Наследник Тьмы

      Ворота особняка МакДаков скрипнули с тем же самым протестующим звуком, что и несколько месяцев назад. Скрудж замер на мгновение, сжимая в кармане холодный металл старого ключа. Он победил. Гломгольд был повержен, суд вынес решение, бумаги подписаны. Формально дом снова был его.       Но формальности и владение — это разные вещи.       Воздух был густым, пахнущим пылью, забвением и чужими сигарами. Гломгольд, конечно, не скупился на безвкусный ремонт, но золотая краска на лестнице уже пузырилась, а мраморные статуи у входа покрылись паутиной. Новый хозяин быстро потерял интерес к игрушке, которую так жаждал заполучить.       Скрудж медленно прошёл по главной аллее, его трость отстукивала немой марш по брусчатке. Он не смотрел на вычурные фонтаны, которые Гломгольд велел построить поверх скромного сада камней. Его взгляд был прикован к фасаду. К тому самому окну на втором этаже, где когда-то горел свет до поздней ночи, пока богатей считал свои первые миллионы.       Скрудж вдохнул полной грудью, и в лёгких закружилась не только пыль, но и призраки воспоминаний. Здесь был не просто дом. Здесь были его крепость, его история, его наследие. И сейчас оно было осквернено, заброшено и ждало своего настоящего хозяина.       "Ладно, Гломгольд, — мысленно проскрипел старый селезень, подходя к массивной дубовой двери. — Ты забрал особняк на время. Но посмотрим, что от него осталось".       Ключ с глухим щелчком вошёл в замочную скважину. Поворот. Тяжёлый вздох старой древесины. Дверь отворилась, впуская узкую полоску света в царство полумрака. Первый шаг внутрь дался тяжелее, чем биржевая сделка в день краха.       — Ну что ж, — прошептал Скрудж в гробовой тишине, и его голос прозвучал громче любого оркестра, — Я дома.       — Как тут... всё поменялось, — озадаченно произнёс Дональд. Даки сделали пару шагов, чтобы не стоять на крыльце.       Везде, куда падал взгляд, царила карикатурная, удушающая роскошь. Позолота на всём, до чего мог дотянуться заказчик с деньгами и отсутствием вкуса: на рамах картин, на ножках стульев, на зеркалах. Бархатные портьеры цвета запёкшейся крови. И прямо перед семьёй — гигантский, занимающий почти всю стену в холле, гобелен с вытканным ухмыляющимся лицом Гломгольда. Его глаза, казалось, следили за Скруджем из любой точки зала.       — Ну конечно, — с горькой усмешкой шепнул Скрудж, — Скромность никогда не была его коньком.       Богатей сделал шаг вперёд, и его тень на мгновение поглотила ухмыляющееся лицо соперника. Пыль, взметнувшаяся с пола, закружилась в луче света, как золотая взвесь — ироничный салют его возвращению.       Селезень двинулся дальше, вглубь сердца своего бывшего владения. Его шаги гулко отдавались в немыслимой, давящей тишине. Каждая комната была новым ударом по памяти.       Гостиная, где когда-то собиралась вся семья, теперь напоминала тронный зал какого-то восточного деспота. Роскошные, но неудобные кресла были расставлены так, чтобы все взгляды были обращены к единственному, самому большому креслу на возвышении — очевидно, для "императора Гломгольда". На месте старого камина из грубого камня, у которого так любила греться Делла, теперь стояла аляповатая электрическая имитация с пластиковыми углями, мерцавшими приторно-оранжевым светом. От неё исходил слабый запах перегретой пластмассы, окончательно вытесняя уютный аромат горящего дерева.       Библиотека. Скрудж замер на её пороге, и его сердце сжалось. Книги, старинные, пахнущие мудростью и тайной, которые он собирал десятилетиями, были сметены и свалены в углу грубой кучей, как макулатура. Полки теперь ломились от бесполезных сувениров, дешёвых статуэток золотого Гломгольда и папок с логотипом "Гломгольд Индастриз". На стене висел огромный портрет самого искателя приключений. Фальшивый шотладец, вероятно, использовал его в качестве мишени для дротиков. Скрудж со злости отвернулся.       Селезень поднялся по лестнице, и её ступени, знакомые до миллиметра, теперь были покрыты мягким, чужим ковром, который глушил каждый шаг, словно пытаясь заставить его забыть родную поступь.       Дверь в личный кабинет была распахнута настежь. Комната, где рождались его великие сделки, где он чувствовал себя полководцем у карты сражений, теперь выглядела как пародия на офис. Массивный дубовый стол заменён на стеклянный. Стеллажи для важных документов заставлены бутылями с дешёвым виски. А на стене, прямо за спинкой кресла, где висел его портрет, теперь красовался гигантский плакат, на котором мускулистый Гломгольд разрывал пачку денег перед лицом Скруджа. Звон разбитого стекла был диким, освобождающим, единственным честным звуком во всём этом кошмаре из позолоты и бархата.       И тут терпение богатея лопнуло. Глухой, яростный рык вырвался из его груди. Он схватил ближайший предмет — уродливую позолоченную вазу — и со всей силы швырнул её в оскаленное лицо на плакате. Стекло треснуло, ваза разлетелась на осколки, которые с сухим перезвоном рассыпались по стеклянной столешнице.       В наступившей тишине его собственное тяжёлое дыхание казалось ему раскатами грома. Он опёрся о холодное стекло стола, чувствуя, как дрожь ярости и глубочайшей, пронзительной тоски по утраченному прошлому проходит по всему его телу.       Это был не дом. Это был трофей. Памятник его собственному поражению, законсервированный в самомнении и дурном вкусе его врага. Возвращение титула было лишь первым шагом. Теперь предстояло самое сложное — выскрести отсюда, до последней щели, всю эту позолоту, выжечь калёным железом запах Гломгольда и вдохнуть в эти стены новую жизнь. Вернуть им душу.       Скрудж выпрямился, сжал кулаки и обвёл взглядом это кощунство. В его глазах, совсем недавно потухших от боли, вновь загорелся знакомый огонь. Огонь вызова.       — Ладно, Гломгольд, — прошептал он в гробовой тишине, — Ты насладился своей победой. Теперь начнётся моя. И счёт… я буду вести с особой тщательностью.       Триллионер развернулся и твёрдыми шагами направился обратно, к входной двери, где его ждала семья. Даки рассматривали последствия всех бед. Им предстояла не уборка. Им предстояла масштабная операция по реанимации их дома. И Скрудж знал, с чего она начнётся. С того самого гобелена с ухмыляющейся рожей. Топор и бензин будут как раз кстати.              