История вторая. Петербург. Часть 15

      Петербург встретил мокрым ветром, со срывающимися мелкими, промозглыми дождевыми каплями. Анна, одевшаяся по-осеннему тепло ещё в холодной, но ясной и солнечной Вологде, теперь куталась неловко. Ветер, внезапными порывами врывающийся между домами, казалось, пронизывал насквозь. Она всё же оделась слишком легко. Как не мерз Штольман в своем пальто, Анна не понимала. В прошлый раз она не запомнила ни погоды, ни дождя, ни холода, встречая везде лишь отказы и отписки. Сегодня было ничуть не лучше. Едва приехав, Анна уже хотела обратно.       Хорошо, что сразу же подъехал извозчик, и закрытая коляска укрыла их от ветра. Названный адрес заставил отнестись к ним со всем уважением.       Штольман знал этот район — с богатыми особняками. Даже в лучшие свои времена он был бы здесь не более чем незваным гостем. А кто он нынче — бедный родственник?       Впрочем, доложил о них лакей сразу же. Встретил хозяин. В мундире, высокий, величественный и крайне важный. Коротко, совершенно бесстрастно приветствовал, просил располагаться. Официально придраться не к чему. Обязательная часть окончена, более хозяина он вряд ли увидит. Впрочем, в приветствии было нечто странное. Штольман бы не удивился, улови он оттенок пренебрежения — как к принятым из милости.               Но в холодном тоне звучало иное: настороженность, неуловимо роднившая важного чиновника с его зятем. На Штольмана смотрели как на нечто опасное и, возможно, непредсказуемое. Важных причин к подобному отношению Штольман вовсе не видел. Приняли всерьёз его каторжанское прошлое? Но в таком случае любой разумный человек попросту отказал бы ему от дома.       Гостевые покои выделили в самом дальнем крыле, с отдельным входом. Впрочем, судя по богатому убранству, просторным комнатам со всеми удобствами, удаленность покоев объяснялась не бедностью принимаемых здесь гостей, а желанием обеспечить гостям уединение.       Штольман понимал одно: если бы они приехали в Петербург самостоятельно, жили бы в гостинице средней руки, и то в лучшем случае. Роскошь отведенных покоев скорее настораживала. Но главное, что пока они в безопасности.              Вышел с утра — обойти ему сегодня учреждений придется немало. Чем будет занята Анна, он пока не знал. По крайней мере, она оставалась в надёжном месте.       Чтобы поймать извозчика, придется пройти подальше — здесь у всех либо свои экипажи, либо свои проверенные наемные кареты — никто не позволит кататься под воротами пришлым ванькам.       Ровная мостовая, чистые подметенные дорожки. Четкие линии улиц и строгая роскошь фасадов. Он не спешил — шел и смотрел вокруг. Он вернулся в свой город.       Уже не в свой.       Хорошо, что он всё-таки знал Петербург, и знал систему. Ему должно быть полегче. Наверное. Столица не станет встречать чужака с распростертыми объятиями.       А он был чужак.       В городе, где когда-то знал каждый камень и каждый район. Где поймал ножевой удар в подворотне и ужасно этим гордился: ведь он один задержал тогда двоих. Чем еще можно гордиться в двадцать два?       Невольно размышлял: Петербург. Город ворвался в грудь сырым промозглым ветром и не желал отпускать. Сейчас Яков не помнил, что тот предал его, посреди блестящей карьеры выкинув на обочину, и предал вновь, надев кандалы и лишив права на жизнь. И то, что Яков выжил и вернулся, было заслугой уже иных земель и иных людей. Но сейчас город вновь окружил его со всех сторон: теснясь домами, оглушая криками извозчиков, задевая взглядами спешащего мимо разномастного народа, извечным и таким знакомым непрекращающимся круговоротом большого города. А он всё шёл, не спеша нанимать коляску.       Осень здесь лишь кажется унылой и мрачной. Может, она такой и есть — везде, но не в Петербурге. Осень — самое интересное и обманчивое время года. Осенью здесь начинается не только светский сезон — здесь начинается жизнь. Ломовой извозчик, доверху груженный мебелью, внезапно громким криком подтвердил его размышления — и Яков едва успел отскочить. Еще одни обитатели возвращаются на свои квартиры из летних дач и деревень. Вернулись и чиновники, также уезжавшие из города на лето, вновь заполнили присутственные места. Якову следовало решать дела, и решать скорее.       Но тянуло свернуть в сторону и идти, и идти. Встретить вновь величественные соборы и притаившиеся в закоулках скверы, ощутить роскошь Невского и свинцовый холод каналов.       Был ли он здесь счастлив? Он не знал. Он был здесь молод.       Когда-то он мечтал вернуться из временной затонской ссылки с триумфом. Куда бы он мог пойти сейчас? Яков оценивал ситуацию здраво — никуда. Высший свет для него закрыт раз и навсегда — там никогда не примут бывшего каторжника, прошедшего Сибирский тракт с кандалами на ногах, несмотря на все его оправдательные документы. Как и не возьмут на работу без высокой протекции. Странная смелость провинциальной губернии скорее всего объяснялась провинциальной же неосведомленностью, но тем не менее внушала уважение.