5. Правила в золотой клетке

      Устроить истерику с громкими визгами и писками было бы, пожалуй, самым ожидаемым от девушки, но Юкихимэ была не пальцем делана. Страха в её организме было хоть отбавляй, он отравленным воздухом струится по венам и артериям; стискивает железными клешнями внутренности; обволакивает сердце прочным панцирем, и несчастный орган бьётся в груди, как будто хочет проломить костяную клетку и упорхнуть отсюда птичкой.       — Ага, как же, — Хинодэ слезает с постели, чтобы понять насколько велика её тюрьма и что тут вообще есть, кроме очевидных вещей. Девушка касается руками тёмных стен, ища выключатели, но то ли их нет, то ли они встроены как-то слишком хитро, а потому Юкихимэ не удаётся обнаружить искомое.       И всё же кое-что она выясняет: окна в комнате есть. Большие, панорамные, а за ними раскидывается шикарный вид на Токио. У девушки, даже в такой ситуации, дух захватывает, когда она смотрит на город перед своими глазами. Столица Японии выглядит, как нарядная ёлочная игрушка, переливающаяся всеми цветами из палитры. Огромные электронные табло на зданиях транслируют рекламу дорогих брендов или трейлеры фильмов, что должны выйти в прокат. Снуют машины и самокаты, точно мелкие муравьишки в огромном муравейнике, и только теперь Юкихимэ понимает насколько на самом деле высока её тюрьма!       Отсюда не сбежать, потому что окна из толстого и прочного стекла, а вентилируются они с помощью щелей в полу, но даже если бы и нет: Хинодэ не самоубийца. Сейчас, конечно, хотелось бы заиметь какую-нибудь суперсилу, как у Человека-Паука, например, но Юкихимэ по-прежнему остаётся Юкихимэ, а значит её единственное оружие — ум.       Пытаться оглушить соулмейта? От абсурдности этой мысли хочется расхохотаться. Манджиро одним своим видом даёт понять, что сила это его стихия, а значит бесполезно даже предпринимать попытки к бегству. Да и куда, если Хинодэ не знает плана здания и что здесь вообще есть?       — Хотя бы ванная комната не помешала, — Юкихимэ закусывает губу и отходит от окна, чувствуя, как нарастает физиологическая потребность организма, хотя было бы забавным оставить лужу прямо около двери: на, выкуси, блин! Но манеры и воспитание не позволяют опуститься до такого идиотизма.       Девушка продолжает поиски, практически вслепую касаясь тёмных стен — света от торшера катастрофически мало, но Хинодэ логично предполагает, что если уж Сано решает оставить её здесь, то должен был позаботиться об удобствах.       И точно, спустя мгновение пальцы касаются хромированной продолговатой ручки на двери, и девушка опускает её вниз, оказываясь в ещё одном маленьком помещении без света. Здесь, правда, выключатель обнаруживается сразу. Над головой вспыхивает яркая люминесцентная лампа, и девушка бросается к раковине, над которым весит монолитное зеркало.       — При желании можно разбить, — вслух рассуждает она, а затем мочевой пузырь снова напоминает о себе, и Хинодэ спешит удовлетворить потребность организма. Она моет руки, украдкой рассматривая небольшую ванную комнату. Аскетичную и тёмную. — Твоя что ли?       Впрочем, такой вывод напрашивается сам собой. Здание очень похоже на офисное — в Токио такая плотность застройки, что в центре квартир под жильё не найти, а значит одно из помещений этой высотки переделывается под место отдыха для Манджиро. Получается, что здесь же он и работает?       Хинодэ выходит из ванной и снова подходит к окнам, чтобы попытаться понять, в каком она конкретно районе города. С первых же секунд становится ясно — в незнакомом. Но если они с Манджиро посещают одно кладбище, то и жить должны недалеко друг от друга, верно же? Юкихимэ закусывает губу, а затем касается пальцам заусенца, принимаясь ковырять его.       