XVI. Тень отца, тень матери

Морок стиснул рукоять костяного кинжала до побелевших костяшек, чувствуя, как предательская дрожь пробирает каждый мускул. Еще один самозванец, осмелившийся поставить под сомнение величие Мирака, барахтался в предсмертной агонии у его ног. Алая струйка, быстро превратившаяся в ручей, сочилась из зияющей раны на горле. — Слабо, — резкий, словно осколок льда, голос отца прозвучал в зале, усиленный гулким эхом каменных стен. Мирак стоял в дверях, скрестив руки на груди, как изваяние из черного камня. Непроницаемая маска скрывала выражение его лица, оставляя видимыми лишь пронзительные глаза. — Слишком медленно. Слишком грязно. Твоя мать… она бы разделалась с ним в мгновение ока, даже не запачкавшись. Упоминание о матери всегда жалило Морока, словно укус коруса. Женщина-легенда, Довакин, исчезнувшая, словно дым, во время набега на храм много лет назад. Женщина, о которой отец говорил редко, но всегда с оттенком тоски, затаенной боли и… уважения. Уважения, которого Морок отчаянно жаждал заслужить, словно прощения за то, что он — это он, а не она. — Я… я старался, отец, — выдавил Морок, стараясь отвести взгляд от дергающегося тела. Тренировки были адскими — не просто физическим испытанием, но и пыткой для духа. С рассвета и до глубокой ночи он оттачивал навыки владения мечом и магией под неусыпным надзором отца. Особое место занимали Крики. Мирак, Первый Драконорожденный, щедро делился с сыном знанием могущественных ту’умов, но каждый Крик давался Мороку с непомерным трудом. Он болезненно чувствовал, как драконья сила, бурлящая в крови родителей, словно обходит его стороной, оставляя лишь ощущение горькой зависти и бессилия. — Стараться недостаточно, — отрезал Мирак, приближаясь к сыну. Его взгляд, пронзительный и холодный, словно лезвие бритвы, буравил Морока сквозь прорези маски. — Ты не унаследовал драконьей крови, Морок. Тебе никогда не стать Драконорождённым. Но ты можешь быть… полезным. Ты должен стать сильнее. Ради меня, ради Дженассы. — Почему ты перестал её искать? — Морок осмелился задать вопрос, который сидел в его сердце последние несколько лет. — Ты считаешь, что мы ее уже никогда не найдем? Лицо Мирака, насколько это можно было судить по едва заметным изменениям в глазах, исказила гримаса боли и ярости. — Не смей спрашивать меня об этом! — голос Мирака сорвался на рык, сотрясая стены. — Просто делай то, что я говорю! Мирак развернулся и стремительно покинул окровавленный зал, оставив Морока в одиночестве наедине со своим разочарованием и чувством вины. Он понял, что переступил черту. Разговоры о матери всегда высекали искры гнева из тщательно скрываемой боли Мирака. Морок еще сильнее сжал рукоять кинжала. Он понимал, что отец любит его, хотя и извращенной, жестокой любовью. Любовью, омраченной потерей Дженассы, любовью, которая одновременно грела и обжигала. Он обернулся к безжизненному телу предателя. Он ненавидел убивать, ненавидел эту бесконечную череду тренировок, допросов, пыток и казней. Но другого мира он не знал. Мир Солстейма, мир, управляемый железной рукой жестокого, но справедливого Мирака. Первые несколько лет после исчезновения Дженассы Мирак отправлял отряды культистов на ее поиски, не жалея ни людей, ни ресурсов. Но все поиски оказались безуспешными, оставляя лишь горький привкус поражения и растущую пропасть между отцом и сыном. Морок вытер кинжал об одежду убитого, избавляясь от следов крови и направился в библиотеку — единственное место, где он мог найти хоть какое-то подобие утешения. Проходя мимо стражи у дверей библиотеки, он услышал обрывок разговора: — Он сегодня особенно зол, — говорил один. — Снова какой-то несогласный попытался восстать против Мирака. Дурак, как и все они, — отвечал второй приглушённым голосом. Морок проигнорировал их, хотя слова эхом отозвались в его голове. Несогласные с правлением Мирака появлялись всё чаще, как будто они могли что-то изменить. Но с каждым днём впасть Мирака распространялась и укреплялась. Восстать против Мирака — означало подписать себе смертный приговор. Морок любил пропадать в библиотеке часами, погружаясь в чтение, забывая о жестокой реальности Солстейма, о бремени своего происхождения и о давящем чувстве долга. Он взял первый попавшийся том — потрёпанную нордскую сагу о героях древности. Но мысли его были далеко, в воспоминаниях, которых он никогда не переживал лично. Он мысленно воссоздавал образ Дженассы — бесстрашной воительницы, могущественной Довакинше, с огнем в глазах и мечом в руке. Он пытался понять, что могло произойти, почему она могла исчезнуть, словно ее и не существовало. — Что с ней случилось? Неужели её больше нет? — шептал он, перелистывая страницы саги. Сага не давала ответов, лишь рассказывала о битвах и победах, о чести и славе. Морок с разочарованием отложил её, ощущая легкий озноб, пробежавший под одеждой. Он прошёлся вдоль бесконечных полок, проводя пальцами по потрескавшимся корешкам книг, ощущая под кончиками пальцев едва уловимую пульсацию магии, исходящую от древних томов, словно шепот давно забытых голосов. Что-то манило его, звало, направляя в самый темный угол библиотеки, куда почти не проникал свет. Там, среди пыльных и забытых томов, он нашел ветхую книгу, переплетенную в потрескавшуюся кожу. Затаив дыхание, он открыл книгу. На пожелтевшей от времени бумаге было выгравировано изображение дракона. Под изображением располагался текст, от которого веяло древностью и тайной.

Пророчество Равновесия

Когда кровь дракона, изначальная и завершающая, сольется воедино, родится Дитя Равновесия.

Его дыхание успокоит бури души, его поступки восстановят равновесие между порядком и хаосом.

Он станет камнем, скрепляющим раздробленный мир, иначе мир будет навечно поглощён войной.

Морока прошиб ледяной холод, словно ледяная стрела пронзила его сердце. — Дитя Равновесия? Что за бред? — прошептал он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Изначальная и завершающая кровь дракона… Но что-то в тексте отзывалось в самой глубине его существа. Древние слова словно вибрировали в нем, рождая смутное, тревожное предчувствие. «Кровь дракона… изначальная и завершающая… это не могло быть просто метафорой». В Мороке жил бунтарский дух, унаследованный от матери. Хотя, если честно, он знал о ней лишь по отрывочным рассказам отца. Но он точно знал, что унаследовал от нее упрямство, обострённое чувство справедливости и неискоренимую жажду свободы. Поэтому он иногда, тайком от отца, сбегал из храма, чтобы прогуляться по Солстейму, наблюдая за жизнью простых людей, пытаясь понять их заботы и надежды. Он видел страх в их глазах, но видел и искры надежды на лучшее будущее, на избавление от тирании.