Колыбельная, спетая чужими голосами

      Скрудж мчался по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам хранилища. За ним, едва поспевая, бежали Делла и Дональд, их испуганные вздохи эхом отдавались в звенящей тишине.       — Не может быть! — девушка почти кричала, её голос срывался от удушья и бега, — Ты уверен, что правильно рассмотрел? Может, это просто грязь? Краска от какой-нибудь старой штуковины? Может, он во что-то вляпался в этой чёртовой библиотеке?       — Я не слепой, Делла! — рявкнул Скрудж через плечо, не сбавляя шага. Его лицо было бледным, как бумага, — Это была не грязь! Это было… живое. Я никогда ничего подобного не видел!       — Но что это? — выдохнул Дональд, его выражение лица было красноречивее любых слов — чистая, неподдельная паника, заставлявшая его перья взъерошиваться, — Какая-то болезнь? Аллергия? Может, он чем-то отравился в этих ваших древних архивах?       — Хуже, — Скрудж резко свернул в знакомый только ему узкий, тёмный проход, и холодный воздух ударил им в лица, — Это пахнет магией. Древней, тёмной, липкой. Пахнет железом, пеплом и старыми костями. Как у тех… существ. С Материка Зла.       Название "Материк Зла" повисло в воздухе между утками тяжёлым, ядовитым облаком. Делла замерла на секунду, споткнувшись, и по её лицу пробежала тень старого, не до конца зажившего страха, оставившего шрамы не только на теле, но и на душе.       — Нет… — прошептала девушка, и её голос вдруг стал очень тихим и хрупким, — Только не это... Только не с ним...       — Вот именно потому я и запер его! — Скрудж остановился перед массивной, дубовой дверью с тяжёлым стальным замком. Его рука, чуть дрогнув, потянулась к ключу на связке, — Чтобы он никуда не делся и ни с кем не контактировал, пока мы не поймём, что делать! Чтобы он не напугал остальных детей!       Селезень вставил ключ в замочную скважину, повернул его с громким, утробным щелчком и резко распахнул дверь.       — Дилли, сынок, не бойся, это мы… — начала Делла, заходя первой, с готовой на лице успокаивающей, материнской улыбкой, которую она силой воли натянула на лицо, полное ужаса.       Улыбка замерла и медленно сползла, уступив место полному, абсолютному, ошеломляющему недоумению. Комната была пуста.       Стул лежал опрокинутым набок, как поверженный солдат. В толстом луче света кружились миллионы золотых пылинок, взметнувшиеся в воздух от недавней суеты. И главное — окно. Доски были не просто сняты, они были сорваны, вывернуты наружу с такой силой, что крепкая древесина местами была расщеплена, а ржавые гвозди торчали наружу, будто когти. Через проём в комнату врывался холодный ветер, неся с собой далёкие, чужие звуки города, которые теперь казались зловещим эхом другого мира.       — Нет… — это был уже не шёпот, а хриплый, сорванный, почти безумный крик Деллы. Она метнулась вперёд, заглядывая за груды хлама, как будто надеялась, что утёнок просто притаился в углу, в тени, — Дилли?! Где же ты?! Отзовись!       — Он сбежал? — Дональд ошеломлённо смотрел на окно, его мозг отказывался воспринимать очевидное, невероятное. Селезень подошёл к проёму и выглянул наружу, вцепившись пальцами в раму. Внизу находился узкий, глухой служебный переулок, пустой и мрачный, если не считать пары перевёрнутых мусорных контейнеров. Высота была приличной, — Как?.. Зачем?.. Он же не сумасшедший…       Скрудж не произнёс ни слова. Он стоял как вкопанный посреди комнаты, его взгляд был прикован не к окну, а к ржавой, грязной кочерге, валявшейся на полу рядом с оторванными досками. Лицо богатея стало абсолютно безжизненным, пепельно-серым. Вся его решимость, вся его деловая хватка и железная воля испарились, оставив после себя лишь леденящую пустоту и нарастающую, всепоглощающую волну ужаса и вины. Он сделал это. Он запер его. Он назвал его угрозой, чудовищем, и запер, как зверя в клетке.       — Я испугал его, — голос Скруджа прозвучал глухо, словно доносился из глубин глубокого, ледяного колодца. Старый селезень смотрел на кочергу — орудие побега, — Он увидел в моих глазах мой страх… мой ужас перед ним… и убежал.       