Привычка абсолютно идиотская, порой у девушки все пальцы были стёрты в мясо, если она слишком увлекалась, но теперь ситуация самая подходящая. Хинодэ скользит взглядом по людным улочкам, хотя с такой высоты каждый житель видится мелкой песчинкой и вряд ли ему есть дело до незнакомой девушки, заточённой в высокой башне.       — Да, дракон мне тот ещё достался, — фыркает Юкихимэ, не желая сдаваться. Но сколько бы она не щурилась, пытаясь хоть название улицы увидеть с такого расстояния — всё было бесполезно. В сердцах хотелось ругнуться или глупо топнуть ногой. Хинодэ же глубоко вздыхает и медленно считает до десяти.       Она возвращается к кровати, но, почему-то минуя её, усаживается в кресло, ранее занимаемое Сано. Возможно, это банальное самовнушение, но кажется, что мягкая приятная на ощупь ткань отдаёт теплом чужого тела и его ароматом. Юкихимэ закрывает глаза, вдыхая глубже, и воображение рисует густой лес, окутанный плотным молочным туманом.       Раздражение и злость отступают, позволяя девушке очистить разум. Как ни крути, а Манджиро притаскивает Хинодэ сюда по какой-то серьёзной для него причине, а значит, чтобы понять, как выбраться отсюда, надо попытаться разговорить Сано. Девушка тихо фыркает, потому что их предыдущие скудные диалоги ей даются безумно сложно — будто с куском льда разговариваешь.       Внезапно дверь позади открывается, и в комнату входит сам виновник торжества, а за ним, глядя исключительно в пол, тенью скользит незнакомец с подносом в руках. От аромата еды рот наполняется слюной, и Юкихимэ вся подбирается, будто хищник, оголодавший и озверевший. Сано кивком головы указывает на небольшой столик, стоящий около стены, и человек ставит поднос туда, а затем быстро исчезает.       Они снова остаются наедине, и судя по виду Манджиро, уходить он не собирается в ближайшее время. Бездонные чёрные глаза с практически такого же цвета кругами под ними, смотрят безразлично и холодно, или это богатое воображение Хинодэ подкидывает ей нужные в данный момент образы. Сано плавно проскальзывает мимо девушки к кровати и усаживается на неё: предмет мебели в ту же секунду делается каким-то мелким и незначительным.       — Ешь, — звучит как приказ, и Юкихимэ из тупого детского максимализма хочется заартачиться, но девушка берёт себя в руки и встаёт из кресла, чтобы подойти к столу. Садится спиной к Манджиро хочется меньше всего, но выбора нет: если желает выбраться отсюда, то голодовка никак не поможет в этой затее.       Взгляд падает на поднос, и рот наполняется слюной, потому что еда пахнет восхитительно вкусно, а ещё выглядит совершенно домашней. Почему-то у Юкихимэ вначале упорно возникала ассоциация с чем-то роскошным и неупотребимым, но Сано умеет удивлять. Семи пядей не нужно быть во лбу, чтобы осознать очевидную вещь: денег у мужчины не просто много, их неприлично много, раз может позволить себе жить в этом здании, но принести ей простую и вкусную домашнюю еду?       — Невероятно, — шепчет себе под нос девушка и тянется к палочкам, чтобы взять жареную рыбу и рис. Сочная мякоть тает во рту, стоит языку коснуться рыбы, и только сейчас Хинодэ осознаёт, как сильно голодна. Взгляд скользит по мискам и пиалам, наполненным закусками, и Юкихимэ кажется, что она готова проглотить всё и сразу.       Девушка на какое-то время даже забывает о том, что находится в помещении не одна. Вот только Манджиро сидит настолько неподвижно — как будто даже не дышит — что попросту сливается с тёмными стенами. Хинодэ этого не видит, потому что сидит к мужчине спиной, но если б повернулась, то из общей картины можно было бы выхватить только бледное лицо: кусок льда, с чёрными дырами там, где должны быть глаза.       