Пыль на полках была старинной, густой и сладковато-горькой на запах — точь-в-точь как воспоминания, которые она хранила. Дилли водил тряпкой по деревянным поверхностям, поднимая целые бурые облака, от которых першило в горле. Он тяжело вздохнул, и мельчайшие частицы кружащейся в воздухе грязи тут же попали в клюв, заставив мальчика скривиться от противного, вязкого ощущения. Последовал громкий чих, на который хором отреагировала семья, крикнув из разных комнат: "Будь здоров!". На автомате утёнок поднёс к лицу тряпку, но, едва грубая, пыльная ткань коснулась клюва, наследник с отвращением отшвырнул её прочь, с детской брезгливостью высунув язык.       В маленькую, заставленную хламом комнату бесшумно вошёл Эйден, сгорбившись под грузом картонных коробок. Он собирался оставить их здесь, в этом семейном архиве забытых вещей. Дилли замер, внимательно изучив кузена взглядом. Тот казался уставшим и задумчивым, погружённым в свои мысли, но уж точно не злым — это был шанс.       Сердце утёнка застучало чаще. Спрыгнув со скрипящей стремянки, он крадучись высунул голову в проём и быстрым взглядом обследовал зал. Убедившись, что коридор пуст, а голоса доносятся с кухни, Дилли прикрыл дверь, мягко щёлкнув защёлкой. Он медленно, почти на цыпочках, подобрался к Эйдену, который, поставив коробки на пол с глухим стуком, резко развернулся и чуть не сбил с ног подкравшегося кузена.       — Дилли? Ты чего? — в голосе Эйдена прозвучало скорее удивление, чем раздражение. Утёнок сделал глубокий вдох, собираясь с духом.       — Слушай... Ты же много историй и легенд знаешь о Материке Зла, так? — начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Молодой селезень мягко кивнул, в его глазах мелькнуло лёгкое недоумение, бровь едва заметно поползла вверх.       — Знаю. Какая именно тебя интересует?       — И ты знаешь о тех монстрах-оборотнях, которые устроили на Материке Зла погром? — лицо Дилли стало напряжённо-серьёзным, все детские черты разом сгладились.       Вопрос повис в пыльном воздухе. Эйден замер на мгновение, и Дилли поймал на его лице мгновенную вспышку чего-то острого — шока? страха? Но уже в следующую секунду кузен мастерски взял себя в руки, его поза стала нарочито расслабленной. Однако Дилли знал его слишком хорошо — это был хорошо отрепетированный спектакль спокойствия.        — Конечно, — слишком уж плавно и обречённо прозвучал ответ злодея.       — Расскажи мне про них всё! Я должен знать! Я... — слова посыпались из ребёнка градом, сбиваясь и накладываясь друг на друга.       — Стой, стой, стой, — резко, но беззвучным шёпотом перебил его Эйден. Он опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком, и крепко, почти судорожно, сжал плечи утёнка своими руками. Его пальцы впились в ткань толстовки Дилли.       Прикосновение было не дружеским, а цепким, почти железным, будто селезень пытался физически удержать Дилли от пропасти, к которой тот неосознанно подбирался.       — Почему ты об этом заговорил? С чего это вдруг?        — Ну, я просто... хочу знать... — попытался увильнуть утёнок, опуская взгляд.       — И всё? — голос Эйдена стал тише, но в нём появилась стальная, требующая правды нотка. Мальчик заставил себя поднять голову и встретиться взглядом с кузеном. Яркие зелёные глаза Эйдена смотрели прямо в душу, и Дилли понял: они оба знают правду. Эйден читал его как открытую книгу, а Дилли видел, как плохо ложь ложится на обычно уверенное лицо злодея.       — Я видел их, — выдохнул мальчик наконец, и от этих слов в комнате будто похолодало.       — В смысле, в новостях? — голос Эйдена сдавленно проскрипел, потеряв всю свою бархатистость. Его пальцы сами собой впились в плечи утёнка ещё крепче, и Дилли почувствовал, как по спине пробежал холодок.        Два Балкома смотрели друг на друга, и в этом немом диалоге сквозила взаимная, щемящая опаска.       — Нет. Я был в старом замке, — тихо, но чётко произнёс Дилли. — И знаешь, кто был его владельцем? — Он сделал паузу, увидев, как зрачки Эйдена резко сузились от неподдельного ужаса, — Лилиан Балком.       — Не думал, что тебе просто... показалось, малыш? — Эйден попытался отшутиться, но нервный, сдавленный смешок выдал его с головой.       — Нет! Это была она! Настоящая! И с ней её кукла! — выпалил Дилли.       — Кукла? — Эйден аж подался назад, будто от физического толчка. Видя его реакцию, Дилли замотал головой, словно отмахиваясь от ненужных деталей.        — Да, но я не об этом! Там был тот монстр! Он... он выдавал себя за меня! Говорил моим голосом, улыбался моей улыбкой... Это было ужасно похоже. Но... я не знаю, что сейчас творится на Материке Зла... Я стал замечать странности всё больше. Тот странный мёд, который...       — Так, хорошо, я понял! — вдруг резко, почти свирепо перебил его Эйден, и голос злодея громыхнул в тишине комнаты, заставив Дилли вздрогнуть и отшатнуться. Привычно спокойный и насмешливый кузен был внезапно сердит, его глаза вспыхнули. Заметив, как ребёнок съёжился от страха, злодей мгновенно преобразился. Гнев сменился на липкую, неестественную сладость, — Ох, прости, пожалуйста, Дилли. Всё хорошо, я не хотел тебя пугать.       — Т-так ты расскажешь мне? — робко, уже почти не надеясь, спросил утёнок, ловя взгляд кузена.       — Эм... Ты знаешь... — Эйден отвернулся, делая вид, что поправляет рукав, — Всё это так... неважно. Выдумки и сказки для глупцов. Поверь мне, тебе просто показалось. Всё хорошо и с Материком Зла, и... с тобой... — он произнёс это последнее слово с едва уловимой заминкой, которая прозвучала громче любого крика.       Селезень поднялся с колен, его движение было резким, будто он хотел поскорее закончить этот разговор. Обходя ошарашенного Дилли, злодей механически, почти не глядя, потрепал его по голове, и это прикосновение было пустым, лишённым привычной теплоты.       Дилли застыл в полном смятении. Такого он ещё не видел. Кузен не просто уходил от ответа — он откровенно, почти топорно, лгал. Но почему? Какая тайна заставляла его, всезнающего злодея, так прятать правду?        Прислонившись к косяку двери, утёнок украдкой наблюдал, как Эйден выходит в коридор. К его удивлению, селезень прошёл мимо коробок, которые ещё нужно было переместить, не обратив на них никакого внимания. Цель молодого селезня была иной. Он резко окликнул искательницу приключений, Деллу, жестом подзывая её в тень арочного прохода. Та, с любопытством приблизившись, наклонила голову. Эйден схватил девушку за локоть и что-то быстро и тихо прошептал ей на ухо.       Дилли увидел, как улыбка медленно сползла с лица Деллы, уступая место мёртвенной бледности. Её глаза расширились, на обычно весёлом и дерзком лице появилась абсолютная, неподдельная гримаса ужаса.