Делла медленно обернулась к нему. Сначала в её глазах читалось просто недоумение, потом — медленная, ужасающая догадка, и, наконец, чистая, беспримесная, всесжигающая ярость.       — Ты… — её голос дрожал, но не от слёз, а от сдерживаемой злости, — Ты запер его! — каждое слово девушка выдавливала из себя с невероятным усилием, будто выплёвывала отраву, — Ты посмотрел на своего напуганного, больного племянника, показал ему, что боишься его, как чумы, а потом ЗАПЕР в этой… этой конуре?! Скрудж, что ты, чёрт возьми, наделал?!       — Я думал, что поступаю правильно! — попытался оправдаться шотландец, но его голос дрогнул, выдав всю его неуверенность и страх, — Я должен был обезопасить… Мы не знаем, что это!       — Обезопасить кого? — воскликнула Делла, сжимая кулаки. Слёзы градом катились по её щекам, но она, казалось, не замечала их, — Его? Или себя? Нас? Он мой сын! Дилли там, один, он напуган до смерти, с ним происходит что-то ужасное, а ты… ты вставил этот проклятый ключ и повернул его!       Делла не договорила, просто издала сдавленный, хриплый звук, полный такой невыносимой боли и горького предательства, что Скрудж невольно отступил на шаг, будто от удара. Дональд, побледневший как полотно, оторвался от окна. Его собственные руки тряслись.       — Прекратите! — голос селезня дрожал, но в нём звучала металлическая нота, попытка взять ситуацию под контроль, — Неважно, чья это вина! Важно, что Дилли сейчас один где-то на улице, и с ним происходит что-то ужасное! Мы должны его найти! Прямо сейчас! Бросить всё и найти!       Слова Дональда, резкие и ясные, словно вывели всех из тяжёлого ступора. Делла, глухо всхлипнув, резко кивнула и, не глядя больше на Скруджа, рванула к двери. Богатей, всё ещё под оглушительным грузом вины, механически, почти слепо, потянулся к карману жилета, чтобы достать телефон, мобилизовать всю свою частную службу безопасности, все свои ресурсы, все свои миллионы — лишь бы исправить эту чудовищную ошибку.       Но в голове у каждого, громче любых приказов и планов, стучала одна и та же мысль, перекрывая всё: панику, ярость, отчаяние. "Где ты, Дилли? Что мы наделали?"

***

      Особняк МакДаков, обычно полный жизни и хаоса, замер в неестественном, гнетущем молчании. Воздух был густым от непроизнесённых вопросов и страха.       Утята столпились в гостиной, глядя на взрослых, чьи лица были вытянуты и суровы.       — Он что, потерялся? — тихо спросил Билли, его взгляд метался между матерью и дядями.       — Мы его найдем, — голос Дональда прозвучал неестественно бодро, пытаясь скрыть панику.       — Он, наверное, просто... гуляет.       — С испачканными руками? После того как его стошнило чем-то чёрным? — отрезала Аманда, всегда быстрая на выводы, — С ним что-то не так, да? Что-то случилось в том хранилище?       Делла побледнела и сжала плечо девочки.       — Всё будет хорошо, солнышко. Взрослые всё решат. Вы остаётесь здесь. Никуда не уходите, поняли? Ни шага из дома!       В голосе девушки звучал такой стальной, не допускающий возражений приказ, что утята лишь кивнули.       Начались лихорадочные поиски. Звонки по всем больницам, друзьям, знакомым. Дональд носился по всем местам, где обычно мог гулять Дилли, заглядывая под каждый куст и за каждый угол. Скрудж, используя все свои связи и ресурсы, поднял на ноги частных детективов и службу безопасности своего предприятия. Камеры наружного наблюдения вокруг хранилища показывали лишь пустой переулок в тот промежуток времени — Дилли словно растворился в воздухе.       Прошло несколько мучительных часов. Надежда таяла с каждой минутой. Делла, не в силах сидеть на месте, металась по дому, её руки дрожали.       — Полиция, — наконец выдохнула девушка, остановившись посреди гостиной, — Мы должны заявить в полицию. Официально.       Скрудж, обычно яростно отвергающий любое вмешательство официальных властей в дела семьи, на этот раз лишь молча кивнул, уставившись в пол.

