Глава 3.1

— Сора, ты спишь? — Ёсан стучится в её комнату, поджимая губы. За окном давно раскинулась ночь, и вряд ли есть хоть малейший шанс, что дочь хоть что-то услышит сквозь наушники, если даже до сих пор бодрствует. Но Ёсан прекрасно помнит, что в доме горел свет, когда он возвращался. Зажёгся кратко на кухне и тут же погас, двигаясь к комнате Соры. За дверью слышится протяжный и усталый вдох. Ёсан замирает. — Пап, я занята. Давай завтра поговорим. Всё хорошо! Целую, — не говорит, а будто отмахивается Сора, и снова в комнате застывает молчание. Ёсан смотрит себе под ноги и прижимается лбом к двери. Неслышно. Медленно. Аккуратно. И так, чтобы точно никто не различил ни единого звука и никто не заметил. Ёсан разогревает ужин, включая на фон новости на компактном телевизоре на стене. Он не прислушивается к словам и даже не пытается. Всего лишь создаёт иллюзию присутствия, чтобы заглушить слишком громкое молчание дома. Улыбка на краткие мгновения появляется на его губах, когда он замечает, что контейнер с едой немного опустел — Сора не голодала, а поела хорошую домашнюю еду. “Отлично” — думает Ёсан, подогревая рагу. Он ест стоя, опираясь о столешницу и изредка скользя глазами по экрану, где доктор с безжизненной улыбкой сообщает о новых планах городского совета по благоустройству парка. Того самого центрального, где ещё пару-тройку лет назад они гуляли вместе с Сорой. Теперь она туда ходит уже с подругами, да и то вряд ли. Ёсан не затягивает ужин: моет тарелку, ставит на сушку. Вытирает руки полотенцем, отмечая — надо купить новое, ведь это уже знатно потрепалось. Его привычный маршрут всегда неизменно ведёт его к ноутбуку или сразу в спальню, но в этот раз путь лежит в гостиную, где он даже не зажигает свет. Глаза довольно быстро привыкают к полумраку от уличного фонарного света, аккуратно падающего в комнату. Ёсан вдыхает и протяжно выдыхает, опускаясь в мягкое кресло. Он закрывает глаза. И немедленн в ушах рождается мелодия. Не вся — лишь обрывок припева, три аккорда подряд, фраза вокала, которая вертится на повторе с того самого момента. Его собственное дыхание почему-то сбивается от нескольких нот, а в груди что-то сжимается — тупая, знакомая боль. Глупо. Это просто музыка. Это просто голос. Это просто что-то, что никто и никогда не должен был вспоминать. Так же, как и он сам не должен был — приходит он к выводу, выныривая из уводящих его вдаль мыслей. Часы снова ползут к полуночи. День сурка. Вот только, увы, уже позже, когда он желает Соре доброй ночи и всё же дожидается ответа; когда лежит в кровати, крутясь с боку на бок; когда гадает: когда же произошло так, что цифры в удостоверении личности стали иметь так много веса (?) — именно тогда он не может уснуть. Но веки неизменно тяжелеют, и этот едва ощутимый переход, этот миг, пролетает до приятного быстро для того, кто так долго не мог провалиться в сон. Школьный главный зал. Пустой. В луче софита танцуют пылинки, и на сцене кто-то стоит. Ёсан щурится. Кто-то неподвижно остаётся в свете, глядя прямо сквозь темноту зала. Шаг назад, не оглядываясь. Провал в пустоту.. Падение в замедленной съёмке. Розовая прядь, как язычок пламени. Тишина — всего мгновение. И следом — удар. Глухой и окончательный. Ёсан тут же порывается с места, как вдруг обнаруживает, что ноги его прилипли к полу, словно на самый стойкий в мире клей. Он открывает рот и кричит, но из лёгких вылетает лишь воздух. Он шевелит пальцами и чувствует только скованность в каждой клеточке. И горло стиснуто будто чьими-то пальцами. Только смотрит, как девушка исчезает в темноте. Резкий вздох. Ёсан вскакивает на кровати с прилипшей к спине простыней и с хрипом. Сердце выбивает сумасшедший ритм, не отдаваясь стуком разве что в пятках. В ушах звенит, и Ёсан проводит рукой по лицу, ощущая, что, кажется, он всё ещё жив. Здесь тоже тихо и темно, это его… комната. Но даже постепенно осознавая реальность, он не двигается с места, привыкая всеми органами чувств к яви. Глаза — видят. Уши — со звоном, но слышат. Можно вдохнуть кислород. Можно облизать губы и попытаться что-то прошептать. Пальцы — слушаются, проводят по волосам. “Это просто сон” — он убеждает самого себя. “Просто стресс, просто неприятный день и раздражающая коллега” — проносится в его мыслях. Только вот всё слишком напоминает то знакомое чувство, как тогда. В те другие ночи, когда считанные дни оставались до нового некролога или пустого места там, где всегда был кто-то. Но нет. Это совпадение, это цепочка дурных совпадений. Мало-помалу Ёсану удаётся сползти с кровати, прежде чем босыми ногами по прохладному полу он подходит к окну, распахивая его и впуская свежий ночной воздух. Лунный свет, холодный и бледный, льётся в комнату. Ёсан поднимает взгляд к небу, рассматривая белый диск среди звёзд. Где-то там, в каком-то из домов, сейчас спит она, ничего не подозревая и даже не догадываясь о том, что человек, который терпеть её не может, сейчас дрожит от иррационального страха. За неё. За то, чему лучше бы не случаться. Ёсан не замечает, как, заново ложась в кровать, он так и не способен провалиться в сон. Как, ворочаясь, он вскоре застаёт рассвет тонкой сиреневой полоской, расцветающей на горизонте. Теперь остаётся только одно — просто дождаться, когда в комнате Соры послышится движение, чтобы начать варить кофе и готовить завтрак. Чтобы притвориться, что эта ночь была такой же обычной, как и все остальные. Что мелодия, крутившаяся у него в голове, ни за что и никоим образом не задевает внутри абсолютно ничего. Что всё в порядке.