Ключ, что запирает себя

       Слова повисли в спёртом воздухе кабины, тяжёлые и влажные. Голос Дилли сорвался на шёпот, полный надрыва и неуверенности. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь загнать обратно подступающие слёзы.        Взгляд утёнка скользил по знакомым, но таким чужим чертам отца. Та ухмылка, что играла на его клюве, казалась неестественной, натянутой, как маска, под которой скрывалось нечто холодное и вычисляющее. Всё нутро Дилли кричало, требовало бежать, вырваться из этого подземелья, но ноги словно вросли в каменный пол. Мальчик знал, что другого выхода нет. Он приковал себя к этому стулу добровольно, и эти невидимые цепи жгли ему кожу.       — И что же ты хочешь, малыш? — голос Дерека прозвучал мягко, обволакивающе, точно тёплое одеяло.       От этого знакомого, такого родного тона предательски захотелось рыдать, забыться, поверить, что отец всё исправит. Но Дилли с силой сжал в кулаки свои трясущиеся ладони, чтобы боль вернула его в реальность. Он слышал фальшь в этой сладкой доброте, как отголосок яда в мёде. А яркие, пронзительно-зелёные глаза Дерека, будто рентген, сканировали сына, видели насквозь каждый его страх, каждую трещину на душе. Он видел весь пережитый ужас ребёнка.       — Расскажи мне про монстров из замка Лилиан Балком, — собственный голос прозвучал удивительно твёрдо и ровно, отлично контролируемо, будто это говорил не Дилли, а кто-то другой изнутри.       Дерек усмехнулся уголком клюва, видя эту жалкую, прозрачную попытку утёнка казаться сильным.       — А что именно ты хочешь узнать? — переспросил селезень, играя с ребёнком, как кот с мышкой.       — Всё, — односложно бросил Дилли, и в этом слове была бездна отчаяния.       — Дай угадаю, — Дерек склонил голову набок, и его глаза сузились, — Ты их уже встречал?       Дилли вздрогнул всем телом, словно получив заряд тока, и поднял на отца широко раскрытые, полные ужаса глаза. Он знал? Он всё знал с самого начала? Мальчик, будто в трансе, медленно кивнул, снова опустив голову, словно признаваясь в страшной вине. Рука под тканью одежды заныла и зачесалась, но он стиснул зубы, игнорируя зуд, этот постоянный, назойливый признак проклятия.       — Как они появились? Что они хотят? Как... — слова посыпались из Дилли градом.       — Так, спокойнее, малыш, — Дерек перебил сына с лёгким смешком, но в его глазах не было веселья, — Не стоит бежать впереди паровоза. Давай начнём с самого начала, с основ, а? По порядку.       — Д-да... — Дилли сглотнул комок в горле, пытаясь взять себя в руки, — Вероятно, так будет лучше...       Утёнок выпрямил спину, пытаясь придать себе вид серьёзного, собранного собеседника, но внутри всё сжималось от страха. Сидеть здесь, напротив отца, после всего пережитого, было высшей степенью пытки. Этот знакомый голос, эта маска заботы на его лице — всё это было таким родным и таким бесконечно чужим, ядовитым. От доверия, которое когда-то было безграничным, не осталось и следа.       — Когда первых злодеев изгнали на те земли, что стали Материком Зла, — начал Дерек, и его голос приобрёл бархатистые, почти певучие интонации сказителя, словно он рассказывал увлекательную сказку на ночь, — между нашими народами вспыхнула не просто ненависть. Это была война на истребление. Война, где не брали пленных. И наш род, Балком, был не просто в её гуще. Мы были её сердцем и её разумом. Мы не просто ненавидели. Мы лелеяли свою ненависть, взращивали её, как самый редкий и ядовитый цветок. Мы молились ей. И знаешь, малыш? — Дерек понизил голос до шёпота, — Однажды наши молитвы были услышаны.       — Это... те тени? — робко вставил Дилли, вспоминая слова Лилиан.       — О, нет, малыш, куда более изощрённо и величественно! — Дерек усмехнулся, его глаза вспыхнули огнём, — Один из наших предков, Артас Балком, совершил немыслимое. Он не стал призывать каких-то готовых демонов извне. Он нашёл способ воплотить саму суть вражды — ту самую чёрную, липкую, первородную ненависть, что копилась веками в наших сердцах, — в живую, мыслящую плоть! Он не создал монстров, малыш. Он дал им рождение! Прямо из своего собственного духа, из своей ярости, своей боли! Они были его детьми. Нашими младшими, самыми грозными братьями по ненависти.       Дилли слушал, затаив дыхание. Эта история была похожа на ту, что рассказывала Лилиан, но звучала иначе — не как предостережение, а как гимн, как история о великой, но трагической силе.       — И поначалу это был абсолютный триумф! — воскликнул Дерек, — Они были идеальным оружием! Пожирали страх наших врагов, их отчаяние, саму их жизнь! Но Артас, как и все гении, не учёл одного... ненасытного голода.        — Голода? — переспросил Дилли, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       — Абсолютного, всепоглощающего, — прошипел Дерек, и его лицо стало серьёзным, — Они были рождены из ненависти Балкома к изгнанникам. Этой ненавистью они и должны были питаться. Но что происходит, малыш, когда ты наедаешься? Чувство голода притупляется. А они не могли насытиться никогда. Их аппетит только рос. И чем больше они пожирали, тем больше им требовалось. И тогда их взоры обратились на единственный неиссякаемый, самый мощный источник той самой энергии, что их породила... На нас. На самих Балкомов.       Дерек наклонился к стеклу, ближе к сыну. Его голос стал низким, доверительным, ядовитым шёпотом.       — Они почуяли ненависть внутри нашего собственного рода, малыш. Нашу жадность, наши войны, наше предательство по отношению друг к другу. Для них это был настоящий пир! И они потребовали свою долю. Но Артас испугался. Он понял, что создал не оружие, а конкурентов. Соперников. Артас и его наследники попытались укротить монстров, запереть, взять под контроль. Мы отказались кормить их тем, что сами же в них вложили. Мы предали их первыми.       Дерек откинулся на спинку стула, и на его лице появилась гримаса чистого, неподдельного презрения.       — А потом твой знаменитый предок из МакДаков воспользовался этим. Он не стал сражаться с ними, нет. Он предложил им сделку. Запер их на Материке Зла, но не лишил пищи! Позволил им пожирать слабых, грешных, всех, кого изгоняли сюда. Он дал им непрерывное пиршество, пока мы, Балкомы, их создатели, пытались посадить их на голодный паёк! И монстры это запомнили. Для них Балкомы — не отцы-создатели. Мы — обманщики. Мы — скупые хозяева, что морят голодом своих верных псов. Мы — те, кто родил их для великой мести, а потом струсил, испугался собственного творения и спрятал его в тёмный чулан. Их ненависть к нам... это ненависть отвергнутых детей, обманутых союзников. Они ненавидят нас не как чужаков. Они ненавидят нас за то, что мы свои. И предали их куда больнее, чем любой враг.       Дерек выдержал паузу, позволяя ядовитым словам просочиться в сознание сына, как отрава в почву. Дилли молча сидел, уставившись в одну точку на столе, его разум пытался переварить эту извращённую историю предательства и ненависти. Наконец он поднял глаза, в которых плескался ужас и непонимание, как у зверька, попавшегося в капкан.       — Откуда... откуда они знают Эйдена?       Дерек вздрогнул, будто возвращаясь из своих тёмных фантазий в реальность, и нахмурился.       — Ты знаешь, чего они хотят на самом деле, эти монстры? — спросил он риторически, дожидаясь, когда Дилли медленно, отрицательно покачает головой, — Они хотят вырваться. Во весь мир. Но магия старой сделки держит их в ловушке Материка Зла. Они не могут просто так переступить его границы. Для этого им нужен... проводник. Нужен кто-то, кто пронесёт их сущность в себе, как сосуд, и откроет дверь изнутри.       Дилли вздохнул, и в его голове всё вдруг сложилось в единую, ужасающую картину. Слова монстра в замке: "Ты нужен нам... наш ключ". И эти чёрные, растущие полосы под его кожей... Он и был тем самым "сосудом".       — Их "ключом" много лет назад должен был стать Эйден, — голос Дерека стал жёстким, — Знаешь, малыш, раз в столетие они выбирают себе новую цель. Они зовут одного из Балкома, самого податливого, самого жаждущего силы, своими сладкими, обманчивыми голосами. И злодей, попавший под их чары, готов на всё, что бы они не приказали.       — Н-но с Эйденом же всё в порядке! — попытался возразить Дилли, в его голосе зазвучала надежда, — И монстры всё ещё заперты!       — Да, — холодно согласился Дерек. — Потому что мы с твоей тётушкой Кэтрин успели вытащить его из той ловушки. Вовремя. Он был... примерно твоего возраста. Маленьким, испуганным, уже почти попавшим в их сети.       Дилли смотрел на отца, и кусок пазла не вставал на место.       — Но откуда тогда мама знает об этих монстрах? Если Эйден был тогда, как я сейчас, её уже не было на Материке...       — Я рассказал, — с некой странной, почти горделивой ноткой ответил Дерек, — Твоя мама... она обожала слушать легенды нашего мира. Настоящие, тёмные легенды, не те приукрашенные сказки, что рассказывают утятам.       При упоминании Деллы лицо Дерека на мгновение смягчилось, в его глазах мелькнула та самая, неподдельная нежность, которую Дилли помнил. Но селезень тут же отвёл взгляд, и момент прошёл.       Мальчик чувствовал, что теряет нить, что вопросов становится только больше, а ответы, которые он получает, рождают новые.       — Значит... им всё ещё нужен этот "ключ", да? — голос Дилли дрогнул, в нём слышалась леденящая догадка.       — Да, — подтвердил Дерек, и его брови сдвинулись, — Почему ты спрашива...       Злодей не успел договорить. Дилли, стиснув зубы от страха и стыда, резко оттянул рукав своей толстовки. Бледные перья его руки от запястья и выше покрывали ветки чёрных, жилистых, пульсирующих полос. Они стали ещё больше, ещё заметнее, ещё уродливее, чем вчера.        Лицо Дерека резко изменилось. С него спала вся маска уверенности и насмешки. Он побледнел, его глаза расширились от неподдельного, мгновенного шока и... страха. Самого настоящего страха, который не мог скрыть.       — Я... я не знаю, что мне делать!.. — из груди Дилли вырвался сдавленный, детский всхлип. Слёзы, которые он так долго и мужественно сдерживал, хлынули ручьём, горячим и солёным.       Его дыхание перехватило, оно стало частым и прерывистым. Дилли зажал клюв ладонью, пытаясь заглушить рыдания, но это было бесполезно. Страдания, полные абсолютного страха и беспомощности, вырывались наружу. Наконец-то он мог поделиться своей ношей, своим ужасом хоть с кем-то, даже если этим "кем-то" был его заключённый отец.       Дерек вышел из состояния кратковременного ступора. Злодей молча смотрел на своего сына через толстое, небьющееся стекло. Он видел, как слёзы катятся по щекам утёнка, скапливаются на клюве и падают на колени. Он видел, как маленькое тело содрогается от рыданий. И впервые за долгое время в его глазах, поверх расчёта и манипуляции, появилось что-то иное. Что-то похожее на потрясение, на боль, на... осознание.       Дерек смотрел не на инструмент, не на наследника, не на пешку. Он смотрел на своего маленького, абсолютно беспомощного и перепуганного сына. И это зрелище, казалось, задело какую-то очень глубокую, давно забытую струну в его душе.       — Так, так, тише, малыш, всё хорошо, слышишь меня? — голос селезня снова приобрёл тот убаюкивающий, отцовский оттенок, но теперь в нём слышались искренние, неподдельные нотки тревоги, слабый отзвук былой заботы.       — Н-нет! Всё н-не хорошо! — всхлипнул Дилли, — Я т-такой идиот! Они говорили мне не ехать т-туда, умоляли! А я... я такой самонадеянный... я...       — Я тебя понимаю, малыш, поверь, — голос Дерека стал мягче, — Но тебе нужно успокоиться. Глубоко вдохни.       Дилли смотрел на отца заплывшими, полными слёз глазами, ища в его взгляде хоть крупицу надежды.       — Что... что мне делать?.. — выдохнул утёнок, и в этом вопросе была вся его разбитая детская душа.       — Скажи маме, — твёрдо, без колебаний, ответил Дерек, — Расскажи всё Делле. И Скруджу. Они помогут.       — Нет! — почти вскрикнул Дилли, отшатнувшись, будто от удара, — Они... они не поймут! Я не послушал их! Я ослушался! Они будут смотреть на меня с... с отвращением! — он снова опустил голову, вспоминая отметины. Слёзы закапали на его колени, — Пожалуйста... отец... скажи ты мне... что мне делать...       Наступила пауза. Дерек отвёл взгляд, его лицо стало напряжённым.       — Ох, малыш... — он тяжело вздохнул, — Я не знаю.        Слова повисли в воздухе, как приговор. Дилли замер, словно его окатили ледяной водой. Весь его мир, вся последняя надежда рухнули в одночасье от этой простой, ужасающей фразы.        — К-как?.. — прошептал мальчик, и голос его сорвался, — Неужели... нет никакого способа? Никакого? — он впился взглядом в лицо отца, на котором не осталось и следа улыбки — только плохо скрываемое сожаление и беспомощность, — Прошу...       — Я и никто другой... не знает, что именно они собираются сделать со своим "ключом", — с трудом выдохнул Дерек, избегая взгляда сына, — Это не было... запланировано. Ты стал случайностью.       — Но... но... — Дилли стал захлёбываться от слёз, его тело содрогалось, — Они же хотят убить всех Балкомов... Я знаю... я чувствую это...       — Да, малыш, — голос Дерека прозвучал устало и печально, — Боюсь, так и есть. Это их конечная цель.       — Я-я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за меня! — выкрикнул Дилли, пряча свои разрисованные чёрными полосами руки в рукава, словно от стыда, — Из-за моей глупости! Прошу... отец... помоги мне... пожалуйста...       Его рыдания стали громче, отчаяннее, это был чистый, ничем не сдерживаемый ужас ребёнка. Дерек не мог больше выдерживать его взгляд — эти глаза, полные слёз, абсолютного ужаса и немой мольбы. Казалось, селезень впервые по-настоящему увидел боль, которую сам же однажды причинил сыну. Он сам был её источником так долго, что теперь, столкнувшись с последствиями лицом к лицу, казался растерянным и беспомощным.       Дерек потянулся было рукой к стеклу, бессознательное желание утешить своего ребёнка, но в этот момент к кабине приблизился охранник, привлечённый громкими рыданиями.       — Время вышло. Вам придётся заканчивать, — безразличным, казённым тоном произнёс охранник.       — Нет! Нет, подождите! — закричал Дилли, его голос сорвался на визг, — Ещё минуту! Пожалуйста, всего одну минуту!       Но на мольбы ребёнка никто не обратил внимания. Твёрдая рука охранника взяла утёнка за плечо и с силой, не терпящей возражений, повела от кабины, вон из этого подземелья.       — Отец! — закричал Дилли, пытаясь вырваться, его захлёбывающийся, истеричный крик эхом разносился по коридору, — Пожалуйста! Помоги мне! Мне не к кому больше обратиться! Прошу! ПАПА!       Но дверь захлопнулась, оставив Дилли один на один с его кошмаром. Его последняя надежда растворилась в затхлом воздухе тюремного коридора.

***

      Один. Снова один. И на этот раз — окончательно. Дилли стоял, вжавшись спиной в шершавую, холодную и грязную стену какого-то переулка, куда его завели ноги. Запах помоек, пыли и чего-то кислого въедался в клюв, но было уже всё равно. Он медленно сполз вниз, на колени, а затем и вовсе сгруппировался в маленький, трясущийся комочек.       Слёзы текли горячими ручьями, смешиваясь с грязью на щеках. Дилли почти ничего не видел из-за этой водяной пелены, мир расплывался в мутное, уродливое пятно. Он лишь время от времени всхлипывал, судорожно вздрагивая, пытаясь втянуть в себя хоть немного воздуха.       Собственное тело вызывало у него острое, физическое отвращение. Под тканью толстовки он чувствовал мерзкую, чужую пульсацию. Последняя надежда, воплотившаяся в образе отца, рассыпалась в прах, оказавшись миражом.       Дилли рыдал уже не громко, а тихо, глухо, горько и абсолютно безнадёжно. Он не знал, сколько у него осталось времени. Часы, отсчитывающие обратный отсчёт до чего-то ужасного, тикали где-то внутри него, но утёнок не видел циферблата. Он даже не мог представить, что с ним будет. Но знал точно — ничего хорошего.       Слёзы медленно высохли на его щеках, оставив после себя ощущение полной, выжженной опустошённости. Время потеряло смысл. Дилли не знал, сколько просидел в этом грязном переулке, сжавшись в комок — минуту, час, вечность?       Крик отчаяния, обращённый к отцу, застрял где-то глубоко в горле, превратившись в тихие, прерывистые, похожие на икоту всхлипы. Но вскоре и они прекратились. Внутри не осталось ничего, кроме леденящей, бездонной пустоты и всепоглощающего, тихого ужаса, который был теперь его единственным спутником.       Инстинкт самосохранения, слабый и почти задавленный, настойчиво твердил одно: двигаться. Вернуться. Мысли путались, спутывались в один плотный, колючий клубок из страха, стыда и отчаяния. "Они будут смотреть на меня с отвращением". Фраза, брошенная отцу, отдавалась в сознании оглушительным эхом.       Мама. Дядя Дональд. Скрудж. Братья. Все они... Они так его любили. Так оберегали. А он своим глупым, детским непослушанием, своей жаждой доказать, что он не маленький, всё разрушил. Утёнок сам стал тем слабым звеном, той самой лазейкой, которую тени искали все эти годы.       Медленно, словно дряхлый старик, Дилли поднялся. Ноги были ватными, дрожали и не слушались. Он грубо вытер лицо рукавом уже грязной толстовки, размазывая по перьям слезы, пыль и грязь.        