Обнаженная ересь

      Говоря откровенно, Велир никогда не понимал Вита. По крайней мере, так, как понимал всё вокруг: с точным описанием каждого аспекта, с разбивкой на эти самые аспекты, с их систематизацией, проведением взаимосвязей к другим вещам, таким же составляющим единой нерушимой системы. Нет, такого не было. Потолок — редкое эмоциональное ощущение близости, комариный укол сквозь почти непроницаемую кожу. Как немеющие от холода кончики пальцев.       Это доставляло значительный дискомфорт. Снова и снова. Каждый раз, каждую их встречу, каждый разговор. По кругу.       В нём будто всё ускользало сквозь пальцы — даже он сам. Хотя, казалось бы, вот, лежал позади на постели, ноги закинул ему, Велиру, на спину, и ещё совершенно точно курил. С фотографической детализированностью перед глазами всплыла картина медленно поднимавшихся к вентиляции струек пара, ноздри защекотал холодный запах ментола… а глаза — мысленно уткнулись в знакомое до малейшей детали лицо. Его выражение представлялось с трудом — невозможно угадать, какое настроение у Вита на этот раз. Из раза в раз.       Но поворачиваться и смотреть не хотелось. Сталкиваться с непросчитанными вариантами — неприятно. Ожидать столкновения — тем более.       Особенно когда не отпускало чувство, что всё это — специально. Намеренно Вит весь из себя свободолюбивый и взбалмошный, с умыслом вел себя непредсказуемо и провокационно, ради какой-то цели отказывался подчиняться казалось бы базовой логике, доводил до резонанса малейшие проблески его, Велира, скупых эмоций, неисправимо был таким… таким…       Стихийным.       — Давай поговорим, — голос сзади, из того же положения вверх ногами. — А то я начинаю чувствовать что-то не то.       “Чувствовать”. Он всегда всё чувствовал. Всегда — абсолютно верно. Без анализа, без прогноза, без теории, как будто подглядывал ответы на тест и вписывал в строки жизни без малейших обоснований. Это раздражало. Нет, не так. Раздражало то, что это не поддавалось его, Велира, пониманию. Результат-то целиком устраивал — ведь с Витом было легко найти общий язык благодаря этой его способности.       — Я просто задумался.       — Конечно ты задумался, — сказал, а следом мелодично посмеялся. — Ты всегда думаешь после секса.       — А ты нет?       — А зачем?       Неизменно они приходили к этому.       — Вернуться в реальность, например.       Глаза сверлили тяжёлым взглядом панорамное окно. Сквозь стекло проглядывались блики сигнальных огней, подсветки скоростных трасс и воздушных путей — искусственные звезды на фоне вельветовой исчерна-синей ночи Нит’Эйа́лы. Настоящих уже давно не видно из-за укутавшего столицу в свои объятия купола АВГИС: всевидящей, всезнающей, всемогущей — в рамках своих владений. Дроны и камеры следили за исправностью работы города, чтобы система могла смотреть на саму себя, беспрестанно анализировать и упорядочивать, исключая возможность появления нежелательных, случайных, выбивающихся из статистики исходов. И их не появлялось. А если они появлялись — о них не узнавали, ведь так лучше. Множество важнее частности, его торжество — торжество спокойствия для всех… или хотя бы большинства. Поэтому сейчас Велир мог неподвижно смотреть на блестящие чернотой громады высоток, зная, что ни через пять минут, ни через пять часов среди них не произойдет ничего неожиданного.       Это реальность.       Реальность, в которой Вит никогда не жил.       — Реальность тебе кажется лучше? — игриво сказанный и очевидно провокационный вопрос.       — Лучше относительно чего? — не дал себя поймать размытой формулировкой.       Вит расхохотался. Усеянные цветами тонкие лодыжки соскользнули с плеч, сзади зашуршали простыни, а приглушенный смех всё не прекращался. И с чего бы, спрашивается? Что смешного-то? Или он специально?       — Лучше того, что ей противоположно, Велир. Я вот об этом, — хрупкая фигура, увитая рисунком из цветов и членистоногих, села рядом плечом к плечу. — Тебе неприятно думать о том, что нельзя потрогать руками?       — Нет. Скорее о том, что нельзя привести к порядку. Числа “руками не потрогать”, как ты выражаешься, но их я люблю не меньше, чем материальные тела. Раздражает меня только спонтанность.       Стихийность.       — И это говорит тот, кто спит со мной… Получается, моя непредсказуемость кажется тебе безопасной? Доверяешь мне?       Искусанные за ночь губы тронула улыбка, показались чуть желтоватые клыки с неровным (незначительно) срезом, и конечно — куда без сигареты. Зажатая между пальцами без маникюра электронка помигала лампочкой на затяжке. Спустя пять секунд те же потрескавшиеся губы сложились бантиком, выталкивая струйку густого пара. Вит сидел, сгорбившись, зачем-то невпопад дергал ушами, взглядом блуждал будто бы внутри себя — словом, никоим образом не беспокоился о своем расположении в пространстве и теле в частности. Велир не раз думал о том, что в вопросе физических данных мог бы найти кого-то лучше.       Хотя бы не курящего.       — Доверяю, иначе бы мы тут не сидели вместе. Но твоя иррациональность меня раздражает не меньше.       — Почему? Я же не навязываю тебе свой образ жизни. И стараюсь вписываться в твой, когда у тебя тут… немножко живу.       Это правда. Вит никогда не нарушал правила, будучи здесь. Ни одного, даже самого маленького. Пару раз Велир заставал того сверяющимся со списком прямо посреди комнаты — и мысленно ставил плюсик. Приятно осознавать, что для другого индивида его порядки не пустой звук.       — И я тебе за это благодарен. Но, понимаешь, я не люблю неприятных неожиданностей… и вообще, если подумать, любых неожиданностей. Тех, которые творишь ты, в том числе. Но ты всё-таки не аномалия, а так — единица в массиве данных. На тебя можно повлиять, а если и нельзя — то катастрофы от этого не случится. Поэтому, в свете всех положительных моментов твоих лично и наших встреч в частности, я мирюсь с тем, что ты иногда меня нервируешь своим поведением.       Сложности здоровых отношений: принимать партнера с его недостатками, не стремиться подавить или изменить, не ранить… Тяжело. Велир не понимал, почему бы всем не жить как он, размеренно, прагматично, взвешенно, без перегибов и надрывов, зачем делать миллионы ненужных вещей, ценность которых измеряется чем-то не менее размытым — чувствами. Почему всегда находятся те, кто стремится прямиком в водоворот хаоса, бездну?       Вит пошел дальше — он воплотил её. В себе. Ветвящиеся реки сотен оттенков эмоций, виртуозные игры жестов и мимики, переливы интонаций и настроений, змеящиеся вдоль кожи цветы на фоне отвратительных сороконожек, необъяснимо магнетический лиловый взгляд, берущиеся из ниоткуда ответы, рассказы о безумно сюрреалистичных сновидениях, о непостижимом и “загадочном” коллективном бессознательном…       “У тебя тоже есть душа — иначе бы ты не видел красоты”, — так он говорил.       Почему Велир стремился в эту бездну сам?       — Так значит, ты хочешь изучить непонятное на безопасном мне. От частного к общему, так скажем, в лучших традициях логического мышления, — хмыкнул, а затем, помолчав, неожиданно певуче и с выражением снова начал говорить. — “Я исследил, измерил, взвесил, счел; дал имена, составил карты, сметы… но ужас звезд от знанья не потух”.       Он часто что-то цитировал, всегда подчеркивая это сменой тона — как и теперь.       — Что-то соларианское?       — Ага, их поэзия — ну, та, что осталась. Знаешь, скоротечные смотрят на жизнь совсем не так, как мы, и мне это безумно нравится. А ещё это их магическое мышление… Даже их трезвая наука выросла из религиозных и мистических представлений об устройстве всего вокруг. Конечно, развитие науки позволило им задаваться вопросами о неизвестном, но в то же время не отняло у них страха перед ним. Знание просто… не помогло.       — Ты же понимаешь, что буквально назвал парадокс и причину существования ереси?       — Да лучше чем никто. Я же вырос в семье настоятельницы храма Звёздной Церкви, забыл? — хохотнул, следом сразу же затянувшись с выражением довольного прищура на лице. — Но всё равно есть в этом что-то.       — В ереси?       — Ага.       И замолк.       Велир ожидал потоков красивых слов, кружев романтических обоснований не менее романтических теорий об устройстве мира, но всего этого просто не последовало. Он терпеливо отсчитал минуту, вторую, третью… пятую. Ничего. Вит просто курил, смотря в окно завороженным взглядом, и по нему было видно — его внимание не здесь. На блестящей лиловой поверхности широко распахнутых в задумчивости глаз танцевали отсветы городских огней, и Велир был готов поклясться: вот они — настоящие звезды. Те самые, кокетливо блестящие на полотне неизученной космической бездны. Наверное, Вит во всём этом — в комфорте… как дома.       Почему-то даже его молчание казалось чем-то вроде продолжения диалога. Или монолога. Без разницы — прерывать не хотелось.       — Я вообще к чему это всё… — сказал тише прежнего, приглушенно. — Соларианцы умели переносить это ощущение ужаса перед неизведанным в масштабы поскромнее, или вовсе подменять одно другим. Они так пытались принять наличие неясных для себя феноменов не только в мире вокруг, но и в своей собственной психике. Смешно, конечно, нам-то о таком говорить, особенно мне, но, знаешь, я вот сидел, вспоминал, и вспомнил, как кто-то из них однажды сказал: “В нас заключен мир любви к чему-то иному, хотя мы понятия не имеем, к чему именно”… — снова затянулся, на этот раз медленнее, намеренно выдерживая многозначительную паузу, давая время и Велиру покатать на языке слова недоразвитого народа. — Это, конечно, в другом контексте было сказано, но все-таки мне кажется, для нас это тоже верно́. Я вот не понимаю совершенно твоего мышления, но ты от этого только лучше в моих глазах, привлекательнее, и пока мы с этим разбираемся, соларианцы давно уже об этом написали… Ну согласись, разве не красиво сказано, а? И главное — как точно.       Да… очень точно.       “В нас заключен мир любви к чему-то иному, хотя мы понятия не имеем, к чему именно”.       За речи, восхваляющие такое и утверждающие, будто бы даже знание “не панацея”, можно было легко угодить под суд Звездной Церкви или, — что в его случае актуальнее, — трибунал отдела Сохранения Нравственности. Особенно если беседа с кем-то из сотрудников королевских служб. Вит не мог не понимать этого, но всё равно высказал крамольные мысли в присутствии Велира — то ли на суд себя отдавал, то ли настолько доверял. Хотелось бы сделать ставку на второе, но… с равным успехом могло быть и первое. Слишком мало данных. Да и какие данные, если речь о неизмеримой вещи?       Впрочем, был один способ сделать повисший в воздухе вопрос более осязаемым.       — Вит…       — Да?       Глазами своими смотрел в самую душу, внимательно, но не цепко — совсем наоборот. Так оборачивались к тем, кого очень хотели услышать.       — Ты всё это сказал, потому что думаешь, будто я тебя не сдам?       — Думаю?.. — переспросил недоуменно, а потом… улыбнулся. — Да нет, зачем. Я вполне верю: хоть сейчас, хоть минут пять назад. В этом же суть наших отношений, кажется? Кто кроме нас даст другому то, чего не дают другие?       И правда.       — Я рад, что ты мне доверяешь. Спасибо.       — Пожалуйста, — пожал плечами и привалился сбоку. — Чем дальше займемся?       Это звучало почти неприлично в контексте того, что они до сих пор сидели голые и обнявшиеся на постели, с которой даже не убрали… реквизит. Ещё теплый.       — А у тебя есть идея?       — У меня всегда есть идея.