***

      Полицейский участок был ярко освещён и гудел от негромких разговоров и стука клавиатур. Запах старого кофе и пыли витал в воздухе. Дежурная сержант, молодая утка с усталым, но внимательным взглядом и аккуратно убранными в хвост волосами, выслушала скороговорку искателей приключений, полную тревоги и недосказанностей.       — Понятно, — она кивнула, её перья скрипели по формуляру, — Дилфорд Дак. Последний раз видели в районе денежного хранилища Скруджа МакДака... — сержант взглянула на Деллу, — Особые приметы?       Девушка замялась, бросив взгляд на Скруджа и Дональда, которые вполуха слушали её разговор, одновременно разговаривая с другим офицером.        — Н-нет, — соврала Делла, чтобы обезопасить сына из-за его меток, — Никаких. Обычный утёнок.       Сержант что-то записала и подняла глаза.       — Хорошо. Мы внесём его в базу данных как пропавшего. Как только что-то появится, мы вам сообщим.       Утка сделала небольшую паузу, пока Скрудж и Дональд, получив от коллеги стандартную пачку бланков для заполнения, отошли к скамейке у стены, уткнувшись в бумаги.       — Мисс Дак, — тихо, но чётко произнесла сержант, понизив голос так, что его слышала только Делла. Она сделала вид, что проверяет ещё один пункт в документе, — У меня к вам есть один, возможно, не относящийся к делу вопрос. Для полноты картины.        Делла насторожилась, машинально кивнув.        — Ваш сын... Дилфорд. Он не состоял на учёте? Никаких проблем с законом? — сержант смотрела прямо на искательницу приключений, и в её глазах читалось нечто большее, чем просто формальность.       — Что? Нет! Конечно, нет! — Делла была искренне возмущена.       — Понимаю. Просто... — сержант сделала вид, что листает папку с какими-то бумагами, отгораживаясь ими от остальной части помещения. Её голос стал почти шёпотом, — Просто несколько дней назад он приходил в городскую тюрьму. Запрашивал свидание. Его фамилия была в журнале посещений. Я проверяла базы, прежде чем завести дело, и это мне попалось на глаза. Решила уточнить.       Сержант произнесла это нейтрально, как простую констатацию факта, но её взгляд был тяжёлым и многозначительным. Она не стала добавлять ничего больше. Ни с кем встречался мальчик. Ни зачем. Утка просто сообщила факт и внимательно смотрела на реакцию Деллы.       Сердце девушки на мгновение замерло. Тюрьма? Дилли? Мысли помчались вихрем, пытаясь найти хоть какую-то логику. И вдруг... всё встало на свои места с такой ясностью, что у неё перехватило дыхание.       Дерек. Единственный селезень в тюрьме, кого Дилли мог бы захотеть навестить. Но зачем? После всего...       И тут её осенило. Знания. Этот злодей, всегда одержимый мистикой, болтавший о древних артефактах и забытых цивилизациях. Он был словно ходячая энциклопедия всего тёмного и таинственного, что можно было встретить на Материке Зла.       Дилли видел, что с ним происходит нечто необъяснимое, чудовищное. Он был напуган. Он пошёл к селезню, который, как утёнок мог наивно полагать, знал ответы на вопросы о странных метках, о древней магии, о Материке Зла. К тому, кто когда-то был частью этой тёмной игры.       Лицо Деллы стало белым. Весь ужас ситуации предстал перед ней в новом, ещё более страшном свете. Её мальчик не просто сбежал от страха. Он ринулся на поиски ответов к нему, к Дереку.       — Нет... — выдохнула Делла, но это был уже не крик, а леденящий душу шёпот полного понимания, — Нет, он не состоял. Спасибо, сержант. Это... это не имеет значения.       Мать беглеца отвернулась от стойки, её разум лихорадочно работал. Она не могла рассказать об этом Скруджу и Дональду. Не сейчас. Богатей и так уже сломлен виной. А Дональд... Дональд просто взорвался бы от ярости и беспомощности.       Делла должна была действовать одна. Теперь у неё была зацепка. Ужасная, опасная, но зацепка.       — Всё в порядке? — Скрудж подошёл к племяннице, его лицо всё ещё было пепельно-серым, — Они сказали, что отправят патрули.       — Да, всё в порядке, — вновь соврала Делла, почувствовав между ними непреодолимую стену. Её взгляд был твёрдым и отстранённым, — Просто ждать. Будем ждать.       В её глазах, которые Скрудж в своём отчаянии принял за покорность, горел совсем другой огонь — огонь решимости и страшной, одинокой догадки. Делла знала, где теперь надо искать. И это место вселяло в неё леденящий ужас.