Мальчик не мог вернуться домой таким — заплаканным, перепачканным, с глазами, красными и опухшими от слёз. Он должен был надеть маску. Самую важную маску в своей жизни.       "Веди себя нормально. Всё хорошо. Ничего не случилось", — приказал Дилли себе мысленно, но это звучало как злая, безумная насмешка. Как можно делать вид, что всё в порядке, когда твоё собственное тело стало картой для древнего проклятия, живым проводником для тьмы? Когда единственный, кто мог хоть что-то знать, лишь развёл руками в бессилии?       Страх стал его постоянным спутником. Он множился, делился на сотни оттенков: липкий страх разоблачения, леденящий страх за семью, всепоглощающий страх перед самим собой и тем, что он может сделать, и слепой, парализующий страх будущего.       Отец не дал ему ответа. Не было плана, не было надежды, не было спасительной соломинки. Будущее виделось ему одним сплошным мрачным туннелем, в конце которого не было света — только неминуемое, ужасное превращение в орудие разрушения всего, что он любил. Что они с ним сделают? Сломают его волю? Возьмут под полный контроль, оставив его сознание запертым внутри? Сожрут душу, а тело используют как куклу? Незнание парализовало и мучило сильнее любой, даже самой страшной, определённости.       С огромным трудом Дилли заставил себя сделать первый шаг, затем второй, выйти из переулка и побрести по направлению к роскошному, сияющему особняку МакДаков.        Мальчик чувствовал себя актёром, которого внезапно вытолкнули на ярко освещённую сцену перед тысячной аудиторией, не дав ни роли, ни реплик, и при этом шепнули, что от его импровизации зависят жизни всех зрителей в зале.       Вот утёнок и у парадной двери. Его ладонь сама потянулась к блестящей ручке, но замерла в сантиметре от неё, будто наткнувшись на невидимый барьер. Дилли сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь загнать обратно подкативший к горлу комок паники и слёз.       "Нормально. Всё хорошо. Ты просто гулял. Улыбнись."       Дверь открылась сама, прежде чем ребёнок успел до неё дотронуться. На пороге стояла мама, Делла.       — Дилли! Вот ты где! — её лицо озарилось тёплой, солнечной, такой родной улыбкой, — Мы уже начали волноваться. Где ты пропадал? Как прогулка?        Сердце ребёнка провалилось куда-то в пятки, а затем упало и вовсе на землю. Голос матери звучал так мягко, так заботливо. Он видел в её глазах только любовь, облегчение и лёгкую, обычную материнскую обеспокоенность. Ни тени подозрений. Ни намёка на то отвращение, которого он ждал и которого так боялся. И это ранило больнее всего. Эта любовь стала ещё одной пыткой.       — Всё... всё отлично, мам, — его собственный голос прозвучал неестественно высоко, хрипло и предательски дрогнул. Дилли попытался растянуть улыбку, но чувствовал, как дрожит весь его клюв, выдавая неладное, — Просто гулял. Размышлял о... о разном.       Дилли быстро, почти по-воровски, проскользнул в прихожую, стараясь не встречаться с девушкой глазами.       — Ты уверен? — Делла нахмурилась, её взгляд стал пристальным, изучающим. Материнская интуиция — страшная и неумолимая сила, — Ты выглядишь... уставшим. Что-то случилось?       Ложь давалась невероятно тяжело. Каждое слово, сказанное против правды, обжигало ему гортань, как раскалённый уголь. Утёнок отчаянно хотел закричать, рухнуть к ногам матери, обнять её и выложить всё: про замок, про отца, про чёрные полосы, про свой всепоглощающий ужас. Но страх быть непонятым, осуждённым, отвергнутым, страх увидеть в её глазах не любовь, а ужас и разочарование — был сильнее.       — Нет-нет, абсолютно ничего! — мальчик фальшиво рассмеялся, и этот звук был похож на скрип ржавой двери, — Всё в порядке, правда! Просто... много думал. Голова немного кружится. Пойду, пожалуй, прилягу в своей комнате. Немного отдохну.       Дилли бросился к лестнице, чувствуя на спине пристальный, обеспокоенный взгляд. Наследник знал, что ведёт себя подозрительно, что его поспешное бегство только подольёт масла в огонь. Но не мог иначе. Ещё одна секунда — и он разрыдается у неё на плече, выдав всё с потрохами.       Зелёноглазый добровольно заточил себя в одиночестве, потому что быть рядом с теми, кого он любил больше жизни, стало невыносимой пыткой. Собственная комната, когда-то бывшая его крепостью и убежищем, теперь казалась клеткой. Он щёлкнул замком, прислонился спиной к прочной деревянной двери и медленно сполз на пол, зажав голову в ладонях, как преступник, заточающий сам себя в камере.       Снизу доносились обрывки жизни— смех братьев, грохот посуды с кухни, где хозяйничал дядя Скрудж, весёлый, заливистый голос мамы, что-то рассказывающей. Это была нормальная, счастливая, шумная, настоящая жизнь. А он сидел здесь, наверху, запертый в четырёх стенах, отрезанный от неё невидимой, но непробиваемой стеной своего ужасного, чудовищного секрета.       С дрожью в руках Дилли закатал рукав. Чёрные, жилистые прожилки под кожей казались темнее, заметнее. Ему почудилось, что они пульсируют в такт его бешеному, испуганному сердцебиению, словно живой, чужой организм.       Вечером за ужином ему пришлось применить все свои силы, чтобы не вскочить и не сбежать. Дилли молча ковырялся вилкой в еде, не в силах проглотить ни кусочка, отвечал односложно и постоянно прятал руки под столом, сжимая запястья, будто пытаясь сдержать расползающееся проклятие. Он ловил на себе недоумённые взгляды братьев и сестры, обеспокоенные, изучающие – мамы и дядь.       — Дилли, ты точно здоров? — наконец не выдержал Скрудж, положив вилку, — На тебе лица нет. Ты бледный, как полотно.       — Я в порядке, — пробормотал мальчик, уставившись в тарелку, словно в ней была разгадка всех его бед, — Просто... не выспался в последнее время. Пойду, лягу пораньше.        И Дилли снова бежал. Бежал в свою комнату, свою клетку, где его ждали только сжирающий изнутри страх и этот противный, нарастающий зуд под кожей.       Каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался ему допросом. Ему мерещилось, что они вот-вот раскусят его. Стоит им только приглядеться — и они увидят дикий ужас в глазах ребёнка, заметят, как он вздрагивает от малейшего звука, как нервно, с болезненной регулярностью одёргивает рукава. Он панически боялся неожиданных прикосновений — а что, если мама захочет его обнять и почувствует под одеждой неестественную, чужую пульсацию?       Лёжа в кровати, юный Дак вглядывался в потолок, широко раскрыв глаза, боясь моргнуть. Стоило ему закрыть веки — и перед ним вставали холодные, по-настоящему испуганные глаза отца, он снова слышал его голос, полный беспомощности: "Я не знаю". Мальчик снова чувствовал на своём запястье то леденящее, чуждое прикосновение, что оставил монстр.       Дилли стал заложником в собственном доме. В окружении самых любящих его на свете уток, он никогда ещё не чувствовал себя таким бесконечно одиноким и потерянным. Его главной и единственной задачей теперь стало ношение маски нормальности, в то время как внутри него разворачивалась самая настоящая война за его душу и разум. И утёнок проигрывал её с треском, с каждым часом чувствуя, как чуждое проклятие подчиняет его тело себе, а стена лжи, страха и одиночества вокруг него становилась всё выше, толще и непробиваемее.       Дилли не знал, сколько ещё сможет это выдерживать. Рано или поздно маска должна была треснуть и сорваться, обнажив чудовищную правду. И он панически, до тошноты, боялся этого момента.       В дверь постучали. Стук был чётким, деловым, не терпящим возражений. Дилли даже не повернул головы. Он продолжал лежать, уставившись в потолок пустыми, ничего не выражающими глазами, в которых застыл отражённый ужас последних дней. Не дождавшись ответа, кто-то открыл дверь. Характерный, слегка хриплый, сворливый кашель, знакомый до боли, выдал посетителя. Скрудж.       Селезень тяжело опустился на край кровати, отчего пружины жалобно заскрипели. Он молча смотрел на внучатого племянника, изучая его бледное, осунувшееся лицо. Дилли чувствовал на себе этот тяжёлый, оценивающий взгляд, но у него не было сил даже встретиться с ним глазами. Утёнок был опустошён и слаб, как после долгой болезни.       — Доброе утро, Дилли, — Скрудж прозвучал неожиданно мягко, без привычной резкости.       — Привет, дядя Скрудж... — голосок мальчика был тихим, плоским, безжизненным, как эхо из пустой комнаты. Он продолжал смотреть куда-то в сторону тумбочки, его взгляд был устремлён в никуда.       — Ты выглядишь, словно проиграл сражение с целой армией, — заметил Скрудж, стараясь говорить покровительственным, но не грубым тоном, — Что произошло?        