И всё-таки присутствие Сано настолько же очевидно, как воздух, который необходим для дыхания. Юкихимэ это становится очевидным в том момент, когда между лопаток начинает колоть. Он смотрит. Молчит, не двигается, но взгляд бездонных чёрных глаз пронзает мышцы и кости словно острое копьё. Девушке хочется сжаться, но она упрямо держит плечи расправленными: истерики или слабости он от неё не добьётся, к тому же это момент только в минус сыграть.       — У меня спина белая? — спрашивает Юкихимэ, как только проглатывает рассыпчатый рис, приправленный соусом.       — Нет.       Коротко и ясно, без каких-либо эмоциональных окрасов. Любой диалог с Манджиро — хождение по минному полю: любой шаг может стать последним. Не удивляет, но и не радует. Насколько же мужчина истощён морально, что даже малейшая эмоция даётся ему с трудом? Хинодэ хмурится, потому что со взрослыми людьми ей работать не доводилось, а здесь и дипломированным специалистом не надо быть, чтобы понять: консультация нужна с психиатром, а не детским психологом.       — Тогда не мог бы ты не смотреть? Напрягает, — сообщает Юкихимэ. Тот факт, что они соулмейты, ещё не означает, что она — как более слабая сторона, — будет терпеть подобные закидоны.       — Придётся привыкнуть, — Манджиро говорит ровно, без намёка на ехидство или шутку, а у Хинодэ палочки выпадают из пальцев, и она резко поворачивает голову назад, чтобы видеть свою родственную душу.       Пышные тёмные волосы рассыпаются по плечам, распространяя по помещению нежный аромат, и на какое-то мгновение чудится, что Сано раздувает точёные ноздри, пытаясь поглубже вдохнуть запах душистого цветочного сада. Однако девушка уверена, что это лишь игра воображения — слишком сентиментальный жест для столь бесчувственного и холодного человека.       — Это нечестно, не думаешь? — она всем корпусом разворачивается к Сано. Очевидно, что опасности конкретно для неё мужчина не представляет, пока Хинодэ не пытается ерепениться или сбежать. Каким-то шестым чувством девушка точно знает, что ей позволено говорить всё, что угодно — хоть оскорблениями сыпать. Всё банально и просто: Сано плевать на это, лишь бы Юкихимэ всегда была в поле его зрения.       Птичка в золотой клетке.       — Про несправедливость, голубка, разговор уже был, — он пожимает плечами. — Ничего нового ты не услышишь.       — А хотелось бы, раз уж ты решил, что имеешь право удерживать меня здесь насильно, — на дне серо-зелёных глаз, будто густой хвойный лес плотно окутанный туманом, Манджиро видит яркий огонёк сопротивления, но в остальном Хинодэ ведёт себя совершенно нетипично для жертвы похищения. Это вызывает интерес.       — Мне по несколько раз придётся озвучивать очевидные вещи? — каждая крупица эмоций Юкихимэ воспринимается живительным эликсиром, проливающимся на сухую почву. И там, где тугие капли влаги касаются широких трещин, тут же появляются цветы.       — Если мне непонятен их смысл, то да. Ну, или прибавь к очевидным вещам пару развёрнутых объяснений, — Хинодэ отворачивается, делая вид, что еда на столе куда важнее и интереснее, чем Сано. Мужчина про себя кивает этому выбору — здравый и правильный, потому что выбрать его, всё равно что свалиться на самое дно.       «И поэтому ты притащил девчонку сюда? Гениально!» — ехидный голос из-под сознания сочится ядом и сарказмом. В нём живых ярких эмоций больше, чем мог проявить Манджиро за последние несколько лет. — «Так она, конечно, тебя не выберет!»       Сано стискивает зубы. Есть ли смысл врать самому себе? Разве банальным альтруизмом продиктовано его желание похитить и запереть родственную душу? Нет. Эгоизм всегда был ему присущ, даже в лучшие годы жизни, а уж получив власть над криминальным миром Японии…       — Не считаю нужным, — мужчина внезапно чувствует себя полностью обессиленным. Он укладывается на кровать и прикрывает глаза, хотя и знает, что сна ему не видать: бессонница становится такой же близкой подругой, как и одиночество. — Если тебе что-то нужно — скажи, и оно у тебя будет.       — Свобода, — звучит ироничный ответ, хоть и весьма нечёткий: будто специально отвечает с набитым ртом, а ещё чай из кружки громко сёрбает. Уголок губ дёргается сам собой, однако Манджиро списывает это на нервный тик.       — Исключено.       Юкихимэ не отвечает, с остервенением разделываясь с ужином, что уже не кажется таким вкусным. Когда девушка встаёт из-за стола, то застывает на какое-то время, глядя на Сано, лежавшего в постели: неподвижно, будто мёртвый. Хинодэ вдруг осознаёт, что жадно рассматривает лицо Манджиро: точеный профиль, красивый излом бровей и угольно-чёрные ресницы, острые скулы — коснись и порежешься, мужественный абрис подбородка и — что-то из ряда вон — чувственные, хоть и мертвенно-бледные, губы. Сано действительно красив, как подземный Бог, властвующий в Аду. Рваная белая чёлка падает около висков, открывая вид на широкий лоб, и Юкихииэ хочет коснуться его, чтобы погладить.       Она делает шаг вперёд, ещё один — они звучат громче колокольного звона в абсолютной тиши, но девушке плевать. Если она здесь пленница, а он утверждает, что Хинодэ может получить всё, так почему бы не воспользоваться шоковой терапией? Юкихимэ замирает около кровати, как заяц в свете фар — только теперь до неё в полной мере доходит осознание, что лежащий на кровати мужчина — её соулмейт.       Девушка слегка наклоняется, а затем поднимает руку, чтобы коснуться рваных платиновых прядей: внезапное желание узнать какие они наощупь становится таким же навязчивым, как жажда в знойный день. Ещё немного, и подушечки коснутся кончиков, но в этот момент Сано резко поднимает руку и обхватывает длинными пальцами тонкое запястье. От неожиданности Хинодэ вскрикивает, а потом валится на кровать коленями, упираясь ими в бедро Манджиро.       — Что ты делаешь? — его голос не меняется ни на йоту: всё тот же серый ровный тон. Складывается ощущение, что Сано наперёд знает все ходы своей родственной души.       — Ты же сказал, что я могу получить всё, что захочу, — на краткий миг в чёрных глазах мелькает искра удивления, и в этот момент лицо Манджиро преображается, а Хинодэ замирает, видя не холодного властного мужчину, а красивого дерзкого мальчишку, которого застают врасплох. Однако очарование момента быстро тает, и вот перед Юкихимэ привычный тёмный властитель преисподней.       — Сказал.       — Можно мне… — она запинается на краткий миг, будто хочет озвучить какое-то дикое неожиданное для самой себя желание, но затем усмиряет этот порыв и говорит: — Мои цветы. Завянут, если не ухаживать.       Манджиро какое-то время смотрит на Хинодэ, хотя кажется, что сквозь. С мужчиной вообще сложно, даже если он молчит — на всём пространстве будто оказывается тяжелый покров из уныния и скорби. Аура Сано — невидимый, но прочный щит.       — Хорошо, — он отпускает запястье Юкихимэ, и только теперь девушка понимает, что кости ноют от хватки Манджиро: силы у него хоть отбавляй, хотя качком его никак не назовёшь. Сано слезает с постели и идёт в сторону выхода.       — Стой!       Останавливается Манджиро, как по команде, и девушка видит, как его спина напрягается: будто он поверить не может в то, что послушно замер. Сано поворачивает голову вполоборота, и Хинодэ видит красивый профиль, но глаза скрыты за чёлкой.       «Подстричь бы», — мимолётно пролетает мысль в голове девушки, вот только вряд ли мужчина позволит. Судя по реакции, он не терпит чужих касаний, даже от родственной души. Сколько в нём на самом деле загадок?       — Мои пациенты…       — Обойдутся без тебя, — голос мгновенно становится, как ледяная обжигающая сталь, и Юкихимэ замолкает, боясь даже дышать громко. Контраст столь яркий, что хочется глаза протереть ладонями: это точно один и тот же мужчина? — Теперь это твой дом.       Дверь хлопает, а Хинодэ ощущает, как обжигающая злоба расползается по венам подобно смертоносному яду. Первым порывом было раскидать всё, разбить и переломать, но вместо этого Юкихимэ идет в ванную комнату и включает кран с ледяной водой, чтобы умыть лицо. Она знала, что просто не будет, но сдаваться не намерена.       Прощупать такого, как Манджиро за пару коротких и крайне неинформативных разговоров — невозможно, а значит единственный союзник, он же и палач: время. Хинодэ не злит собственное заточение, к этому она может приспособиться, но девушке крайне заботит работа и несчастные дети, что ждут приёма. Им нужна помощь!       Зачерпнув ладонями ледяную воду — капли настолько холодные, что по позвоночнику проходит дрожь, — Юкихимэ прижимает их к лицу, чтобы хоть как-то унять жгучую первобытную злость. Текучая жидкость ползёт за шиворот и на затылок, отрезвляет, как оплеуха. Хинодэ облокачивается руками о края раковины и смотрит перед собой, при этом абсолютно не видя картинки.       Главное — найти первоисточник. Причину, из-за которой Сано так поступает, и если размотать этот клубок, то удастся выйти из золотой клетки. Но как подобраться к самой сути, если Манджиро закрытый будто ракушка, скрывающая жемчужину? Створки сдвинуты так сильно, что можно пальцы в мясо содрать.       — Проклятье, — Юкихимэ выключает воду и выходит из ванной, а затем, повинуясь не холодному разуму, а злой силе, скопившейся в груди, подлетает к чёрной двери, за которой до этого скрывается Сано, и начинает колотить по ней что есть мочи. — ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА ТАК СО МНОЙ ПОСТУПАТЬ!       Она колотит долго, смачно, так что кожа на руках краснеет и появляются синяки. Боль с каждым разом становится всё сильнее, а голос садится — сие действие сопровождается воплями, угрозами и проклятиями, но Хинодэ не может остановиться. Мозг даёт волю нервной системе сбросить скопившееся напряжение любыми доступными способами.       Из глаз брызжут горячие солёные слёзы, но не от бессилия и ужаса. От злости и гнева: жгучих и горячих, как магма внутри вулканов — испепелит всё на своём пути. Вот только сколько бы девушка не билась с запертой дверью, должного эффекта это не вызывает, и в конце концов уставшая Юкихимэ сползает на пол около неё и сворачивается на полу в позе эмбриона.       Девушка проваливается в тяжёлый беспокойный сон, и в какой-то момент ей кажется, что она чувствует тепло чужих рук на теле: нежное и бережное. Будто она самое ценное сокровище в мире. Кто-то убирает спутанные чёрные пряди со лба и касается скул — легко-легко, точно прикосновение пера.       — Спи, маленькая голубка, — голос тихий, но такой приятный и глубокий, что хочется слушать его бесконечно. — Я заслужил, знаю, но так будет лучше для тебя.       Юкихимэ значение сказанного не понимает, да и вообще ей кажется, что это всё странный сон, из которого она никак не может выпутаться — застряла, как бабочка в липкой прочной паутине. Сверху падает что-то мягкое и тяжёлое, а вокруг разливается аромат дыма, мяты и хвойного леса, и Хинодэ успокаивается.       Она спит, не зная, как самый опасный человек в Японии сидит рядом с ней, убирает тяжёлые пряди с лица и осторожно касается нежной кожи пальцами: Манджиро сам себе удивляется, но стоит цепким серо-зелёным глазам закрыться, как желание дотронуться до лица соулмейта становится практически непреодолимым.       — Ты меня погубишь.