***

      Холодный воздух впивался в тело тысячами невидимых игл, пробивая насквозь тонкую толстовку, промораживая до самых костей. Дилли, свернувшись в тугой, жалкий клубочек, сидел, вжимаясь спиной в шершавую кору старого дуба, и тихо, безнадёжно шмыгал. Колючие ветки, словно кривые пальцы, цеплялись за его перья, не давая сделать и шагу, будто пытались удержать его в этом сыром, тёмном капкане. На глазах наворачивались предательские, горячие слёзы, но утёнок тут же яростно вытирал их грязным рукавом, с ненавистью злясь на собственную слабость.       Мальчик сбежал. Сбежал в самый глухой, непролазный лес, какой только смог найти, туда, где его точно не найдут. Непонятные, чужие мысли, чужие голоса в голове прокладывали ему путь, нашёптывая, куда свернуть, где притаиться, ведя ребёнка, как марионетку на невидимых нитях. И теперь он был здесь, совершенно один, в кромешной, давящей тьме, если не считать холодного, мёртвенного света луны, который с трудом пробивался сквозь хмурые, низкие тучи и спутанное сплетение голых ветвей.       — Только посмотрите на это жалкое личико... — вдруг прошипел прямо в его сознании один из голосов, скрипучий и насмешливый, словно скрежет камня по стеклу, — Ты на свободе, ключик. Веселись же! Радуйся! Теперь твоя любящая семейка не прикончит тебя!       — Отстаньте... — тихо, почти беззвучно, простонал Дилли, вжимаясь в дерево так, что кора впивалась в спину.       — Ой, какой неблагодарный! — вступил другой голос, этот был сладким, вкрадчивым и ядовитым, как сироп из прокисших ягод, — А кто тебе помог, а? Кто вывел тебя из той каменной коробки? Кто показал дорогу? Кто помог вырвать эти жалкие доски из рамы? Ты думал, это твои силёнки? Смешной.       Дилли непроизвольно посмотрел на свои руки. Чёрные, маслянистые разводы, казалось, впитали в себя весь окружающий мрак и стали ещё гуще, ещё темнее. Они уже не просто пятнали перья — они приподнялись, стали рельефными, словно причудливые, уродливые наросты или татуировки, выжженные изнутри каленым железом. Метки слабо пульсировали в такт его бешено колотившемуся сердцу, и сквозь оцепенение от холода утёнку чудилось, что они тёплые на ощупь, неестественно, пугающе тёплые.       Чёрные ветви живой паутины уже расползались по шее, подбираясь к линии клюва, нащупывая путь к лицу. Дилли, содрогаясь от омерзения, провёл по ним пальцами — кожа под ними горела. Мальчик тут же дёрнул руку прочь, словно обжёгшись.       — Он видел. Он видел и испугался, — прогремел третий голос, низкий и тяжёлый, как грохот обвала глубоко под землёй. В нём не было насмешки, только холодная, безразличная констатация факта, — Он узнал в тебе чужого. Потому что ты и есть чужой теперь. Ты не принадлежишь им. Ты наш.       — Нет! — крикнул Дилли уже громче, зажимая уши ладонями так, что в висках застучала кровь. Но голоса звучали не снаружи. Они рождались прямо у него в черепе, гулким эхом отражаясь в костях, заполняя всё его существо, — Я не ваш! Я Дилли! Я Дилли Дак!       — Дилли Дак? — сладкий голос ядовито, протяжно рассмеялся, и этот смех резанул по нервам, — А что же сделал этот храбрый Дилли Дак, когда его испугались? Сбежал. Спрятался, как мышонок. Позволил нам вывернуть доски на окне одним лишь намёком, одним лишь шёпотом силы. Дилли Дак слаб. Жалок. А мы... мы сильны. Мы покажем тебе, что такое настоящая сила.       