Лицо Дилли дрогнуло. Брови едва заметно нахмурились. Его пальцы инстинктивно, почти судорожно, подтянули рукава толстовки ещё выше, глубже пряча ладони. Этот жест был быстрым, нервным, почти незаметным, но Скрудж ничего не упускал.       — Всё хорошо, — монотонно ответил мальчик, — Я просто... отдыхаю.       Скрудж смотрел на этого странного, опустошённого ребёнка, пытаясь найти в его глазах хоть искру привычного озорства. Глаза Дилли сузились, в них мелькнула тень неподдельной грусти, и он окончательно отвёл взгляд в сторону, упорно не глядя на дядю.       — Ты не заболел? — с искренней тревогой в голосе спросил Скрудж и, не дожидаясь ответа, привычным жестом протянул руку, чтобы прикоснуться тыльной стороной ладони ко лбу мальчика и проверить температуру.       Реакция была мгновенной и пугающей. Дилли резко, почти с силой, отшвырнул его руку и отполз на кровати, забившись в самый её угол, как загнанный зверёк. Его глаза, наконец, широко раскрылись, и в них читался чистый ужас.       Сказать, что Скрудж был удивлён, — значит не сказать ничего. Он был ошеломлён. Селезень замер с протянутой рукой, смотря на племянника с немым вопросом и укором. Дилли выглядел так, будто его собирались ударить, а не приласкать.       Мальчик будто очнулся от кратковременного помутнения, осознав свою реакцию. На его лице появилась натянутая, неестественная, виноватая улыбка.       — Я не болен, дядя Скрудж... Всё хорошо... Прости... — он пробормотал, пытаясь выпрямиться, но так и оставаясь съёжившимся в углу.       Богатей понимал, что с мальчиком творится что-то серьёзное. Но что? Никаких видимых причин не было. Подумав всё на стресс или внезапный приступ подросткового возраста, Скрудж решил действовать проверенным методом — работой.       — Ладно, ладно, — он откашлялся, пытаясь вернуть беседе деловой тон, — Я, собственно, зашёл с предложением. Поможешь мне в хранилище? Нужно срочно пересчитать состояние. Вдруг этот проходимец Гломгольд, пока был у руля, всё-таки умудрился что-нибудь растащить?       Разумеется, Скрудж проверил каждую монету ещё в первый же день после возвращения правления. Флинтхарт, хоть и мошенник, но честный в своём роде, вернул всё до последнего цента. Это был лишь предлог — попытка вернуть Дилли к жизни, предложив ему то, что он всегда обожал: возможность буквально поплавать в золоте, почувствовать себя частью большого дела.       Но на удивление, даже это не вызвало в утёнке никакой искры. Его хмурый, испуганный взгляд не изменился. Он медленно, почти апатично, покачал головой.       — Я бы... я бы хотел сегодня остаться дома, если ты не против... — тихо проговорил Дилли, снова пряча взгляд.       Скрудж откровенно опешил. Его брови взлетели вверх. Перед ним сидел совершенно незнакомый утёнок. Даже самый ленивый Дилли, которого он знал, никогда и ни за что не отказался бы от такого предложения. Это было против самой его природы.       — Хорошо... — Скрудж нахмурился, чувствуя лёгкую досаду и гораздо более сильную тревогу, — Как скажешь.       Селезень поднялся с кровати и вышел, бросив на племянника последний недоумённый взгляд. Взрослые уже который день раздумывали: что же сломалось в ребёнке? Что заставило его стать таким пустым, отстранённым, словно чужим?       Когда дверь за Скруджем закрылась, Дилли издал тяжёлый, сдавленный вздох и уткнулся лицом в подушку, словно пытаясь в ней задохнуться. Маска нормальности становилась всё тяжелее. Всё сложнее было скрывать свой ужасный, чудовищный секрет. Но что же ему оставалось делать? Признаться? Нет. Это было невозможно.       Скрудж спустился на кухню, где за столом его уже ждали Дональд и Делла. Они подняли на него встревоженные лица, полные немого вопроса        — Ну как? — первым не выдержал Дональд.       — Не согласился, — отрезал Скрудж, садясь на стул. Он нахмурился, вспоминая произошедшее, — И вёл себя... странно. Когда я попытался проверить, нет ли у него температуры, он отшвырнул мою руку, будто я хотел его ударить. Испугался до полусмерти.       — Почему? — в голосе Деллы прозвучало негодование и материнская тревога.       — Я думаю, это просто подростковый период, — Дональд пожал плечами, стараясь выглядеть рассудительно, — В его возрасте это нормально. Гормоны, настроение скачет.       — Но почему тогда у Билли и Вилли ничего подобного нет? — парировала Делла, защищая своё материнское чутьё.       — Дайте ему время, — Скрудж перехватил инициативу, его голос прозвучал твёрдо, пытаясь закрыть тему, — Дилли придёт в норму. Обычный стресс после всех этих передряг с Гломгольдом, не более того.       Дональд и Делла переглянулись, в их взгляде читалось одно и то же: они не верят в эти простые объяснения, но не могут предложить других. Им оставалось только ждать и быть наготове.        Скрудж кивнул и направился в гостиную, оставив племянников на кухне. Делла забралась на высокий барный стул, подперев клюв ладонью и издав задумчивое мычание. Дональд наблюдал за ней.        — О чём думаешь?        — О Дилли. Не могу понять, что с ним. Как ребёнок может так резко измениться?       — Делла, — Дональд вздохнул, — Я же сказал, подростковый возраст. Дети ведут себя иначе. Помнишь, каким я был в его годы?       Делла лишь скептически хмыкнула, но не стала спорить. В этот момент на кухню влетел Итен и направился прямиком к холодильнику. Открыв морозилку, он с торжествующим видом извлёк оттуда пачку мороженого.       — Так, — строго произнёс Дональд, — Скоро обед. Не порти аппетит.       — Я только чуть-чуть! — надулся Итен, его взгляд переметнулся с строгого дяди на более мягкую маму, — Мам, можно? Ну пожалуйста?       — Конечно, можно, — с добротой ответила Делла.       Итен, улыбаясь во весь клюв, убежал с заветной добычей. Дональд повернулся к сестре с серьёзным, неодобрительным выражением лица.       — Делла, — его голос приобрёл поучительные нотки, — Детям нельзя сладкое перед едой, они потом есть не будут. А у двойняшек и так строгая диета, ты же знаешь.       — Да брось ты, — отмахнулась Делла, — Ничего не случится от пары ложек. Не делай из мухи слона.       Дональд скрестил руки на груди. Его поза выражала крайнее недовольство.       — Делла, ты их мать, — голос Дональда стал твёрже, — Ты должна следить за ними. Быть ответственным родителем — это твоя обязанность.       — Так я и есть ответственная! — возразила Делла, — Дети счастливы, сыты, здоровы — значит, я хорошая мама!       — Быть "хорошей мамой" в их понимании и быть хорошим родителем — не всегда одно и то же, — терпеливо, но настойчиво объяснил Дональд, — Нельзя всё разрешать. Детям нужны границы.       Делла опустила взгляд. Её улыбка сползла с лица, сменившись серьёзностью и даже печалью.       — В последний раз, когда я попыталась быть строгой и что-то запретить, сбежал Дилли. И ты помнишь, к чему это всё привело.       Лицо Дональда смягчилось. Селезень вздохнул.       — Делла, послушай, — он положил руку ей на плечо, — Ты — мать пятерых утят. Иногда нужно проявлять и строгость. Без границ дети станут неуправляемыми. Для двойняшек твоё слово важнее, чем моё или даже Скруджа.       — Ох, хорошо, — с неохотой вздохнула Делла. Они вышли из кухни, чтобы найти ребёнка. Тот сидел в своей комнате, поедая мороженое, — Итен, на сегодня с сладким покончено. Отнесёшь обратно, пожалуйста?       Мальчик с удивлением посмотрел на мать, потом на Дональда, который одобрительно кивнул.       — Но почему? — спросил Итен.       — Потому что по твоей диете положено не больше пяти ложек в день, а ты уже свою норму выполнил, — добрым голосом, но твёрдо сказала Делла, стараясь запомнить эту фразу.       — Оу... ладно, — Итен пожал плечами и побрёл возвращать мороженое в холодильник. На пороге он остановился и обернулся, — А завтра на завтрак можно?        — Конечно, можно! — с облегчением и радостью ответила Делла. Мальчик, улыбаясь, убежал.       Девушка повернулась к брату с победной, гордой ухмылкой. Но лицо Дональда снова было неодобрительным.       — Делла, — вздохнул Дональд, будто объяснял что-то очевидное маленькому ребёнку, — Детям нельзя есть мороженое на завтрак. Это не еда.       — Но это же уже другой день! — возразила Делла, чувствуя, что её только что похвалили, а теперь снова ругают.       — Нет, — Дональд сделал глубокий, усталый вдох. Он понимал, что его сестра, не ростившая тройняшек, просто не имела перед глазами примера, — Давай я помогу тебе. Покажу, что значит быть родителем на практике.       Делла закатила глаза, и на её лице появилось выражение бедолаги, которого отчитывает начальник за плохо выполненную работу.       — Хорошо, — сдалась она, — Если ты считаешь, что так будет лучше...