***

      Сладкая усталость затянула Дилли, как паутина, убаюкивая все тревоги. Под грузом дневных забот потонули и странное поведение кузена, и застывший страх в глазах матери, и тени ужасных монстров. Вечером мальчик без сил плюхнулся на просевшую кровать. Его тело онемело, стало тяжёлым и ватным. После целого дня, проведённого в пыльном хаосе, блаженством было просто утонуть в чём-то мягком, знакомом и родном до слёз — в запахе своего одеяла, в привычной вмятине матраса.       Его вырвало из объятий сна посреди глухой, тёмной ночи. Комната тонула в кромешной тьме, и лишь сверху доносился убаюкивающий, еле слышный дуэт храпа близнецов. Веки Дилли слипались, умоляя о продолжении сна, но в горле скребли кошки — сухое першение, не дававшее ни дышать, ни сглотнуть. Сначала мальчик лишь сдавливал прорывающийся кашель в кулак, зажимая клюв, но неприятное ощущение внутри нарастало, становясь невыносимым. С тихим стоном он, кряхтя, протянул руку к тумбочке, нащупал прохладный стеклянный стакан и поднял его. Тот был пуст до дна, и это маленькое разочарование отозвалось в душе утёнка целой бурей обиды.       Кашель, уже не сдерживаемый, становился всё громче и навязчивее, разрывая тишину комнаты. Наверху кто-то из братьев беспокойно поворочался во сне и пробормотал что-то невнятное. Мысль о том, что он может их разбудить, заставила Дилли поспешно зажать клюв руками. "Наверное, простудился, наглотался пыли", — мелькнула в голове единственная логичная догадка. Вариантов не оставалось: нужно было брать стакан и красться по тёмному дому на кухню.       Ноги сами несли его по холодному полу знакомого маршрута. Глаза предательски слипались, а тело валилось с ног от одного только желания рухнуть обратно в постель. Першение, как на зло, почти утихло, сменившись просто неприятной сухостью. Но раз уж он поднялся, юный Дак не отступит — он доберётся до заветной воды.       Выйдя в длинный, тёмный коридор, зелёноглазый замер. Из кухни доносился свет, ложась на пол золотым пятном. Дверь была приоткрыта. "Странно, — пронеслось в сонной голове, — кто может быть ещё на ногах? Слишком уж поздно..."       И тут ребёнок услышал приглушённые, знакомые голоса. Всё внутри встрепенулось, насторожилось. Сон больше не имел значения. Дилли прижался спиной к прохладным обоям, так сильно сжав стакан в руке, что пальцы заболели. Из-за двери доносился напряжённый, почти неслышный шёпот. Пришлось затаить дыхание, превратиться в один большой слух, чтобы уловить хоть что-то.       — Ты уверен, что они... всё ещё опасны? — голос Деллы дрогнул, в нём слышалась стальная струна напряжения.       Последовала пауза, такая густая, что её можно было потрогать.       — Не знаю... — наконец выдохнул Эйден, и его голос звучал непривычно устало и обречённо, — Дядя Дерек твердил, что нам не о чем беспокоиться. Прошли ведь годы... но... эта атака монстра в городе, слова Дилли... Всё это складывается в слишком уж мрачную картину. Не к добру...       Мальчик не видел лица кузена, но по срывающемуся низкому тембру его голоса понял — Эйден боялся. По-настоящему. Сердце утёнка в груди вдруг застучало с такой силой, что, казалось, его эхо отдаётся в тишине коридора. Дыхание стало частым и поверхностным. Так и есть! Эйден знал правду! И скрывал её.       — Ты говорил, что они не смогут перейти границы Материка Зла, — в голосе Деллы зазвучала надежда, словно она искала подтверждения, — Значит, Дилли и двойняшки... Они в Дакбурге, они в безопасности?       — Да, — ответ Эйдена прозвучал коротко, сдавленно, будто это слово причиняло ему физическую боль.       — Но что насчёт тебя? — голос Деллы сорвался на полтона выше, в нём зазвучало чистое, неподдельное возмущение, — Ты же рискуешь!       Из-за двери донёсся тихий, горький, совершенно невесёлый смешок.       — Со мной всё будет в порядке, — Эйден звучал фальшиво, — Не думаю, что мне что-то угрожает. Но если... если я встречу кого-то из них, — голос злодея понизился до опасного, почти неслышного шёпота, — Я сделаю всё, чтобы стать их последней жертвой.       От этих слов ледяная волна прокатилась по спине Дилли. Он вздохнул от ужаса. Слишком громко, слишком заметно. К счастью, из-за двери не последовало ни звука — его не услышали, либо сделали вид. Сердце теперь колотилось где-то в горле, сжимая его сильнее любого першения. Что значат эти слова? Какая жертва? Кто угрожает его кузену? Его семье?       Дилли отчаянно захотелось ворваться на кухню, трясти Эйдена за плечи и кричать, требуя ответов. Но он знал — ему ничего не скажут. Ещё раз солгут, отмахнутся, сольются на усталость.       — Что ты такое говоришь! — вскрикнула Делла, — Эйди, оставайся здесь, в Дакбурге! Пожалуйста! На всякий случай! А вдруг... вдруг...       Послышался скрип деревянного стула — Эйден поднялся.       — Тётя Делла, — его голос смягчился, стал утешающим, каким он разговаривал с испуганными детьми. Дилли представил, как он берёт её за руки, — Не переживайте. Я со всем справлюсь. Если что... я найду способ. Я всегда его нахожу.       — Ох, Эйди... — голос девушки дрогнул, — Это так опасно. Ты уверен в своём решении?        — Острову нужен лидер, — ответил Эйден, и теперь в его тоне вновь зазвучала привычная твёрдость, но на её дне сквозила бездонная усталость, — И я не думаю, что эти твари решатся на что-то прямо сейчас. Но... лучше перестраховаться. Надо держать утят подальше от всего этого.       Селезень тяжело выдохнул, и в этом выдохе слышался весь его подавленный страх, вся тяжесть ответственности, которую он пытался скрыть под маской спокойствия.       Послышались шаги. Взрослые собирались выходить! Мгновение паралича сменилось приступом чистой паники. Дилли, не помня себя, оттолкнулся от стены и пустился наутёк по тёмному коридору, стараясь ступать как можно тише. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Влетев в детскую, он в панике запрыгнул на кровать и зарылся с головой в одеяло, стараясь заглушить свой предательски шумный, срывающийся вздох. Он лежал неподвижно, притворяясь спящим, и слушал, как в висках стучит кровь, а в ушах звенит от услышанного.       Утро не принесло облегчения. Дилли встал ни свет ни заря, хотя всё тело умоляло о ещё хотя бы минуте сна. Но сознание, отягощённое вчерашними тревогами, не давало покоя, гнало с постели. В голове назойливо стучала одна мысль: "Эйден уезжает". Братья ещё только копошились в своих постелях, нехотя пробуждаясь, а он уже сорвался с места и вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.        — Что-то Дилли рано сегодня, — сквозь зевоту прокомментировал Билли.       — Да-а-а, удивительно, — раздался сонный голос Вилли снизу.       Спустившись по лестнице, Дилли вдруг остановился. Эйден как раз выходил из кухни, застёгивая на ходу перчатку и что-то говоря через плечо.       — Нет, спасибо, я не голоден. Мне нужно... — Селезень замолчал, заметив замершего в коридоре кузена. Большие зелёные глаза смотрели на него с немым вопросом и нескрываемым страхом. Маска идеального спокойствия на мгновение сползла с лица Эйдена, выдав лёгкое замешательство, но тут же вернулась на место, сменившись привычной лёгкой улыбкой. Он дружелюбно помахал Дилли, — Доброе утро, малыш.       — Точно не хочешь задержаться? Хоть на завтрак? — из кухни вышла Делла. В её голосе звучала натянутая, искусственная лёгкость. Эйден лишь покачал головой, отказываясь.       — Нужно возвращаться на остров. Дела не ждут, — его голос прозвучал твёрдо, почти официально, словно он отчитывался перед начальством. Селезень направился к выходу. На шум в прихожей вышли Скрудж и Дональд, присоединившись к немногословным проводам.       Дилли понимал, что это его последний шанс. Сердце колотилось где-то внутри. Он подбежал к Эйдену, стараясь придать своему лицу самое беззаботное и решительное выражение.        — На Материк Зла? — спросил зелёноглазый, прямо глядя на кузена. Тот нахмурился, его брови сдвинулись. Короткое "да" прозвучало как предупреждение. Не теряя ни секунды, Дилли потянулся к ручке двери, — Отлично! Я с тобой!       — Нет! — это прозвучало как выстрел. Их голоса — Эйдена и Деллы — слились в один испуганный, резкий хор. Злодей молниеносно захлопнул дверь, которую уже приоткрыл Дилли, и прислонился к ней спиной, перекрывая путь. Его поза говорила сама за себя: ни шагу дальше.       Столь резкая и скоординированная реакция настораживающе подействовала на Скруджа и Дональда. Селезни переглянулись, а затем с недоумением уставились на Деллу и Эйдена.       — Почему?! — возмутился Дилли, чувствуя, как внутри всё закипает от несправедливости, — Мне нужно забрать... кое-что очень важное!       — Останься здесь, Дилли, — голос Эйдена стал низким и властным, не терпящим возражений.       — Да пусть малыш заберёт, что хочет! — фыркнул Скрудж, всегда ставивший практическую пользу превыше всего. На лице Дилли на секунду расцвела победоносная улыбка, но торжествовать было рано.       Делла повернулась к брату и дяде и незаметно для сына яростно замотала головой. Её широко раскрытые глаза без слов кричали: "Нет! Объясню позже!". Скрудж и Дональд, хоть и были сбиты с толку, прочли это послание и, пожав плечами, перевели взгляд на ребёнка.       — Дилли, а поможешь мне? — вдруг, с наигранной бодростью, вставил Дональд, прекрасно зная, что племянник никогда не отказывает ему в помощи.        — Н-но... Дядя Скрудж же разрешил! — голос Дилли дрогнул от обиды и злости.        — Что ты хочешь? Я сам найду твою вещь, — Эйден сделал шаг вперёд, и его голос вновь стал мягким. Он опустился на одно колено. Но утёнок видел напряжение в его плечах, заметил, как плотно сжат его клюв.       — Нет! Там... там ты не найдёшь! Это секретное место! Мне нужно самому! — почти взвизгнул Дилли, борясь с желанием закричать и затопать ногами.       — Ах, да, чёрт возьми, совсем вылетело из головы! — Скрудж хлопнул себя по лбу, подхватывая игру, — Дилли, раз уж ты моя правая рука, помоги-ка мне в хранилище проверить счета. Бьюсь об заклад, этот мерзавец Гломгольд и там набедокурил!       Мальчик с ужасом и предательством посмотрел на богатея. Всё стало ясно как день. Они все сговорились. Они втроём — нет, вчетвером! — стояли против него единым фронтом. Они ни за что не пустят его на Материк Зла. Но как же тогда слова, подслушанные ночью? Про "последнюю жертву"? Про "опасность"? Они что, просто так это говорили?       Отчаяние и страх сдавили горло Дилли. Он тяжело дышал, словно только что пробежал марафон. И тогда его осенило. Если его не пускают, наследник должен сделать хоть что-то. Словно выпущенная стрела, мальчик кинулся вперёд и обвил шею Эйдена в таком крепком объятии, что, казалось, никогда не отпустит. Это было объятие-прощание, объятие-мольба, объятие-предупреждение. Эйден на мгновение застыл в лёгком шоке от такой внезапной и яростной атаки, но через секунду мягко обнял его в ответ, похлопал по спине.        — Эй, ну что ты, как на войну, — селезень попытался пошутить, но шутка вышла плоской. Отстранив кузена, Эйден посмотрел ему в глаза и снова натянул свою успокаивающую улыбку, — Ладно уж. Скажи, если что надумаешь насчёт вещи, я её найду и привезу.       Злодей ещё раз, почти по-отцовски, потрепал чёлку Дилли, развернулся и вышел. Щёлкнул замок. Утёнок стоял и смотрел на массивную деревянную дверь, которая только что разделила его и, как ему казалось, последнюю надежду на правду. Он не слышал, как по лестнице спускались братья.       — Доброе утро, что за собрание? — раздался позади сонный голос Билли.       — Завтракать будете?       — Конечно, дядя Дональд! — хором ответили близнецы, уже бодрее. Общее движение на кухну началось снова.       Делла на миг задержалась, посмотрела на младшего сына с какой-то мягкой и горькой улыбкой, полной вины и печали, и развернулась, чтобы уйти. В этот момент Дилли, не выдержав, резко схватил её за руку. Он поднял на мать глаза, в которых горели обида, гнев и неподдельная серьёзность.       — Что Эйден сказал тебе вчера? — его голос звучал тихо, но твёрдо, без тени детской наивности, — Когда шептался с тобой.       — О чём ты, милый? — Делла защебетала, и её улыбка стала такой же фальшивой, как трёхдолларовая купюра, — Что-то тебе повсюду мерещатся секреты!       — Он что-то тебе сказал, и ты испугалась! Я видел твоё лицо! — прорычал Дилли, сжимая её руку.       — Ха-ха, ну что ты! Просто обсуждали... скучные взрослые дела! — она нервно потянула сына за собой, обняв за плечи в железной хватке, из которой не вырваться, — Пойдём-пойдём завтракать, а то всё остынет!       Дилли понял, что выбьет правду разве что клещами. Сдавленно, сквозь стиснутый клюв, он выдохнул: "Ладно". Позволил матери повести себя на кухню, где вкусно пахло овсянкой и корицей. Но для него еда вдруг стала безвкусной, как бумага. Он сидел, уставившись в тарелку, в его голове звучал только один вопрос, отбивающийся тактом сердца: "Что они скрывают?"

***

      Ночь тянулась бесконечно. Сон, самый желанный гость, так и не явился. Мягкие подушки казались каменными, а шелковистое одеяло — колючим и неудобным. Дилли лежал неподвижно, уставившись в потолок, а точнее — на нижнюю часть кровати Вилли. В комнате царила звенящая тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием братьев. Лунный свет, холодный и безразличный, пробивался сквозь полупрозрачные шторы, отбрасывая на стены и пол причудливые серебристые узоры. Каждая тень казалась подозрительной, каждое движение света за окном — знаком приближающейся опасности.       Пальцы Дилли сильно сжимали край одеяла. Он дышал медленно и глубоко, пытаясь заглушить безумный стук сердца в ушах. Хаос мыслей, страхов и обрывков разговоров взрослых кружился в голове, становясь невыносимым. Внезапно зелёноглазый резко сел на кровати, прижав ладони к вискам, словно пытаясь физически унять мысленную бурю. Внутри него шла война: страх приказывал остаться, а жгучее любопытство и чувство надвигающейся беды толкали вперёд. Наконец, решимость перевесила. Словно на автомате, он сполз с кровати, ноги коснулись прохладного пола. Затаив дыхание, он на цыпочках, как настоящий шпион, выскользнул в тёмный коридор.       Рука дрожала, когда наследник взялся за ручку входа в комнату сестры. Дверь с тихим, предательски громким скрипом подалась вперёд. Сердце Дилли на секунду замерло, но в спальце царил покой. Аманда спала крепким сном, уткнувшись клювом в шерсть Руфуса, который сладко посапывал, зажатый в её объятиях. Но стоило Дилли сделать шаг вперёд, как у волчонка дёрнулось ухо, а затем и нос. Он почуял знакомый, любимый запах своего спасителя. Секунда — и Руфус аккуратно, чтобы не разбудить хозяйку, вывернулся из её рук и спрыгнул с кровати, радостно виляя хвостом. Он подбежал к Дилли и тихо, сдавленно тявкнул от восторга. Аманда во сне недовольно поворочалась и что-то пробормотала.       