В этот миг на предплечье мальчика одна из самых толстых чёрных меток дёрнулась, как живая, и медленно, неумолимо поползла к ладони, становясь чуть длиннее, чуть толще, чуть более рельефной. Дилли с немым ужасом наблюдал за этим, пытаясь стереть её, словно это была просто полоса засохшей грязи. Но от трения кожа лишь воспалилась и заныла болезненным, раздирающим жжением.       — И чего ты плачешь, глупыш? — вкрадчиво, почти по-матерински продолжил второй голос, — Из-за дядюшки? А чего он? Он же хотел запереть тебя, как диковинную зверюшку. Он тут же побежал бы рассказывать остальным. Они бы тут же решили избавиться от тебя! Разве мы поступили неправильно? Мы спасли тебя. Мы — твои настоящие друзья.       — Он... он не хотел меня запирать... — слабо, уже почти не веря себе, попытался убедить сам себя утёнок, но в памяти, будто выжженное клеймо, стоял взгляд Скруджа, полный чистого, абсолютного, неприкрытого ужаса. Ужаса перед ним. Перед тем, во что мальчик превращался.       — Он видел угрозу. И был прав, — невозмутимо, монотонно бубнил низкий голос, будто зачитывая приговор, — Ты — угроза. Для них. Для их идеального, правильного мирка. Прими это. Смирись.       — Перестаньте! — заскулил Дилли, его собственный голос сорвался в истошную, детскую истерику. Он схватился за голову, сжимая её так сильно, что в висках застучало, а перед глазами поплыли яркие, болезненные звёздочки, — Уйдите! Замолчите! Оставьте меня в покое!       В ответ раздался лишь хор ледяных, бесчувственных, разноголосых смешков. В гнетущей, мёртвой тишине леса этот звук, слышимый лишь ему одному, был оглушительным и сводящим с ума.       — Мы никуда не уйдём, ключик, — проскрипел первый голос, и в его скрежете слышалось злобное удовольствие, — Мы теперь часть тебя. Самая лучшая часть. Смотри.       Взгляд Дилли, почти не владеющий собой, упал на слегка замёрзшую, покрытую ледяной плёнкой лужицу рядом с ним. В мутном, искажённом отражении луны он увидел не только своё заплаканное, испуганное лицо. Там, в тени, ему померещилось что-то ещё — пара узких, светящихся точек, похожих на глаза, и чуть ниже — расплывчатая, искажённая ухмылка. Мальчик с испуганным всхлипом дёрнулся назад, прочь от воды, сердце его бешено заколотилось.       Метки на теле зелёноглазого мгновенно ответили на прилив паники. Они зашевелились, запульсировали быстрее, с лёгким, но отчётливым шипением расползаясь ещё на сантиметр, безжалостно захватывая новую территорию. Они больше не походили на случайные, нелепые узоры. Теперь они складывались в нечто зловещее, цельное и осмысленное, напоминающее паутину трещин на древней, потрескавшейся от времени фреске, изображающей нечто невообразимо чужое и злое.       Дилли судорожно обхватил себя за плечи, пытаясь сдержать пронзительную дрожь. Но это была уже не дрожь от холода. Это была глубокая, внутренняя вибрация, идущая из самых глубин его существа, от той чёрной, живой, дышащей паутины, что опутывала его тело, его кости и его душу.       Утёнок был больше не один. И это осознание было в тысячу раз страшнее самого ужасного одиночества.