***

      Дилли продолжал лежать, уставившись на низ кровати старшего брата, в полной прострации. Ему не хотелось ни двигаться, ни видеть, ни слышать. Поэтому, когда в комнату с грохотом вошли Вилли и Поночка, громко споря и смеясь, он даже не вздрогнул. Лишь инстинктивно, почти незаметно, натянул одеяло повыше, чтобы надёжнее скрыть своё тело, свою тайну.       — Нет, ну книга про меня точно должна быть в главной библиотеке дяди Скруджа! — гордо выкрикнул Вилли, всплескнув руками, — Как ещё будущие поколения узнают о подвигах такого отважного искателя приключений, как я?       Поночка весело рассмеялась, подыгрывая ему.       — Там же есть информация вообще обо всех из великого рода МакДак! Конечно, и о тебе там целая глава будет!       Вилли уже хотел возмутиться, ведь ему должна полагаться книга, а не просто её часть, но тут словно в него ударила молния, Дилли резко вскочил на кровати, так что пружины заскрипели. Вилли и Поночка вздрогнули и замолчали, поражённые таким внезапным и резким оживлением того, кто ещё секунду назад напоминал овощ.       Мальчик смотрел на них широко раскрытыми глазами, в которых впервые за долгие дни вспыхнул не просто интерес, а настоящая, жадная надежда.       — Информация... обо всех? — его голос сорвался на шёпот, — Обо всех-всех-всех МакДаках, которые когда-либо жили?       — Д-да... — неуверенно подтвердила Поночка, сбитая с толку реакцией друга.       — Даже... даже о тех, кто жил много-много веков назад? — голос Дилли дрожал от нетерпения.       — Ну... я думаю, да, — пожала плечами Поночка, — Там же всё записывают.       — А зачем тебе? — нахмурился Вилли, настороженно глядя на странно оживившегося брата.       — Просто... — Дилли попытался сделать своё лицо безмятежным, но получилось лишь неестественно-напряжённое, — Я просто хочу узнать получше историю нашей семьи. Разве это плохо?       Не дожидаясь больше ответов, утёнок впервые за этот день буквально спрыгнул с кровати и, не обращая внимания на остолбеневшую родню, ринулся к двери и помчался вниз по лестнице.       Поночка и Вилли остались стоять в полном недоумении, лишь многозначительно переглянулись. Этот немой взгляд ясно говорил: "Ты хоть что-нибудь понял?" — "Нет, а ты?"       Дилли ворвался в гостиную с такой скоростью, что Скрудж аж подпрыгнул в своём кресле, и газета с грохотом полетела на пол.       — Дядя Скрудж! — выдохнул мальчик, запыхавшись от бега, — Я передумал! Я хочу помочь! Там, в хранилище!       Скрудж поднялся с кресла и подошёл к внучатому племяннику, ошеломлённый такой резкой переменой. Он смотрел на Дилли, как на неизвестное науке явление: ещё пять минут назад — апатичный овощ, а теперь — сгусток нервной энергии.        — Так, остуди пыл. Успокойся. Через час, ладно?        — Нет, нельзя через час! — почти взмолился Дилли, его голос звучал с надрывом, — Можно прямо сейчас? Ну пожалуйста!       Медлить было нельзя. Каждая секунда отсрочки могла стоить ребёнку всего. Чем быстрее он найдёт в той библиотеке хоть какую-то зацепку о договоре с монстрами, о проклятии, о том, как его снять, тем больше у него будет шансов на спасение.       Скрудж с недоверчивым видом оценил взглядом взъерошенного, запыхавшегося утёнка, грудь которого ходила ходуном от быстрого бега. Он видел в его глазах не просто каприз, а какую-то отчаянную, истеричную необходимость. И, помня недавнюю паническую реакцию на прикосновение утёнка, не хотел снова его пугать или расстраивать. Скрудж сдался.       — Ладно, хорошо, — нехотя буркнул селезень, — Иди, садись в машину.       И в этот момент Скрудж увидел глаза утёнка. Это были не просто глаза обрадовавшегося ребёнка. Это были глаза, полные такой всепоглощающей, почти отчаянной надежды, что стало даже не по себе. На глазах практически выступили слёзы, но Дилли сдержал их.        Что-то в мальчике кардинально поменялось. Это была не просто смена настроения. Это было что-то большее, что-то глубокое и непонятное. И Скрудж, видавший всякое, впервые почувствовал лёгкий холодок недоумения и тревоги. Разве дети в подростковом возрасте становятся настолько... чужими?

***

      — Так, Дилли, вот мы и пришли, — Скрудж широким взмахом руки, более похожим на отворение банковского сейфа, чем на гостеприимный жест, указал на вход в свой кабинет, устроенный прямо в сердце хранилища. Монетный запах, густой и холодный, ударил в клюв, — Начнём, племянник?       — Что? А, да-да. Пересчитать твоё состояние, — Дилли сделал шаг вперёд, и его лапы тихо шлёпнули по отполированному до зеркального блеска полу. Он нервно оглядел помещение, — Но... могу ли я отойти? Буквально на пару минут. Проверить... э-э-э... огнетушитель. На всякий случай.       Скрудж нахмурил брови, сверкнув стёклами очков. Непрошеные отлучки в его святая святых были равносильно попытке ограбления.       — Огнетушитель? — переспросил селезень, и в голосе зазвенел подозрительный стальной оттенок, — Уж не возгорелось ли что в твоих карманах? Ладно, ступай. Но чтобы через пять минут ты уже сверкал пятками здесь, юноша! Время — деньги!       Сердце Дилли забилось с такой силой, что отдалось глухой болью в висках. Он стоял в эпицентре вселенского богатства, но его цель была не гора блестящих монет, а нечто, спрятанное глубоко под ними. Гигантский сейф, заполненный золотом, уходил вдаль. Воздух был наполнен холодным, острым металлическим запахом, но утёнок не обращал на это внимания. Его взгляд, выцарапывая из полумрака детали, метался по стенам, выискивая заветный, почти мифический вход.       И вот он — не просто дверь, а массивный дубовый портал. Его выдавала лишь золотая табличка, на которой было написано: «Библиотека рода МакДак. Доступ строго воспрещён. (Особенно тебе, Поночка)».       Дилли сделал глубокий вдох, вобрав в себя запах пыли и вековой тайны, упёрся ладонями в шершавую древесину и изо всех сил оттолкнул неподъёмную дубовую громадину. С низким, скрипучим стоном, словно нехотя, дверь поддалась, и он шагнул внутрь.       Мальчика охватила тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, звенящая субстанция, вязкая, как сироп, и давящая, как вода на большой глубине. Воздух был сладковато-горьким, пропахшим вековой пылью, состаренной кожей переплётов и безжалостной белизной нетронутых пергаментов.       Библиотека была не менее огромной, чем само хранилище, но вместо золота её стены до самого потолка, терявшегося в бархатной темноте, были уставлены бесконечными, уходящими в перспективу рядами книг. Ажурные чугунные лестницы и мостики, похожие на паутину, вели к верхним ярусам. В центре зала, под единственным источником света — зелёным абажуром настольной лампы, отбрасывающим на стол конус жутковатого изумрудного сияния, — сидела она.       Мисс Крякфастер. Пожилая утка в строгом костюме. Очки в чёрной оправе сидели на самом кончике клюва. Она что-то яростно, с ожесточённым скрипом пера выводила в гигантском фолианте, даже не взглянув на вошедшего, вся погружённая в свой перфекционистский транс.       — Библиотека открыта только для членов семьи МакДак по предварительной записи с нотариально заверенным ходатайством, — проговорила женщина скрипучим, безразличным голосом, похожим на скрежет переплетаемых страниц, — К тому же сейчас час плановой протирки пергамента от моли и ревизии картотеки. Нарушитель карается штрафом согласно пункту 7-б Устава.       — Мне… мне очень нужна одна книга, — пролепетал Дилли, подходя ближе по ступающему в такт его сердцебиению полу, — Пожалуйста. Это вопрос жизни и смерти. А ещё... — он сглотнул комок страха, — Я из рода МакДаков. Внучатый племянник.       Мисс Крякфастер медленно, с театральной неспешностью, подняла на него взгляд. Очки блеснули зелёным светом, превратив её глаза в два бездонных, слепых стеклянных шарика, готовых пронзить ребёнка насквозь, разложить на составляющие и внести в каталог.       — Смерть, говоришь? Интересно. По разделу «Налогообложение в Древнем Шумере» или «Неопознанные Летающие Объекты в бухгалтерском учёте Скруджа»? Последнее особенно скучно убивает. Рекомендую.       — Нет! — Дилли едва не закричал, сдерживаясь из последних сил, его пальцы непроизвольно вцепились в край стола, — Мне нужна книга о… о древних договорах. О сделках, которые заключал один предок МакДак с… с обитателями Материка Зла. Особенно с семьёй Балком.       Библиотекарша на мгновение замерла, словно её механизм дал сбой. Затем, с преувеличенной медлительностью, она сняла очки и принялась методично, с наслаждением протирать их шелковым платочком, в который, казалось, были завёрнуты все секреты мироздания.       — Хм. Запрос специфический. Каталожный номер имеется? Инвентарный шифр? Код по децимальному классификатору?       — Н-нет…       — Название тома? Автора? Имя переплётчика? Год издания? Хотя бы примерное столетие с погрешностью до пяти лет? — каждый вопрос Крякфастер задавала с нарастающей, ледяной сухостью, будто зачитывала опись конфискованного имущества.       — Я не знаю! — отчаялся Дилли, и в голосе у него задрожали слёзы, — Но она должна быть! Там всё про МакДаков!       — Всё про МакДаков, детка, — она ткнула пером куда-то вглубь бесконечного лабиринта стеллажей, и перо зловеще блеснуло, — это тридцать семь километров стеллажей, не считая подвала с особо ценными экземплярами. Раздел «Генеалогия и юридические прецеденты рода МакДак». Подраздел «Договоры, пакты, меморандумы о взаимопонимании и необдуманные пари на спор». Алфавитный указатель начинается справа, хронологический — слева. Удачи.       Дилли бросился туда, куда указало перо. Он бежал между бесконечными полками, с ужасом глядя на корешки книг, которые, казалось, шипели на него названиями: «Налоговая отчётность, 1429 год, том III», «Закупка зерна: том XIV», «Судебные иски о порче имущества огнедышащими драконами: приложения и акты осмотра».       "Договоры… Договоры…" — лихорадочно повторял про себя зелёноглазый, и его шепот терялся в гробовой тишине.       Через полчаса, показавшиеся вечностью, Дилли снова стоял перед столом мисс Крякфастер, покрытый пылью веков и липкой паутиной отчаяния.       — Я ничего не нашёл! Там только про куплю-продажу, аренду пастбищ гномам и налоги!       — Очевидно, ты искал невнимательно, — Крякфастер даже не отвлеклась от своего фолианта, водя пальцем по колонке цифр, — Все договоры магической природы, связанные с тонкими материями, имеют синий корешок. И пахнут корицей. По соображениям противопожарной и метафизической безопасности. Указано в дополнении к пункту 12-г.       Дилли снова рванул вглубь библиотеки, отчаянно вглядываясь в полки в поисках синего цвета. Он забирался всё выше по шатким, звенящим под его весом лестницам, его ладони стали липкими от страха и усердия, а в груди колотилось, как арифмометр в час пик.       И вот утёнок увидел — не просто полки с синими корешками, а целую лазурную галерею. Книги стояли ровными шеренгами, их переплёты отливали сапфиром, кобальтом и цветом грозовой тучи. Он принялся лихорадочно листать их, сдувая с золотых обрезов вековую пыль: «Договор с горными троллями о аренде пастбищ с правом выпаса», «Пакт о ненападении с племенем обезумевших муравьедов»…       Ничего о Балкомах! Ничего о монстрах! Лишь сухие, бухгалтерские формулировки, обесценивающие самую суть магии.       — Их тут нет! — почти зарыдал Дилли, возвращаясь к столу, его голос сорвался, — Вы уверены, что это правильный раздел?       Мисс Крякфастер вздохнула, как будто её оторвали от самого важного дела во Вселенной — подсчёта вселенской энтропии.       — Дитя, — сказала она с преувеличенным, истощающимся терпением, — Книги, как и деньги, не любят суеты. Ты ищешь договор о ненависти? О самой иррациональной из эмоций? Значит, ищи там, где царит абсолютный, безупречный порядок. Идеальный порядок. Где каждая книга на своём месте, каждая буковка знает свой долг и не смеет сдвинуться без соответствующего разрешения в трёх экземплярах. Ищи в отделе бухгалтерского учёта. Сектор 7-Г.       — Бухгалтерского учёта? — растерянно переспросил Дилли.       — Ненависть и жадность — две стороны одной монеты, отчеканенной на самом дне души, — произнесла женщина так уверенно, что у Дилли не осталось сомнений, — Все величайшие проклятия, дитя, начинаются с неправильно заполненной налоговой декларации или неучтённой расходной статьи.       Дак помчался в указанном направлении. Этот отдел был пугающе идеален и молчалив. Книги стояли ровными, незыблемыми рядами, пахли не пылью, а свежей типографской краской, чернилами и холодной сталью канцелярских линеек.       И здесь, в этом царстве бездушного порядка, Дилли наконец заметил её. Книга стояла в глухом углу, будто её изгнали из стройных рядов. Это был скорее бесформенный ком в потрёпанном чёрном переплёте, похожем на высохшую, потрескавшуюся кожу. Ни названия, ни букв — лишь шершавая, будто обугленная поверхность. От неё веяло таким леденящим, могильным холодом, что Дилли почувствовал его даже издалека. Перья на руках под толстовкой задрожали: чёрные метки заныли и зачесались, будто в них впились невидимые иглы льда.       Это была она.       Проблема была в том, что прямо под полкой, за крошечным столиком, сидела мисс Крякфастер и с механической точностью что-то подсчитывала на арифмометре, щёлкая костяшками. Казалось, она была здесь всегда, часть этого механизма.       Дилли замер. Ему нужно было отвлечь её. Придумать что-то. Его взгляд, метнувшись в панике, упал на идеально ровную, выверенную с точностью стопку древних фолиантов на соседнем столе.       Сердце ёкнуло. Это был ужасный, кощунственный план. Сделать это в храме порядка — словно плюнуть в лицо самому дяде Скруджу. Но у него не было выбора.       Сжав кулаки и зажмурившись, Дилли изо всех сил толкнул нижний том в стопке. Раздался оглушительный грохот. Фолианты с шумом, похожим на падение храмовых колонн, полетели на пол, рассыпаясь в хаотичную, унизительную груду бумаги, пергамента и кожи.       — Вандализм! Хаос! Беспредел! — взревела мисс Крякфастер, вскакивая с места с таким священным ужасом на лице, будто мальчик осквернил саму суть мироздания. Она бросилась к катастрофе, судорожно, почти молитвенно пытаясь восстановить нарушенный порядок.       Этого мгновения хватило. Дилли, не помня себя, взобрался по полке, словно спасаясь от потопа, схватил ледяную, живущую своей жизнью книгу в чёрном переплёте и сунул её под толстовку. Пронизывающий холод мгновенно просочился через ткань, обжег и заставил мальчика содрогнуться всем телом.       — Что происходит? — раздался из-за спины грозный, раскатистый голос Скруджа, привлечённого бунтарским грохотом. Его тень упала на Дилли.       Мальчик спрыгнул на пол, прижимая украденный, пульсирующий холодом том к животу, стараясь дышать ровнее.       — Ничего, дядя Скрудж! Я… я просто оступился! Задел стопку! — запинаясь, выпалил он, чувствуя, как предательский холодок страха стекает по его спине.       Скрудж посмотрел на внучатого племянника, на перекошенное от мистического ужаса лицо мисс Крякфастер, на святотатственный хаос из книг на полу. Его взгляд, острый как бритва, стал тяжёлым и подозрительным.       — И что это ты там так старательно прячешь под одеждой, юноша? — спросил богатей строго, делая шаг вперёд. Его тень накрыла ребёнка целиком.       Дилли отшатнулся. Ледяной холод книги проникал ему в кости, а чёрные полосы на руке горели адским огнём, входя с ней в резонанс. Он был в ловушке. Украденная тайна буквально жгла его, и сейчас всё должно было рухнуть.       Сердце Дилли замерло. Ледяной холод книги, прижатой к телу, казалось, выжигал изнутри, а пронзительный, рентгеновский взгляд дяди Скруджа ощущался как физическое прикосновение. В голове пронеслись обрывки мыслей: "Всё кончено. Он всё видит. Он сейчас всё поймёт".       — Я… я просто замёрз, — голос Дилли прозвучал тонко, слабо и неестественно, словно его пропустили через мясорубку. Он инстинктивно выгнулся вперёд, пытаясь сделать вид, что просто ёжится от холода, а не прячет огромный, леденящий душу том, — Здесь, в этом отделе... очень холодно. А от падения я испугался…       Мисс Крякфастер, не отрываясь от своего священнодействия по возвращению книг в идеальный, божественный порядок, бросила на Скруджа взгляд, полный глубочайшей укоризны.       — Я же говорила, мистер МакДак, что понижение температуры до шестнадцати градусов по Фаренгейту оптимально для сохранности бумаги и морального духа библиотеки! Но нет, вы настаивали на пятнадцати с половиной! Видите, что творят ваши сомнительные экономические градусы? Они порождают хаос, вандализм и непотребство!       Скрудж на мгновение отвлёкся на библиотекаршу, и его брови гневно сдвинулись, готовые высечь искры.       — Мои "градусы", Крякфастер, экономят десятки тысяч долларов на счетах за отопление ежегодно! И если бы кто-то следил за порядком, а не за капризами термометра, книги не падали бы просто так от легчайшего прикосновения!       Пока два перфекциониста погрузились в привычный, ритуальный спор об идеальной эффективности, Дилли сделал единственно возможное. Он отступил на шаг, затем на другой, и, развернувшись, почти бесшумно, как тень, рванул прочь, в спасительный лабиринт стеллажей.       — Эй! Постой! Вернись немедленно! — крикнул ему вслед Скрудж, но было уже поздно. Дилли растворялся в глубоких тенях между бесконечными полками.       Бежать было невероятно трудно. Книга была тяжёлой, неудобной и живой, мальчик прижимал её к себе одной рукой, а другой пытался оттирать предательские, ледяные слёзы страха и отчаяния, выступившие на глазах. Он слышал за спиной возмущённые, но уже удаляющиеся голоса. Им было что выяснить, и это было его единственным шансом.       Дилли добежал до самого дальнего, пыльного угла библиотеки, где свет зелёной лампы едва достигал пола, и спрятался в нише между стеллажами с «Отчётами о дивидендах бронзового века». Сев на холодный камень пола и поджав ноги, он дрожащими, посиневшими от холода руками достал свою добычу.       Книга и вправду была ледяной. На тёмной, потрёпанной коже переплёта не было ни названия, ни букв — лишь шершавая, словно обожжённая, поверхность. Дак сглотнул комок в горле и открыл её.       