Дилли присел на корточки и приложил палец к собственному клюву, шепча: "Тссс-с-с, тихо, тихо". Руфус умно наклонил голову набок, уши торчком, словно всем видом показывая, что понял задание. Погладив щенка по голове, Дилли крадучись обошёл кровать. Его взгляд упал на знакомый розовый рюкзак сестры, бесформенной кучей лежавший на стуле. Зелёноглазый затаил дыхание и медленно, словно сапёр, обезвреживающий мину, опустился на колени перед ним. Засовывая руку в основной карман, Дилли нащупал свёрнутую в трубочку, шершавую на ощупь бумагу. Он вытащил её. В лунном свете, падающем от окна, мальчик разглядел знакомые очертания Материка Зла, а тонкая линия, проведённая ручкой, вела прямиком к тому самому замку. Аманда так и не достала её после притворства с болезнью Поночки. Судьба!       Поднявшись, утёнок в последний раз взглянул на Руфуса. Тот сидел, как ангел-хранитель этой тайны, и смотрел преданными глазами. Дилли почесал его за ухом, в месте, которое щенок обожал.       — Давай это будет наш с тобой секрет, договорились? — шёпот мальчика был едва слышен. В ответ Руфус лизнул его ладонь тёплым шершавым языком, что было лучшей печатью молчания.       Проскользнув, как тень, Дилли вышел из комнаты, притворив дверь с таким же бесконечным скрипом.       Вернувшись в спальню, Дак был уже не пугливым мальчиком, а агентом на задании. Он решительно схватил свой походный рюкзак и сунул внутрь бесценную карту. Каждое его движение было выверено и бесшумно. Он прислушивался к ритмичному сопению братьев — этот звук был его сигналом, подтверждающим, что время ещё есть.       Наследник приоткрыл ящик своей тумбочки, и металл холодком коснулся его пальцев. Это был нож в кожаных ножнах — подарок Итена на день рождения. Достаточно лёгкий, но серьёзный, он был не игрушкой, а инструментом выживания. Дилли положил его на дно рюкзака. Затем взгляд ребёнка упал на фонарик Билли, валявшийся под кроватью. "Пригодится", — мелькнуло в голове. Лезвие молнии застегнулось с тихим, но таким громким в тишине шелестом.       Со стола Дилли сгрёб ключи. Их звон показался ему оглушительным. Нацепив рюкзак на спину, он почувствовал его вес — вес принятого решения. Крадясь по спящему дому, Дак чувствовал себя призраком. Каждая ступенька лестницы, каждый скрип половицы отзывались в нём громом. Гараж встретил его запахом бензина, масла и старого дерева. Его байк стоял там, словно ждал хозяина вечность.       Молясь всем богам, чтобы его не услышали, Дилли вкатил мотоцикл по трапе на улицу, толкая транспорт своими силами. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Только за забором, в тени большого дуба, мальчик позволил себе завести двигатель. Мотор рыкнул, а затем перешёл на недовольное ворчание. Дилли вскочил на сидение, нацепил шлем. Сквозь его слегка потрескавшееся и пыльное стекло мир казался размытым, а огни далёкого города — таинственными маяками.       Если взрослые решили играть в молчанку и прятать правду, то что ж... эту правду Дилли найдёт сам! Рука уверенно повернула ручку газа. Мотоцикл рванул вперёд, унося его из мира детских сказок прямиком в ночь, полную настоящих опасностей и ещё более настоящих тайн.

***

      Тишина, обрушившаяся на Дилли после того, как мотор его байка захлебнулся и заглох, оглушила сильнее любого взрыва. Это была не просто пустота, а нечто живое, густое, вязкое, обволакивающее со всех сторон, как сама тьма. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное бешеное сердцебиение. Воздух здесь был другим. Он впивался в клюв едкой смесью озона после бури, влажной прели гниющих вековых листьев и чем-то сладковато-тошнотворным, будто в чаще, за непроходимой стеной сплетённых колючих деревьев, цвели гигантские плотоядные лилии, разлагающиеся заживо и источающие дурманящий, ядовитый нектар.       Замок вставал перед Дилли не просто грудами камней. Он был похож на поверженного титана, застывшего в вечной предсмертной агонии. Обломки башен впивались в бледное, беззвёздное небо, словно оскаленные клыки чудовищного зверя. Жидкий, болезненный лунный свет не освещал его, а лишь скользил по мокрым, отливающим свинцовой тяжестью камням, подчёркивая глубину слепых оконных глазниц. В их угольной черноте чудилось шевеление. Казалось, из каждой щели, из каждого провала вот-вот выглянут десятки пустых, ненавидящих глаз и уставятся прямо на мальчика.       — Ну вот и я, — выдохнул Дилли, и его голосок, тонкий и ломкий, безнадёжно утонул в этой всепоглощающей тишине, не оставив и эха. Собственные слова показались ему жалким и неуместным писком. Он попытался выжать из себя подобие улыбки, натянутой и нервной, — Приехал на чаепитие. Только вот, похоже, чай здесь закончился лет триста назад, а печенье... печенье, кажется, сбежало.       Шутка повисла в воздухе и разбилась о камень, отдавая в горле горькой медью страха. Ему стало ещё страшнее.       Переступить через этот порог было актом самоубийственного мужества. Дубовая дверь, когда-то гордая и богатая, теперь, изъеденная временем и сквозняками, висела на одной-единственной, скрипящей от натуги петле. Она скрипела на разные, неестественные лады, словно утробный, хриплый голос самой Смерти, предупреждающий непрошеного гостя.       Внутри воздух был густым и спёртым. Он пах не просто пылью, а пылью веков, смешанной с запахом замшелого камня, ледяной затхлостью склепа и едва уловимым, но от того ещё более жутким, терпким ароматом давно увядших роз — последним воспоминанием о жизни, застывшем в ожидании.       Мощный фонарик Билли, такой надёжный и яркий в уютном гараже дяди Скруджа, здесь казался жалкой, трепещущей свечкой. Его луч, такой уверенный там, снаружи, здесь едва пробивал липкий, почти физически осязаемый мрак, простираясь вперёд всего на пару жалких метров. Он выхватывал из небытия клубящиеся пыльные вихри, танцующие в луче, и громадные, вековые паутины, колышущиеся от сквозняка и развешанные по углам.       — Лилиан? — собственный шёпот утёнка прозвучал хрипло и неестественно громко, грубо разрезав тишину, как ножом. Он поперхнулся, сглотнул комок в горле и поправился, стараясь звучать твёрже, — Это я, Дилли... То есть... Фредерик. Вернулся...       В ответ лишь эхо, извращённое и растянутое, издевательски передразнило его, исказив слова до неузнаваемости: "...ииии... вернуууулсясяяя... ууууу..." — прокатилось по залу и замерло, оставив после себя ещё более гнетущую тишину.       Нужно было действовать. Хоть что-то делать, чтобы не сойти с ума от этого давящего ужаса. Дилли, подражая смелости своей родни, принялся работать системно. Трясущимися руками он достал из внутреннего кармана рюкзака помятую, пожелтевшую от времени карту. Под дрожащим лучом фонаря едва можно было разобрать тонкие линии и надписи.        — Окей, — прошептал Дилли, водя пальцем по бумаге, — значит, я сейчас... здесь... а комната с куклой должна быть... там.       Он ткнул пальцем в непроглядную, густую тьму, копившуюся в конце бесконечно длинного коридора.        Его план, такой простой и ясный ещё в Дакбурге, сейчас казался до смешного наивным и беспомощным: найти куклу, получить ответы и бежать. Теперь же это звучало как "пробраться через пасть чудовища, разбудить его и надеяться, что оно будет настроено дружелюбно".       Продвижение вперёд превратилось в изматывающий, нервный квест на выживание. Каждая дверь на его пути была новой загадкой, новой потенциальной ловушкой. Он толкал их, приоткрывая на щель, и отскакивал назад, зажимая фонарь, ожидая, что из-за неё на него кинется призрак или нечто похуже.       