***

      Особняк МакДаков погрузился в гнетущую, могильную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов в холле. Каждый их щелчок отзывался в сердце Деллы ледяной иглой. Она стояла у огромного окна в гостиной, невидящим взглядом смотря, как первые тяжёлые капли дождя застучали по стеклу, растягивая свет уличных фонарей в длинные, призрачные, похожие на слёзы полосы. Её собственное отражение казалось ей чужим — осунувшимся, с глазами, в которых плескался не материнский свет, а страх.       После ухода Скруджа — мобилизовать все ресурсы, поднять на ноги частную армию — и Дональда — в ещё один безумный, панический забег по городу — Делла осталась одна. Слова сержанта о тюрьме горели у неё в мозгу раскалённым клеймом. Тюрьма. Её маленький, тихий Дилли ходил в тюрьму.       Девушка не могла больше ждать. Не могла полагаться на сухие протоколы Скруджа или слепые поиски Дональда. У неё была зацепка. Ужасная, отвратительная, режущая душу, но единственная.       Не говоря ни слова детям, которые, притихшие и напуганные, смотрели на неё с верхней площадки лестницы, Делла натянула первое попавшееся пальто и выскользнула из дома. Ветер и дождь сразу же обрушились на неё, хлеща по лицу, но она почти не чувствовала холода. Внутри всё горело адским пламенем тревоги.       Поездка на такси до городской тюрьмы промелькнула как один сплошной, смазанный кошмар. Огни ночного города расплывались в струях дождя на стёклах, превращаясь в длинные, ядовитые, ползучие червяки света. Её пальцы судорожно впивались в ремень сумки.       Само здание тюрьмы возникло перед ней внезапно — серая, бетонная громада, подсвеченная слепящими лучами прожекторов, выжигающими любую тень. Оно дышало ледяным, бездушным воздухом изоляции. Делла, всю жизнь парившая в небесах, почувствовала, как эти давящие стены сжимают её лёгкие.       Оформление пропуска, унизительный проход через металлоискатель, щелчки турникетов, запирающихся за спиной — всё это прошло как в тумане. Девушку провели по длинному, безликому коридору, пропитанному запахом хлорки, затхлости и чужого отчаяния.        И вот Делла сидит в узкой, тесной кабинке, отделённая от другого такого же закутка толстым, непробиваемым стеклом, в котором искажалось её бледное лицо. В ушах стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом вентиляции и бешеным, неровным стуком собственного сердца.       Дверь напротив открылась с громким, металлическим щелчком замка. И в кабинку вошёл он.       Два бывших возлюбленных смотрели друг на друга через бронированное стекло, разделявшее не только их, но и целые вселенные. Делла видела на лице Дерека привычную, защитную маску циничной ухмылки, но читала в его глазах неуверенность и немой вопрос. Он же видел в её взгляде не ненависть — а бездонный, всепоглощающий страх.       — Я знаю, что Дилли приходил к тебе, — голос Деллы прозвучал хрипло, она прочистила горло, — Говори.       — Был такой грех, — нахмурившись, согласился Дерек, его палец нервно провёл по краю столика. Вспомнив испуганное, заплаканное лицо сына, селезень отвёл взгляд, — Он пришёл... с вопросами.       — Какими вопросами? — Делла придвинулась ближе к стеклу, понизив голос до угрожающего шёпота, — Что ты ему наговорил?       — Правду, — просто ответил Дерек, и в его голосе не было ни намёка на издёвку.       — Какую правду? — её голос сорвался на высокой ноте, привлекая внимание охранника. Она сдержалась, чтобы яростно прошептать, — Я знаю твою "правду"! Она вся из отравленных полутонов и манипуляций!       — Так, постой. Тебе я не врал никогда, Делла, — на этот с раз с улыбкой возразил селезень.       — Ах, кончай уже! — фыркнула девушка, но тут же посмотрела на ухмыляющееся лицо селезня, который готов был уже заговорить, — Только попробуй закончить эту шутку, Дерек!       — Хорошо, как скажешь, — усмехнулся злодей.       