Страницы были исписаны причудливыми, угловатыми символами, которые Дилли не мог прочитать. Но по мере того, как он листал книгу, символы начали двигаться, перетекать, складываясь в знакомые, жуткие очертания. Это была не магия книги — это было его проклятие. Чёрные полосы на руках горели, и разум, отравленный тенью Балкомов, сам переводил древние письмена. Утёнок видел не слова, а образы, чувства, воспоминания, вложенные в этот договор.       Перед его мысленным взором предстала целая династия. Он увидел суровых, одержимых кланом уток, для которых сила, контроль и богатство были единственной религией. Мальчик почувствовал их холодную ненависть к изгнанникам и их животный страх перед порождениями тьмы, которых сами же и создали.       Дилли увидел сделку. Это не был благородный акт спасения мира. Это был расчётливый, циничный бизнес-план. Предок МакДак не стал уничтожать монстров — он понял их природу. Они были порождены ненавистью, но питались ею. И он предложил им аренду.       И тогда Дилли нашёл то, что искал. Но не способ уничтожить монстров, а способ разорвать сделку.       Условия были просты и ужасны. Договор мог быть аннулирован только кровью. Кровью того, в ком смешались гены и МакДака, и Балкома. Кровью "особого ключа". Того, кто стал мостом между двумя кланами. Его кровь была тем единственным платежом, который мог не только разорвать вековые оковы, но и помочь монстрам создать "лучший" для них мир.       Если он умрёт до того, как монстры используют его как проводник, сделка расторгается. Монстры, лишённые своего "ключа" и доступа в мир, будут ослаблены и снова заперты на века.       Дилли отшатнулся от книги, словно от раскалённого железа. Ледяной холод сменился внутренним жаром паники. Мальчик судорожно, с силой захлопнул её, будто пытаясь запереть внутри вырвавшегося на свободу джинна. Он не нашёл спасения. Он нашёл себе смертный приговор.       Издалека, эхом по каменным коридорам, донёсся голос Скруджа, полный нестерпимого раздражения.        —Дилли! Где ты там, юноша? Хватит прятаться! Пора возвращаться! И объяснять мне этот беспорядок!       Утёнок в ужасе посмотрел на книгу. Он не мог оставить её здесь. Не мог позволить, чтобы кто-то нашёл её и узнал эту страшную правду. Засовывая том под толстовку, Дилли почувствовал, как по его руке пробежала судорога. Чёрные полосы пульсировали, будто реагируя на прочитанное. Они знали. Они чувствовали его отчаяние и предвкушали свою победу.       Дилли должен был вернуть книгу на место. И сделать это так, чтобы никто и никогда не заподозрил, что её когда-либо кто-то брал.       Подобравшись к отделу бухгалтерского учёта, Дилли замер в ужасе. Мисс Крякфастер уже восстановила идеальный, математический порядок. Каждая книга стояла на своём месте с точностью. Та самая полка была пуста. На ней не было даже намёка на пыль, лишь идеальная пустота, ожидающая свою единственную, пропавшую часть.       Как теперь подменить книгу, не будучи пойманным? Его план рушился на глазах.       Мисс Крякфастер, закончив своё дело, удалилась вглубь библиотеки, ведя за собой недовольного, бурчащего Скруджа и что-то показывая ему на одной из полок, тыча пером в корешок. Это был шанс. Всего несколько секунд.       Дилли, не дыша, подкрался к полке. Он вытащил книгу и с ужасом понял, что не помнит, где именно она стояла. Каждое расстояние между томами было абсолютно идентичным. Одно неверное движение — и мисс Крякфастер заметит чудовищный диссонанс в своей симфонии порядка.       Руки дрожали. Утёнок действовал почти вслепую, пытаясь на глаз втиснуть книгу в один из немых, одинаковых промежутков. Раздался тихий, но отчётливый, словно щелчок замка, звук. Книга встала на место.       В тот же миг из-за стеллажа появилась мисс Крякфастер. Её взгляд, словно у откалиброванного радара, сразу же скользнул по полке, на которой только что побывал Дилли. Она замерла, и её клюв скривился в лёгкой, едва заметной гримасе глубочайшего недовольства.       — Странно, — прошептала она себе, и шёпот этот прозвучал громче любого крика, — Кажется, нарушена симметрия в секторе 7-Г. На миллиметр. Или… мне мерещится? Надо проверить по плану.       Женщина потянулась к полке, чтобы поправить книгу. Дилли застыл, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Ещё секунда — и она коснётся той самой, ледяной, живой книги. И всё поймёт.       Судьба всего рода МакДак висела на волоске. И на этот раз его спасла не удача, а маниакальная, всепоглощающая педантичность библиотекарши. Женщина не стала вынимать книгу. Она лишь провела пальцем по корешку, почти не касаясь его, оценивая зазор, и удовлетворённо, с едва слышным вздохом кивнула.       — Всё в порядке. Оптическая иллюзия, вызванная недостаточным освещением. Порядок восстановлен. Пункт 7-г соблюдён.       Дилли выдохнул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он сделал это. Он украл, узнал и вернул тайну, которая могла разрушить всё. Но цена этого знания была слишком высока.       Теперь мальчик нёс в себе не просто проклятие. Он нёс правду о единственном, ужасающем выходе.       "Цена спасения семьи — его жизнь".       Эти слова звенели в голове, заглушая всё остальное, пока утёнок шёл за дядей Скруджем из библиотеки, чувствуя на себе холодный, равнодушный, каталогизирующий взгляд мисс Крякфастер, провожавший его до самых дверей.       Скрудж молча, с напряжённым, каменным лицом, крепко, почти до боли, взял ребёнка за запястье. Его пальцы сжались, не оставляя ни малейшего шанса на побег. Дилли попытался было вырваться, испуганный, что селезень заметит, как под тканью толстовки шевелятся и пульсируют чёрные метки, но железная хватка лишь усилилась.       — Никаких больше экскурсий, юноша, — проскрежетал Скрудж, и в его голосе не было ни капли привычной ворчливой снисходительности, лишь сталь, — Прямо домой.       И тут начался настоящий ужас. Не просто тошнота, а живой, бурлящий комок отвращения, подкативший к самому горлу. Во рту вдруг стало сладко-приторно и медяно, словно утёнок лизнул батарейку, а желудок сжался в тугой, болезненный узел. Дилли сглотнул липкую слюну, пытаясь подавить спазм, но следующая волна была сильнее. Мир перед глазами поплыл, задердевел, а в ушах зазвенела тонким колокольчиком нарастающая паника.       — Дядя Скрудж... — голос Дилли сорвался на противный, сиплый шёпот, — Мне... Мне надо в туалет... Прямо сейчас... Прошу...       — Нет уж, юноша, — железной хваткой Скрудж сильнее сжал запястье, и кости болезненно хрустнули, — Ты уже достаточно беспорядка устроил на сегодня. Все домашние нужды — по расписанию и в отведённом месте! Возвращаемся домой! У нас будет серьёзный разговор!       Дилли уже собрался закричать, начать вырываться и молить, но его тело решило всё за него. Горько-кислая влага хлынула в рот, не оставляя выбора. С криком, в котором было больше ужаса, чем осознанного действия, он дёрнулся с такой силой, что вырвал руку из хватки сбитого с толку Скруджа.        Дилли упал на колени, судорожно согнувшись пополам. Его плечи дёргались в немом, мучительном спазме.       —Ну, я предупреждал! Теперь ты у меня...       Гневная тирада застряла в горле Скруджа. Он увидел, как Дилли, согнувшись, бьётся в судорогах. Вся спесь и раздражение мгновенно улетучились, сменившись леденящей душу тревогой.        Слова Скруджа повисли в воздухе, но Дилли их уже не слышал. Весь мир сузился до спазмов в желудке, до горького привкуса во рту и оглушающего гула в ушах. Это была не просто тошнота — его тело пыталось извергнуть наружу тот ледяной ужас, ту ядовитую правду, что заполнила его до краёв в пыльном царстве книг. Каждое мерзкое ощущение выворачивал душу наизнанку.       Когда наконец стало легче, Дилли, весь трясущийся как осиновый лист, с выступившими на глазах слезами стыда и бессилия, поднял голову. Его горло саднило. С клюва стекала струйка чего-то чёрного, маслянистого.       — Д-дядя Скрудж... — голос мальчика был хриплым, сорванным, — Я-я объясню... всё...       Но внимание селезня было приковано не к лицу ребёнка, а ниже, к полу. Глаза Скруджа, обычно столь пронзительные, расширились, и в них вспыхнул не просто испуг, а настоящий ужас. Ничего не понимая, Дилли посмотрел вниз, на свои руки, которыми он упирался в холодный камень пола.       Его собственное сердце замерло. Метки. Они выросли. Теперь это были уже не просто тёмные прожилки, а настоящие чёрные ветви, похожие на трещины, раскалывающие его кожу. Они ползли по его ладоням, извиваясь к запястьям, и налились густым, зловещим глянцем. Они не просто были видны — они болели.       С криком ужаса Дилли вмиг прижал руки к груди, пытаясь спрятать безобразную, живую картину от дяди. Утёнок замер, почти не дыша, чувствуя, как страх, тяжёлый и липкий, заполняет его лёгкие, сковывает тело.       Но было уже поздно. Скрудж, с лицом, побелевшим от некой ярости, смешанной с отвращением, резко схватил племянника за запястье. Его пальцы, холодные и цепкие, как стальные щипцы, сжали руку мальчика. Другим движением селезень оттянул рукав толстовки, обнажая руку до локтя. Из его груди вырвался не вздох, а короткий, сдавленный звук, полный того самого леденящего ужаса, что Дилли видел в его глазах.       