Большинство комнат были пусты и молчаливы — лишь горы бессмысленного хлама, груды истлевшей до состояния серого праха одежды, да осколки былой роскоши, поблёкшей и покрытой плесенью.       В одной из комнат, с частично провалившимся полом, его нога наткнулась на что-то мягкое. Дилли наклонился и поднял старый, потрёпанный, пожелтевший дневник. Чернила на страницах выцвели, но на одной из них он смог разобрать кривой, торопливый, срывающийся почерк, полный отчаяния: "Они в стенах. Они шепчут. Лилиан, что мы наделали?"        Дилли с внезапным, животным отвращением, словно прикоснулся к чему-то живому, склизскому и больному, швырнул книгу прочь. Она с глухим шлепком ударилась о стену, и страницы разлетелись, как мёртвые осенние листья.       В другой комнате, которая, должно быть, являлась столовой, луч выхватил из мрака коллекцию портретов. Предки. Балкомы. Десятки бледных, вытянутых лиц с высокомерно поднятыми подбородками и пустыми, холодными глазами. Они молча, безразлично и надменно следили за мальчиком со стен, куда бы он ни двинулся. И сквозь паутину, пыль и потёртости красок Дилли повсюду мерещилось нечто общее, родовое, угадываемое в изгибе бровей, форме клюва, взгляде. Что-то, что он видел в зеркале каждое утро. Это осознание было леденяще жутким и в то же время странно притягательным, как зов далёкой, забытой родины, которую ненавидишь, но по которой тоскуешь.       Внезапно луч его фонаря, скользнув по стене, выхватил из мрака нечто, отчего кровь застыла в жилах. Это была не просто трещина. Это была длинная, глубокая, почти до самого потолка царапина. Она не походила на след когтя какого-либо известного наследнику зверя — она была слишком ровной, слишком целенаправленной, слишком... злобной. Будто её оставил кто-то невероятно сильный и исполненный чистейшей, концентрированной ненависти.       Рядом, на полу, лежало несколько тёмных, засохших капель, похожих на запёкшуюся кровь или на странный, непонятный воск. Дилли, превозмогая волну тошноты и отвращения, присел, чтобы рассмотреть их поближе. И почувствовал исходящий от них слабый, но тошнотворный запах — смесь гари, гнили и чего-то химически-едкого. Он поспешно отдернул руку, словно прикоснулся к раскалённому металлу, и по телу пробежали мурашки.       Дилли, стараясь дышать ровнее, направил свет дальше. Луч выхватил из мрака огромное, в массивной золочёной, хоть и потускневшей раме, зеркало. В его мутной, покрытой паутиной и пылью глубине, за собственным бледным, испуганным отражением ребёнка, на долю секунды мелькнуло нечто. Нечто большое, тёмное, бесформенное. Оно промелькнуло краем зрения и растаяло в темноте коридора, будто его и не было.       Дилли резко, почти панически, обернулся, инстинктивно сжимая в кармане рукоять ножа. Она была твёрдой и прохладной, но не принесла утешения. Позади была только пустота, ещё более зловещая после этого мимолётного видения.       — Кто здесь? — голос Дилли снова подвёл его, сорвавшись на сдавленный, дрожащий шёпот.       И тогда прямо перед утёнком, из самой гущи холодного воздуха, начала материализовываться она. Сначала это было лишь лёгкое, едва уловимое свечение, похожее на лунную дорожку на чёрной воде. Затем из свечения проступили очертания — пышное старинное платье, бледные, почти прозрачные руки, сложенные у груди, и печальное, неземной красоты лицо с огромными, бездонными глазами, полными вековой скорби. Она не шла, а плыла по воздуху, не касаясь ногами заплесневелого ковра, и от неё веяло холодом могилы и слабым, призрачным ароматом засохшей лаванды и старого дерева. Это был призрак. Настоящий.       Сознание Дилли, и так натянутое до предела, не выдержало. Мир заплясал, поплыл перед глазами, почва ушла из-под ног, и его накрыла волна беспросветной, чёрной, спасительной мути. Он не почувствовал удара о твёрдый камень пола.       Очнулся Дилли от ледяного прикосновения. Будто кто-то провёл по его щеке остриём сосульки, выточенной из векового льда. Он лежал на холодном камне пола, а над ним, почти касаясь его лица, склонялось то самое полупрозрачное, мерцающее неровным светом видение. Дыхание Дилли спёрло от ужаса, смешанного с благоговейным трепетом.       — Очнися, дитя, — голос звучал эхом, доносясь будто из-под толщи веков, сквозь слои времени и забвения. В нём слышались странные, певучие интонации и ударения, непривычные для современного слуха, — Не пристало потомку великого рода Балкомов в обморок падать, аки бледная девица от духоты.       Дилли отполз, упираясь спиной в холодную, шершавую стену. Ледяной холод камня просочился сквозь толстовку.       — Вы... Вы не кукла? — прошептал он, заикаясь, — Лилиан? Но как... Вы здесь?       — Плоть моя давно в земле сырой истлела, — печально и с неземным достоинством ответило видение, и её голос колыхался, как шелест старинного шёлка, — Но дух мой... мой дух был заточён в ту фарфоровую куклу злым умыслом и чёрным колдовством, дабы молчала я вовеки веков. Ныне же жар живой крови твоей, отпрыска рода моего, и искренний страх твой ту проклятую печать подточили. Явиться могу я, да ненадолго. Так слушай же, коли жизнь своя дорога тебе.       — Кто они? — голос Дилли сорвался на шёпот. Он с ужасом озирался по сторонам, вглядываясь в тени, которым теперь придал форму и имя, — Эти... тени?       — Порождения самой тьмы, — голос призрака зазвучал сурово и грозно, — Когда первых изгоев — наших с тобой прародителей, Балкомов, сослали на эти пустые, негостеприимные земли, их гнев, их обида, вся чернота их душ не канула в Лету. Она осела в этой земле, как самый сильный яд, и проросла. Обрела форму без настоящей формы, сознание без живой души. Суть их — сама ненависть. А ненавидят они более всего... тот самый род, что стал источником их боли. Наш род.       — Они здесь? Прямо сейчас? — снова спросил Дилли, инстинктивно прижимаясь спиной к холодной стене, словно пытаясь провалиться в неё.       Лилиан медленно кивнула, и её полупрозрачное лицо исказилось гримасой глубочайшего страдания.        — Они всегда здесь, дитя. Они — сама плоть этого замка, его кости и его кровь. Они слышат каждый наш шёпот. Чуют жар твоего дыхания и стук твоего живого, такого громкого сердца. Они уже идут.       Как будто в ответ на её слова, из дальнего, непроглядного конца коридора донёсся отдалённый, скрежещущий, металлический поскрёбывающий звук — будто по камню волокли что-то очень тяжёлое, массивное и сделанное из металла.        — Нам нужно идти, — голос мёртвой девушки стал резким, срочным, лишённым прежней величавой печали, — Они нашли нас.        — Куда? — растерянно, почти по-детски, спросил Дилли, ум отказывался соображать.       — Глупец! — её шёпот стал пронзительным и резким, как свист ледяного ветра в щели, — Прочь отсюда! Беги, пока можешь!       В этот самый момент из-за огромного, полуразрушенного трона в дальнем конце зала выползла тьма. Не просто отсутствие света, а нечто физическое, живое. Густая, жидкая, маслянистая масса. Она стекала со стены, как чёрная смола, бесшумно перетекала по полу, поглощая собой слабый свет, и от неё исходил лёгкий, шипящий звук и тот самый тошнотворный запах гнили и гари.       Дилли вжался в стену, не в силах пошевелиться, парализованный древним, животным ужасом.       — Не смотри на них, дитя! — отчаянно крикнула Лилиан, и её призрачная форма вспыхнула ярче, — Беги за мной! Сейчас!       