Привет, звёздочка

      Комплекс храма Звёздной Церкви раскинулся поодаль от столицы, весь возвышенный и окруженный собственным климатическим куполом — служители “высшей истины” никогда не бедствовали, стоило признать. И деньги свои тратить разумно тоже умели. Пожертвования от меценатов, просветительская деятельность, научные изыскания, отчисления из рук самой Королевы — при тщательном подсчете любой приходил к выводу, что таких ресурсов хватило бы построить себе новую столицу на другой планете. Но звёздники не привыкли купаться в роскоши — разве что некоторые.       “Например мама”, — мог бы сказать Вит. Не то чтобы он на неё злился, и сам-то принарядиться не дурак. Тем более в святое место нельзя являться в неподобающем виде — такое прощали только детям. Какой с них спрос, правда?       За окном скоростного поезда мелькали знакомые пейзажи энергетических полей, среди которых то тут, то там высились шпили обсерваторий и ретрансляторов — служители Церкви ни на минуту не прекращали собирать космические данные, а потому все сооружения работали круглосуточно. И подпитывались здесь же, среди рядов солнечных панелей. Раньше они питали электричеством ещё и аквапонные плантации, но лет пятьдесят назад все фермы перенесли к побережью — а там уж приливные генераторы справлялись.       Вит подпер кулаком щеку, устроился поудобнее в кресле, чтобы снова поглазеть на родные просторы. Рос тут, в конце концов.       Посреди высокотехнологичных сооружений как всегда мирно летали громадные надоедливые бабочки, тоже любившие солнечный свет. Эти лентяйки прилетали сюда греться, клянчить воду у звёздников и выискивать на полузатопленных бирюзовых полях редкие цветы. Вместе с ними отдыхали цикады: они предпочитали затаиться в тени панелей и — как знал Вит, не раз гулявший там же, — одновременно с этим ужасно тарахтеть. Хотя его это успокаивало, в отличие от остальных. Да и цикады никогда ничего не клянчили, не надоедали, а напротив — сами избегали компании. Искать их было весело, пока взрослые не уводили домой.       «Лиловые глаза лукаво-снисходительно смотрели на него сквозь выбеленные солнцем пряди волос. Они всегда так волшебно развевались на ветру.       — Мама! — высокий голосок, казалось, мог пронзить собой всю плантацию.       Подбежал, обнял по-детски пылко, неосторожно смял невесомые слои воздушного платья — а всё ради того, чтобы в эту же минуту почувствовать самые нежные в этой вселенной руки. Руки, в кольце которых он был дома.       — Привет, звездочка, — мама улыбнулась без единой морщинки. — Мне сказали, ты снова тут. Друзей ищешь?       — Угусь! — кивнул, тряхнув копной светлых кудряшек.       Он знал, что сейчас мама спросит, какие у него успехи в этом деле — и уже давно придумал, какую историю расскажет ей на этот раз.       Просто потому что любил, как она его слушала…»       Браслет с линком мелодично пиликнул.       Вит отвлекся, скосил глаза: и правда, сообщение. Мама, что ли? Вряд ли, конечно. У неё нет привычки написывать с бессмысленными вопросами. А кто тогда?       В рамке аватара высветилось суровое лицо: на фоне антрацитовой кожи бело-голубые глаза выделялись как самые настоящие звёзды. Или две луны — это уж как посмотреть. [Входящее сообщение: Доброго утра, Вит. Я знаю, ты сейчас у звёздников, поэтому написал, а не позвонил — можешь ответить, когда тебе будет удобно. Не хочешь встретиться, когда вернешься? Прикрепил к сообщению календарные отметки, выбирай любую, которая согласуется с твоим собственным расписанием. С местом без тебя не решал, но могу поставить бронь заранее, если у тебя есть идеи. Буду очень рад с тобой увидеться. И желаю приятно провести время с родителями. Конец сообщения]       Надо же, а он может быть милым. Кривовато, формально, но “по правилам” — Вит даже улыбнулся, листая таблицу с цветным обозначением свободных дней Велира. Точно надо будет встретиться в столице…       Мелодичный сигнал внутри пустого салона оповестил о том, что поезд почти подъехал до конечной. Рука по привычке потянулась поправить пиджак — тот сполз с плеч до самых локтей, угнездился между прямой спиной и пологой спинкой кресла, будто намеренно обнажил цветочно-сколопендровый узор на коже. Впрочем, в звенящей пустоте вагона некому рассматривать его татуировки. Хмыкнув, Вит одним слитным движением накинул пиджак и поднялся, даже потянулся сразу — устал в одной-то позе ехать. Тело требовало движения, особенно на знакомых просторах.       Ну же, ну же, когда же — зудящее чувство ожидания не давало покоя, становилось сильнее с каждой минутой, которая убегала в прошлое.       Благодаря магнитным приводам остановка совсем незаметная.       Женский голос простенького искина ещё только договаривал: «…благодарим за пользование нашими услугами, и также спешим напомнить…» — а Вит уже, не дослушав, выпорхнул сквозь двери прямиком на зеркально чистую платформу.       