бы просто умерла, но… всё равно такое чувство, будто она от нас отмахнулась.       Взрослый лоб, офицер Департамента, повидавший вещи за гранью восприятия сограждан — а вот, сидел и плакался в куртку отца о том, как обиделся на то, что мать жила своей жизнью. Смех да и только. Не стань ему внезапно так грустно, Вит бы сам над собой посмеялся, в своей типичной резкой манере.       Отец не смеялся. Он, не говоря ни слова, позволил ему выразить наболевшее, давно тревожившее беспокойство, и своим молчанием будто бы подкрепил простую, витавшую в воздухе мысль: этого никто не узнает.       — Я скажу ей, что тебя не отпускает Департамент, — только и проронил.       В конце концов, несмотря на то, что с годами он и Вит стали равны как перед законом, так и перед жизнью в целом, могли сравниться по опыту и репутации, всё же один из них навсегда останется опорой. Непоколебимой, спокойной, а ещё — всегда готовой укрыть свое нерадивое чадо от горестей.       Да что уж там. От всего мира — если потребуется.