Девушка метнулась в сторону узкой, почти незаметной арочной двери, скрытой в нише стены. Дилли, спотыкаясь о собственные ноги и обломки камней, рванул за ней. Из темноты позади послышалось влажное, чавкающее, мерзкое движение, и тихий, манящий, многоголосый шёпот, сотканный из скрипа, шелеста и шипения: "Останься... Балком... останься с нами... с нами... с нами..."       Сердце Дилли бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Он нырнул в узкий проём, и Лилиан резким движением руки махнула в сторону двери. Та с тяжёлым, скрипучим стоном, словно повинуясь её воле, захлопнулась, едва не сбив утёнка. С другой стороны тут же раздался яростный, свирепый, безумный удар — будто в неё врезалось что-то огромное, тяжёлое и вне себя от ярости. Дерево затрещало, зашаталось, но выдержало.       Ещё пара оглушительных ударов — и массивная дверь с треском распахнулась, отлетев от петель. На пороге стояло Нечто. Бесформенная, колышущаяся масса тьмы. Она заколебалась, затрепетала, будто её обдувало ветром изнутри, и начала сжиматься, уплотняться, подниматься, вытягиваться вверх.       Менее чем за минуту под тихое противное хлюпанье она обрела форму. Чёткую, ясную, ужасающую. Форму селезня. Высокого, статного, с гордой осанкой. Черты его лица были размыты, плавали, как в дымке, но в них угадывалась какая-то зловещая, кощунственная пародия на благородство и аристократизм.       — Маленький Балком, — просипело нечто голосом, который был похож на скрип рвущейся кожи и ломающихся костей, — Как поживает твой кузен? Зелёноглазый... такой доверчивый... такой полный жизни... Я до сих пор помню вкус его страха... тот, что случился много лет назад. Жаль, тогда мне не удалось... завершить начатое.       Ледяная игла, острая и безжалостная, вонзилась прямо в сердце Дилли. Это нечто... оно говорило об Эйдене? Знало его? Но откуда? Как?       — Он знает, — прошептала Лилиан, будто читая мысли ребёнка, и её голос дрогнул от ужаса, — Они все знают. Они питаются нашими страхами, нашими самыми тёмными воспоминаниями, нашей болью. Не слушай его, дитя! — Призрак Лилиан с лёгким, шелестящим звуком бросилась между ними, распахнув свои полупрозрачные руки, как щит, — Не тронь его! Отступи, порождение тьмы! Ты не получишь его!       Монстр, принявший облик селезня, мерзко, гортанно рассмеялся. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах, а разум цепенел. Он негромко, почти небрежно щёлкнул пальцами. И из-за его спины, словно из самой гущи теней, материализовалась та самая, знакомая Дилли, фарфоровая кукла. Чёрная, маслянистая субстанция обхватила её, и та безжизненно болталась в мерзких объятиях.       — Ты отыграла свою роль, старуха, — прошипело создание, — Твои намёки, твои подсказки нам больше не нужны. Пора и в тлен вернуться.       Селезень, или то, что им прикидывалось, сделал лёгкий, почти изящный бросок рукой — и кукла, описав в воздухе медленную, зловещую дугу, полетела прямиком в зев камина, где неожиданно, сам собой, уже полыхал ослепительно-яркий, неестественно белый огонь.       Фарфор с резким, оглушительным треском лопнул, краска почернела и вспучилась пузырями. И в этот же миг призрак Лилиан вспыхнул ослепительным, пронзительно-белым, болезненным для глаз светом. Её черты исказились в немой, ужасающей гримасе невыразимой муки, её уста беззвучно закричали, обращаясь к небесам.        — Беги, дитя моё! — её голос прозвучал в последний раз, чистый, ясный и сильный, лишённый эха и печали, — Предупреди их! Он идёт... он уже здесь...       А затем — она погасла. Свернулась, как сгоревшая плёнка, и растворилась в воздухе. Исчезла. Навсегда. В камине осталось лишь небольшое, жалкое тлеющее пятно и горстка пепла.       Дилли стоял в полном ступоре, не в силах осознать произошедшее. Его единственная союзница, его последняя ниточка к разгадке, просто... исчезла. Он снова был один. Совсем один в логове чудовища.       Монстр медленно повернулся к нему. Его размытые черты теперь обрели жуткую, кристальную чёткость, а ухмылка стала отчётливой, широкой и леденящей душу до самого дна.       — Не бойся, птенчик, — оно прошипело, и в его голосе звучала ложная, сладкая успокаивающая нота, — Мы не будем тебя убивать. Ты нам нужен.       Селезень сделал плавный, скользящий шаг вперёд. Чёрная, густая субстанция, из которой состояло его тело, внезапно вытянулась, как щупальце, и схватила Дилли за запястье мёртвой хваткой. Кожа под её прикосновением онемела и заледенела. Зелёноглазый с ужасом попытался вырваться, дёрнулся, но липкая хватка только сжалась сильнее, обещая синяк.        — О-отстань от меня! — закричал Дилли, брыкаясь и пытаясь второй рукой достать нож из рюкзака.       — Тише, тише, — прошипело создание, и его лицо исказилось пародией на сладкое, успокаивающее утешение, — Это не больно. Это даже... приятно. Расслабься. Стань нашим проводником. Нашим ключиком к свободе.       Масса на мгновение, пока ребёнок дёргался, плотнее обвилась вокруг его запястья, и Дилли почувствовал странный толчок — не боль, а скорее пронзительный, обжигающе-ледяной холод, словно ему ввели под кожу иглу. Затем оковы разом ослабли и отступили.       Дилли дёрнул руку, потирая онемевшее, побелевшее место. На коже не осталось ни следа, ни синяка, ни даже воспоминания о холоде — лишь смутная, тёмная тревога, затаившаяся на самом дне сознания, как спящий скорпион.       — Что... что ты сделал? — голос Дилли сорвался на тон выше, в нём слышалась чистая, детская паника.       — Просто... пометил тебя, — монстр сладострастно растянул слова, явно наслаждаясь смятением и страхом утёнка, — Чтобы не потерять тебя. Скоро мы снова встретимся. При куда более... интересных обстоятельствах.       Селезень рассмеялся в последний раз — низко, гортанно, ужасающе — и его форма дрогнула, поплыла и растаяла в воздухе, будто её и не было. Тени в зале дёрнулись, отшатнулись и легли на свои законные места, как ни в чём не бывало.       Тишина вернулась, но теперь она была самой изощрённой пыткой. Дилли сидел один в огромном, тёмном, пустом зале, пахнущем гарью, пеплом и смертью, и не понимал ровным счётом ничего. Кто они? Зачем убили призрак? Что значит это "пометил"? Ужас и полное, абсолютное непонимание происходящего сдавили его горло тугим, холодным узлом. Дилли был всего лишь запуганным, сбитым с толку ребёнком в логове древнего чудовища, даже не осознавая, что только что стал тем самым ключом, что отпирает дверь для самого страшного кошмара его семьи.       Наследник медленно поднялся на дрожащих, ватных ногах. Воздух вокруг снова застыл, но теперь он был абсолютно пустым, мёртвым. В нём не было даже призрачного, но утешительного присутствия Лилиан. Только враждебная, всепоглощающая, давящая пустота. Он был помечен. Он был нужен им. И они знали об Эйдене.       С последними остатками сил, собрав волю в кулак, Дилли резко развернулся и побежал. Не глядя по сторонам, не думая ни о чём, кроме одного: выбраться. Выбраться и бежать, бежать без оглядки, пока не стало слишком поздно. Его шаги гулко, одиноко отдавались в мёртвых коридорах, но теперь ему казалось, что это не эхо, а чьи-то другие, чужие шаги, преследующие его по пятам, неотступные, быстрые и безжалостные. Дилли бежал со слезами на глазах, а тени замка, ожившие и голодные, смыкались за его спиной, провожая утёнка своим безмолвным, ненавидящим взглядом.