Не говоря ни слова, Скрудж, с силой, не допускающей возражений, подхватил дёргающегося в истеричной панике утёнка и почти побежал по коридору, волоча его за собой. Богатей резко распахнул дверь в какую-то старую, заброшенную комнату, будто годами не использовавшуюся. Воздух густо пах пылью, затхлостью и забвением. Через единственное окно, на которое изнутри были грубо приколочены доски, пробивались лишь жалкие лучи света, в которых кружились мириады пылинок.       Богатей усадил ребёнка на старый, скрипучий стул, от которого поднялось облако пыли. Снова, с методичной, пугающей холодностью, он закатал ему оба рукава, крепко взяв за локоть, чтобы осмотреть отметины. Ветви добрались уже до кистей и, как Дилли с ужасом чувствовал, ползли выше по плечам, к шее. Прятать их больше не имело смысла. Утёнок лишь глухо всхлипывал, смотря на дядю расширенными от страха глазами, в которых читалась немая мольба.       — Дилли... — голос Скруджа звучал непривычно тихо, будто его пережали,— Как?.. Что это?       — Я-я не хотел!.. — слова рвались наружу обрывками, перемешанные с рыданиями, — Эти монстры... Они везде... Лилиан... она...       — Так, ладно! Всё! — резко воскликнул селезень, перебивая мальчика. Разобрать смысл в этом потоке отчаяния было невозможно. Его лицо исказила гримаса гнева и... страха перед тем, что он увидел.       Богатей отпустил руки утёнка, и с тяжёлым вздохом отвернулся. Он сделал несколько шагов к двери, его плечи были напряжены.       — Сиди тут. Потерпи немного, — его голос прозвучал глухо, отчуждённо, как из железного ящика.       Не дав утёнку и минуты, чтобы осознать смысл этих слов, Скрудж стремительно вышел и резко захлопнул дверь. Со стороны послышался чёткий, металлический щелчок замка.       Дилли несколько секунд сидел в оцепенении, вслушиваясь в звенящую тишину, нарушаемую лишь его прерывистым дыханием. Потом до него дошло. Он резко вскочил со стула, который с грохотом опрокинулся назад. Ноги, ватные и непослушные, едва держали его. Спотыкаясь о груды хлама и вязнув в коврах пыли, он бросился к двери.       — Дядя Скрудж! — крик, полный настоящего, детского ужаса, оглушительно громко прозвучал в маленькой комнате. Дилли ударил кулаками по массивной деревянной двери, — Нет! Открой! Прошу! Не говори никому! Пожалуйста! Дядя Скрудж!       Утёнок барабанил по дереву, пока костяшки не заныли, и кричал, пока горло не сжалось от боли. Но в ответ была лишь мёртвая, оглушительная тишина по ту сторону двери.       Он вновь был один. Совершенно один в леденящем мраке, наедине со своим страхом, своей болью и чёрными ветвями, которые, казалось, начинали пульсировать в такт его отчаянному сердцебиению.       Тишина. После оглушительного крика и грохота захлопнувшейся двери наступила абсолютная, давящая тишина. Дилли замер, прислушиваясь к собственному бешеному сердцебиению, которое стучало в висках, словно молоток по наковальне. Он ждал шагов за дверью, голоса дяди, хоть какого-то звука, но в ответ была лишь могильная тишина.       Скрудж ушёл. Оставил его здесь. Запер, как опасного зверя.       Стеклянный взгляд утёнка медленно скользнул по комнате, этой камере-пыточной, залитой косыми лучами пыльного света. Он видел груды старого хлама, паутину в углах, доски на окне. И этот взгляд, полный абсолютного отчаяния, сам по себе был криком. Криком, которого никто не услышит. Слёзы бешено скатывались по щекам.       И тогда в этой звенящей тишине родился шёпот. Сначала это был едва различимый шорох на грани слуха, будто кто-то провёл ногтями по камню прямо за спиной утёнка. Дилли вздрогнул и резко обернулся, сердце ёкнуло от дикого страха. Никого. Только пыль, клубящаяся в луче света.       — Он испугался тебя...       Голос. Он прозвучал не снаружи, а прямо в голове. Тихий, сиплый, скрипучий, словно старые ветви трутся друг о друга в мёртвом лесу. В нём не было ни капли тепла, лишь леденящая душу уверенность.       Дилли зажмурился, тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Это просто стресс, паника, голос собственного страха.       — Посмотри на его лицо... — зашипел другой голос, чуть выше, настойчивее, — Он видел отвратительную правду. Правду о тебе. Он боялся не за тебя... а тебя.       — Нет... — выдохнул Дилли, прижимая ладони к ушам, но голоса звучали не снаружи, а изнутри, — Дядя Скрудж... он просто пошёл за помощью... Он...       — Он уже звонит твоей маме, — первый голос вкрадчиво вполз в его сознание, — Он расскажет им всё. О твоём непослушании. О твоём предательстве. О той мерзости, что ты принёс в их дом.       — Перестаньте! — взмолился Дилли, сжимая голову так, что пальцы заболели. Он чувствовал, как по его рукам, под кожей, начинают ползти мурашки. Чёрные полосы отзывались на каждый голос лёгкой, мерзкой пульсацией.       — Они знают, как всё исправить... — прошептал третий голос, сладкий и ядовитый, как испорченный мёд, — Твоя милая семья. Они уже всё придумали. Они соберутся вокруг, будут говорить ласковые слова... а потом отведут тебя в тихую, белую комнату. Положат на холодный стол. Возьмут острые, блестящие инструменты...       Картина, нарисованная голосом, была до жути реальной. Дилли увидел это — испуганные лица матери, дяди Дональда, суровый взгляд Скруджа, а потом белые халаты, холод металла...       — Они помогут мне! Они любят меня! — пытался крикнуть мальчик, но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый шёпот.       — Любят? — сиплый голос язвительно рассмеялся, — Они убьют тебя. Ты стал угрозой для их идеального мирка. Ты — грязь, которую нужно стереть. Ошибка, которую нужно исправить.       Слёзы градом потекли по щекам Дилли. Он бил голову руками, пытаясь заглушить их, вышибить эти голоса из черепа. Но они лишь становились громче, настойчивее, обрастали плотью и деталями.       — Они вонзят нож тебе в сердце... — прошипел кто-то прямо в ухе, и Дилли почувствовал ледяной укол в груди, заставивший его согнуться от мнимой боли, — Они назовут это милосердием. Избавят тебя от страданий. Избавят себя от проблемы. Твоя кровь будет последним, что они от тебя возьмут.       Эти слова стали последней каплей. Дилли рухнул на колени, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Он больше не мог сопротивляться. Голоса заполнили каждую его клеточку, каждую мысль. Они говорили с ним на языке его самых глубоких, самых потаённых страхов — страха быть отвергнутым, страха причинить боль тем, кого любишь, страха быть уничтоженным теми, от кого ждёшь защиты.       Голоса были правы. Дилли видел этот ужас в глазах Скруджа. Не беспокойство, а омерзение и страх. Что помешает семье принять "окончательное решение"? Он стал монстром. А монстров уничтожают. Особенно таких.       Его взгляд, затуманенный слезами, снова упал на заколоченное окно. Доски. Старые, высохшие. Одна из них криво отходила, и в щель проглядывал серый свет. Свобода. Бегство.       — Беги же, ключик... — прошептали все голоса разом, сливаясь в один леденящий душу хор, — Пока не поздно. Пока они не вернулись за тобой. Спасай себя. Спасай их от себя самого.       Дилли медленно поднялся. Слёзы на его щеках начали высыхать. На смену панике и отчаянию пришла странная, почти безэмоциональная решимость. Голоса указали путь. Единственный выход.       Утёнок окинул комнату взглядом, ища инструмент. В углу валялась старая, ржавая железная кочерга, оставшаяся от камина, который давно не топили. Дилли поднял её. Металл был холодным и шершавым.       Подойдя к окну, Дак с силой вставил загнутый конец кочерги в щель между самой отходящей доской и рамой. Дерево прогнулось с противным скрипом. Дилли налёг всем весом, используя кочергу как рычаг. Мускулы на его тонких руках напряглись до предела. Раздался громкий, сухой треск — и первая доска, вырванная из рамы, с грохотом отлетела на пол.       Холодный воздух с улицы ворвался в комнату, пахнущий спасением и свободой. Дилли принялся за следующую доску, работая с лихорадочной, отчаянной скоростью. Скрип рвущихся гвоздей и треск ломающегося дерева заглушал шёпот в его голове, который теперь одобрительно гудел.       Вскоре проём был достаточно велик, чтобы можно было пролезть. Дилли отшвырнул кочергу и, не раздумывая, протиснулся в узкое отверстие. Острая щепка впилась ему в бок, но он почти не почувствовал боли.       Мальчик оказался снаружи, где мог не без труда спуститься по карнизу вниз. Холодный ветер мгновенно обжёг его разгорячённое лицо.        Дилли был в узком, глухом переулке позади денежного хранилища. Никого.       — Беги... — прошептали голоса, и на этот раз в них слышалась почти ласкающая нотка, — Далеко. Где они тебя никогда не найдут.       Дилли бросил последний взгляд на огромное, мрачное здание, на тот самый заколоченный оконный проём на втором этаже, из которого он только что выбрался.        Дом. Семья. Всё, что Дилли любил, остались в особняке. А впереди была лишь пустота, холод и шепчущие в голове тени.       Мальчик развернулся и рванул прочь. Он бежал, не разбирая дороги, просто вперёд, прочь от этого места, от себя прежнего, от ножа, который, как ему казалось, уже был занесён над его спиной любящими руками.       Дилли бежал, и голоса в его голове ликовали. Их ключ был на свободе.