Солнечный свет ударил по глазам, легкие наполнились режуще свежим воздухом: в нём была и холодная влага с плантаций, и озонисто-электрические нотки от генераторов, и даже какие-никакие запахи растительности. Всё то, что отзывалось в душе на страшно личных глубинах. «Детская ладошка только-только отнялась от лица, а лучи солнца снова неприветливо атаковали глаза. Однако зрелище того стоило. — Как ты, звездочка? Всё хорошо? — мама спрашивала так, будто обнимала одним своим бархатным голосом. Вит вместо ответа выдохнул, приоткрыв рот от обворожительной картины — той, которая открылась ему сейчас. Отсюда, с платформы, знакомое переплетение тропинок между панелей казалось чем-то… совсем другим. Вместо тропинок теперь — огромное бирюзово-зеленоватое поле, сплошь усыпанное тёмными, блестящими цветками искусственных генераторов. И сверху, над всем этим — глубокое синее небо, усыпанное звёздами. Самыми настоящими, не с картинки! Они мерцали, словно подмигивали ему прямо с небесного полотна, словно знали: он, маленький Вит, стоял и смотрел на них, именно на них… — Краси-ивое… — Где, звездочка? — Вокруг. Мама тихонько, по-доброму рассмеялась…»       Платформа за прошедшие годы так и осталась открытой — чтобы каждый путешественник, который сюда попал, мог посмотреть на здешние виды, отдохнуть не только телом, но и душой. Звёздники искренне считали, что эстетику нужно видеть во всём.       И Вит видел. Всегда, каждую минуту своей жизни, он не переставал смотреть и видеть в ней красоту. Без мыслей о ней день казался прожитым зря, будто бы неполным… сухим. Бесцветным.       На выходе со станции у него спросили цель визита.       — У меня встреча с Ле́а’И́ллири.       — О, так это вы… — служащий удивился. Ожидаемо.       — Угу. Я пройду?       — Конечно, конечно! Добро пожаловать домой.       Впрочем, главное, что Вита по пути больше никто не беспокоил. У звёздников было очень интересное отношение к так называемым “причастным” — благосклонное, и вместе с тем безразличное. Так на семейных встречах смотрели на родственника, которого с концами не выкинуть, но и любить в целом не получалось: непонятно, в общем-то, то ли с вами он, то ли сам по себе. Эта стена отчужденности отчасти стала причиной того, почему Вит попросил родителей отдать его в столичный интернат, а не храмовый. Хотя, конечно, первой причиной было желание быстрее увидеть сердце королевства.       Увидел. И радовался, когда удавалось приехать обратно домой.       До сих пор радовался, чего уж там.       По дорожке совсем рядом с ногами ездили дроны-посыльные, над головой — летали похожие. Вокруг, несмотря на мирные природные пейзажи, не прекращала кипеть жизнь: стайки анализаторов парили по своим маршрутам в потоках ветра, спешили куда-то и сами служители Церкви. Все в светлом, разодетые легко, воздушно, с рукотворными венками на головах. На их фоне Вит со своей черной ведомственной формой казался почти богохульником.       «Храм всегда привлекал взгляды: цветные голографические картины на стенах, объемные звёздные карты на постаментах, древние артефакты из глубин космоса под колпаками, — поглазеть было на что. Звездники в праздничных одеждах сновали туда-сюда, все занятые и важные, пока Вит растерянно водил глазами по их толпе — и не находил… не находил маму!       Мир расплылся от пелены слез, из груди вырвался всхлип, однако он решительно рукой вытер влагу с лица. Потом не менее решительно подошёл к ближайшему служителю и отвлек его от беседы с кем-то, наверное, очень-очень важным. Но точно не таким важным, как маленький мальчик, потерявший маму — так у себя в голове рассудил Вит.       Его даже выслушали.       — Что случилось, малыш? Тебя кто-то обидел?       — Я… — всхлипнул, а потом нахмурился, взял себя в руки. — Я потерял маму. Всего на минуточку отошёл! А… а её нигде нет…       Ужас от сказанного настиг его только под конец фразы. Конечно, он сдержался, чтобы не заплакать снова. Мама бы сейчас им гордилась.       — Всё будет хорошо, малыш. Мы её обязательно найдем, — мужская ладонь потрепала Вита по кудряшкам. — Можешь её описать, пожалуйста?       — Конечно! — он аж подпрыгнул на месте. — Таких как она вы не видели никогда! Она самая красивая женщина всей вселенной!»       Двери храма открылись перед ним так же легко, как и в последние визиты. Внутри, конечно же, никого не было — мама явно не хотела допускать в личные дела младших по сану, пускай и единоверцев.       Шаги отдавались эхом в помещении настолько громадного масштаба.       Проходы между скамеек и постаментов с артефактами остались неприлично узкими, хотя ещё ребенком Вит считал их слишком широкими. Но какая разница, узкая тропинка или широкая, если там, в конце, он уже видел знакомые черты?       Всё вокруг переставало существовать, когда Вит видел “самую красивую женщину всей вселенной”.       Платье окутывало её как тонкая шелковая паутина, казалось, воздух вокруг сверкал золотистыми искрами; пшеничные волосы до самых пят развевались, будто здесь был какой-то ветер, а венчала их аметистовая диадема. Лицо не постарело ни на год. Отвлеклась от звёздной карты, обернулась — чтобы при виде Вита лучезарно улыбнуться. Родные лиловые глаза смотрели лукаво-снисходительно, сияли нескрываемой радостью и… счастьем.       — Мам! — само собой, неконтролируемо, неосторожно сорвалось с губ, когда Вит потянулся к ней для объятий.       Мама задрожала, стоило только коснуться её.       Руки опустились.       Голограмма.