***

      Дверь гаража захлопнулась с таким грохотом, что Дилли вздрогнул, будто от выстрела. Он рухнул на колени на холодный бетонный пол, и его тут же вывернуло наизнанку от беззвучных, сухих спазмов. Дышать не получалось — лёгкие отказывались расширяться, сдавленные ледяным обручем паники. Воздух со свистом выходил из него, но не поступал обратно. Утёнок полз, отталкиваясь пятками, пока спиной не упёрся в холодную стену, вжался в неё, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться. Горячая, солёная слеза прожгла дорожку на пыльной щеке, но он её не чувствовал. Внутри стоял оглушительный рёв. Перед глазами снова и снова проносились кадры-вспышки: ослепительная вспышка и крик Лилиан, леденящее прикосновение твари к его запястью, её голос: "Они идут..."       Было ещё неприлично рано. Особняк спал глухим, невинным сном. Проползти по лестнице в ванную, смыть с себя пыль и пыльцу страха, натянуть чистейшую пижаму — всё это Дилли делал на автомате, движимый древним инстинктом скрыть рану. Он вернулся в свою кровать, забился в угол и притворился спящим, когда братья начали просыпаться. Влиться в семью получилось — мальчик механически улыбался, кивал, даже шутил. Но внутри была лишь выжженная пустота. Он был похож на идеально сделанную куклу, в которою кто-то забыл положить душу. Взрослые переглядывались, списывая отстранённость и бледность на стресс после недавних событий и капризы возраста. Их слепота была одновременно мукой и спасением.       Слова монстра-селезня звенели в голове Дака навязчивым эхом: "Скоро мы снова встретимся... при интересных обстоятельствах". Он ловил себя на том, что вглядывается в лица родных, ища в них признаки подмены, вслушивается в скрипы дома, ожидая услышать знакомое шуршащее шипение. Мальчик отчаянно боялся правды, но ещё больше боялся оставаться в неведении. А спросить было не у кого. Та, кто знала ответы, была мертва. Дважды.       Несколько дней пролетели в странном, зыбком спокойствии. Ничего сверхъестественного не происходило. Солнце вставало, блины на завтрак были такими же вкусными, а Билли и Вилли ссорились из-за пульта. На мгновение, всего на одно глубинное, наивное мгновение, Дилли позволил себе расслабиться. Может, всё это был кошмар? Может, ему показалось?       Но однажды, выходя из душа, наследник накинул на голову махровое полотенце. Тёплая, мягкая ткань впитала воду. Он потёр лицо, с наслаждением вдыхая парный воздух ванной и откинул полотенце, взглянув в зеркало. Тихий, леденящий душу, совершенно беззвучный крик застрял где-то в пищеводе. Его отражение. Его собственное тело. Но не совсем. От запястья той самой руки — по внутренней стороне, через плечо и прямо к груди, к области сердца — тянулась чёрная, как ночь без звёзд, полоса. Она не была шрамом на коже, но очень его напоминала. Сквозь кожу проступало нечто чёрное, жилистое, пульсирующее, словно ядовитый корень или трещина, ведущая прямиком в самую тёмную его часть. Глубокий шрам из самой тьмы.       Дилли натянул на себя толстовку с длинными рукавами. Ткань грубо тёрла о кожу, но это было ничто по сравнению с холодным ужасом, сковавшим изнутри. Дыхание снова стало частым и поверхностным. Юный Дак не знал, что это, но знал — это метка. Та самая. Он боялся подходить к зеркалу, но заставлял себя это делать по утрам и вечерам, с замиранием сердца откидывая рукав. И каждый раз узор был больше. Чёрные, ветвистые линии, как молнии или корни ядовитого растения, медленно, неумолимо ползли вверх по руке, к шее, и вниз, по торсу, к самому сердцу. Они росли. Они жили своей собственной, чужой жизнью.       В очередной раз, откинув рукав и увидев, что чёрные ветви стали ещё заметнее, ещё уродливее, Дилли медленно сполз по дверце шкафа на кафельный пол. Тихие, надрывные рыдания потрясли его. Он не мог рассказать взрослым. Они предупреждали его! Умоляли остаться! А он, такой самонадеянный, такой глупый мальчишка, полез туда, куда не следовало! "Глупый! — стучал кулаком по голове Дилли, — Глупый, самоуверенный, эгоистичный утёнок!" Он проклинал тот день, ту ночь, то решение. Ребёнок чувствовал, что по его вине случилось нечто не просто ужасное, а необратимое. Он принёс в дом нечто такое, от чего уже нельзя будет избавиться.       Один Дилли не справится. Силы не равны. Рассказать Эйдену? Маме? Дяде Скруджу? Нет. Мысль об этом вызывала тошнотворный приступ стыда и страха. Они будут смотреть на него не с состраданием, а с ужасом и разочарованием. "Мы же тебя предупреждали", — скажут их глаза. Он не мог рисковать их любовью, их доверием. Это было единственное, что у него оставалось. Но действовать было нужно.       Молчание было бомбой с часовым механизмом. Тяжело вздохнув, Дилли поднял голову и посмотрел в зеркало. На него смотрел не он. На него смотрел мальчик с тёмными прожилками под кожей и глазами, полными отчаяния. И в этих глазах созрело единственное, безумное решение. Это было глупо, наивно и невероятно рискованно. Но выбора у него не было. Если семья узнает не только о его поступке, но и о его новом плане... они точно возненавидят утёнка. Окончательно и бесповоротно.

***

      Воздух в подземном переходе был спёртым и тяжёлым, пахнущим сырым камнем, едким дезинфектантом и непросыхающим страхом. Мужчина в тёмной форме, бряцая ключами, провёл мальчика по длинному коридору к кабине в конце — уединённой будке, окружённой со всех сторон каменными стенами, с единственным толстым стеклом, за которым виднелась такая же, но пустая кабина. Охранник указал пальцем на холодный табурет. Дилли, не поднимая глаз, лишь молча кивнул, его тело скованно двигалось, словно на шарнирах.       Мальчик сидел, зажав колени, и чувствовал, как бешено, с глухими ударами, колотится его сердце, угрожая выпрыгнуть из груди. Ладони, лежавшие на коленях, мелко и предательски дрожали. По спине бегали ледяные мурашки, а внутри всё сжималось от испуга, обжигающего, как раскалённая сталь. На его лице застыла маска абсолютного ужаса, будто всех кошмаров последних дней оказалось мало, и сейчас явится их квинтэссенция.       С противоположной стороны в проёме появилась тень. Дверь захлопнулась с оглушительным металлическим лязгом. Дилли на автомате опустил взгляд, уставившись на свои дрожащие руки, не в силах поднять глаза на того, кто сел напротив. Он видел лишь смутные очертания — широкую, неестественную, растянутую улыбку и хитрые глаза.       Дилли не дал собеседнику произнести ни слова. Голос, который вырвался из его груди, был тихим, сорванным, пропитанным слезами, которые ещё не пролились. В нём звучала вся горечь мира, вся детская беспомощность и отчаяние загнанного в угол зверька.        — Не знаю... могу ли я тебе доверять... — Дилли сглотнул и наконец поднял глаза, полные мольбы и ужаса, на того, кто был по ту сторону стекла, — Но ты моя последняя надежда... отец...