Искательница приключений хотела крикнуть, швырнуть в его лицо очередное обвинение, но слова застряли в горле. Вместо этого она сглотнула комок горькой обиды и выдохнула, пытаясь взять себя в руки.       — Ладно. Хорошо. Послушай... Как бы мне этого не хотелось... Мне нужна твоя помощь.       — Делла Дак... обращается за помощью ко мне, — Дерек медленно произнёс эти слова, не как насмешку, а как констатацию невероятного факта, — Мир определённо перевернулся с ног на голову.       — Прекрати! — ладони девушки снова сжались в кулаки, — Это не шутки! Это наш сын!       — Властная. Непреклонная. Всегда это в тебе сводило меня с ума, — Дерек улыбнулся, но в этой улыбке было больше горечи, чем радости.       — Сводило с ума? — её голос дрогнул от ярости и боли, — Это вот поэтому я осталась одна, будучи беременной?       — Между прочим, это ты меня бросила, — парировал селезень, но без привычного огня.       — Хочешь, я напомню почему? — прошипела девушка, и её глаза вспыхнули.       Бывшие возлюбленные замолчали, тяжело дыша, смотря друг на друга через стекло — два раненых зверя, связанные общей болью, но разлученные пропастью недоверия и старых ран.       — Ладно, слушай, Делла, — голос Дерека внезапно смягчился, стал заботливым, каким бывал в их редкие тихие моменты, — Вы там... разобрались уже с Дилли? С тем, что с ним?       Вопрос заставил девушку нервничать. Вся её ярость уступила место леденящему страху. Она опустила глаза, сжав одну дрожащую ладонь другой.        — Нет... Я пришла к тебе именно поэтому. Дилли... он сбежал. Мы не знаем, где он. Мы не знаем, что делать.       — Как?! — голос Дерека впервые сорвался, в нём прорвалась неподдельная тревога. Он резко наклонился вперёд, — Как можно было не заметить? Это же не только внутри! Это на его теле, Делла! Это росло, менялось! Неужели никто не видел? Он вёл себя пугливо!       — Мы думали, это из-за стресса! Подростковый период! — отчаяние заставило девушку оправдываться, — Кто мог подумать, что он... что он проберётся на Материк Зла и принесёт оттуда это?! — Делла попыталась успокоиться, — Так что ты ему сказал?       — Что именно я ему сказал? — Дерек откинулся на стул и провёл рукой по лицу, — Он пришёл ко мне с вопросами о монстрах. О Балкомах. Я рассказал ему всё, что знал. Как они появились, чего хотят. А потом... потом он закатал рукав. И показал мне это, — злодей замолчал, и в его глазах читался ужас, — И я... я не знал, что сказать. Я видел только, как он боится. Я видел, что он уже всё понимает.       Делла хотела заговорить, но Дерек продолжил.       — И при этом всём, — его голос приобрёл едкий, язвительный оттенок, — пришёл за помощью малыш ко мне. А вас он как огня боялся.       — Это ничего не значит! — мгновенно возмутилась Делла, её пальцы снова впились в край столика, — Он был напуган, запутан!       — Забавно... — Дерек протянул слово, изучая взволнованное лицо девушки с каким-то горьким любопытством.       — Что именно забавно? — девушка буквально сверлила селезня взглядом, готовая снова взорваться.       — То, как вы постоянно умудряетесь наступать на одни и те же грабли, — Дерек откинулся на спинку стула, и его ухмылка стала безрадостной, почти философской. Он видел смятение в её глазах и продолжил, уже без злорадства, с горечью, — Вы никогда не рассказываете утятам правду. Думаешь, он бы полез в тот замок к монстрам, если бы знал, на что они способны? Думаешь, он бы пошёл со мной на Материк Зла, если бы вы не прятали от него нашу с тобой историю, как позорный секрет? Нет. Но вы всё равно упорно скрываете от детей всё, что кажется вам слишком страшным или неприятным. Как будто они хрустальные. Как будто неведение — это лучшая защита.       Делла замолчала. Она опустила взгляд, будто осознавая сказанное. Вскоре девушка вновь посмотрела на селезня.       — Значит, это не ты надоумил его пойти в тот проклятый замок? — в её голосе всё ещё звучала подозрительность, но уже слабее.       — Что? Нет! — Дерек посмотрел на искательницу приключений с искренним изумлением, — Зачем мне это?       — Просто... — Делла запнулась, снова отвела взгляд, — От тебя всего можно ожидать.       — У меня, по крайней мере, дети не теряются! — вырвалось у злодея с внезапной остротой.       — Ах, только не начинай! — выкрикнула девушка со злости, — Не смей говорить, что я плохая мать! Мне хватает одного "воспитателя".       — Я и не собирался.       — И...       — Это и так понятно.       Делла возмущённо посмотрела на злодея. Но на его лице не было привычной ухмылки. Была лишь усталая строгость.       — О, правда? А кто бы говорил! Ты — эталон отцовства!       — И почему ты решила, что я плохой отец? — в голосе селезня вдруг прозвучала не защита, а боль.       — О, не знаю! — сарказм Деллы стал ядовитым, — Может, потому что ты убил своих детей? Заточил их души? Потом создал огромного монстра из их страданий? Прости, что не разглядела твой родительский дар!       — Я делал это ради них! Ради их же блага! — вскрикнул Дерек, и в его голосе впервые зазвучала хрупкая, отчаянная убеждённость.       — Ты всегда это повторяешь! — голос девушки тоже сорвался, — Но от повторения твои поступки не становятся менее чудовищными!       Дерек откинулся назад, и вдруг вся борьба ушла из него. Он выглядел опустошённым. Селезень смотрел куда-то мимо искательницы приключений, словно видя то самое, испуганное лицо Дилли, — Он рыдал, Делла, — тихо сказал злодей, — Сидел здесь, на этом самом стуле, и трясся от страха. Он боялся самого себя. Он умолял помочь... а я не знал как. Я просто... не знал.       Дерек замолчал, и тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой — наполненной общей, невысказанной болью за их сына.       — Делла, — голос селезеня стал шёпотом, едва слышным через стекло, — Я думал... я искренне думал, что так будет лучше.       — Для кого? — её вопрос прозвучал без прежней злобы, с искренним недоумением, — Для тебя?       — Для них. Для всех, кого называют "злодеями". Ваш мир... он всегда отворачивался от нас. Боялся, презирал. Тех, кого изгнали, давно нет, а вы до сих пор судите по ярлыкам, а не по делам.       Делла смотрела на него, и её гнев таял, уступая место сложному, непонятному чувству. Его яркие глаза горели не знакомым ей ядовитым огнём, а каким-то иным — обожжённым, усталым.       — Я не... я не совсем понимаю, о чём ты.       — Спроси у своего брата, — клюв Дерека тронула горькая усмешка, — Спроси, сколько раз ему приходилось утешать нашего сына потому, что другие дети обзывали его, тыкали в него пальцами и отказывались с ним играть.       — Что? — Делла покачала головой, отказываясь верить, — Но Дилли никогда не говорил... об этом...       — А взрослые? — не отступал Дерек, — Они смотрели на него с подозрением. Отводили в сторону своих детей, стоило ему подойти. Он видел это. Он всё чувствовал. И всё из-за чего? Из-за ярких глаз, которые ему передались! Не из-за поступков, нет! Из-за внешности! Из-за штампа в карточке!       — Откуда... — голос девушки стал тише, — Откуда ты это всё знаешь?       — Он сам мне рассказал, — Дерек усмехнулся, но это была усмешка полная самой горькой горечи, — В то время как к его братьям, унаследовавшим твои глаза, все относились с улыбками и добротой, он получал лишь тычки и косые взгляды. Даже Скрудж смотрел на него с опаской первые полгода!       Делла замерла. Она вспомнила отдельные эпизоды, мелочи, на которые не обращала внимания. Слова Билли о том, что с Дилли никто не хотел дружить. Его необъяснимые грустные настроения. Она думала, это просто стеснительность.       — Я... я не знала, — прошептала Делла, — Он никогда не жаловался...       — А вы никогда не спрашивали по-настоящему, — мягко, но безжалостно заключил Дерек, — И после этого мы, злодеи, не заслужили хоть какой-то справедливости? Хоть какого-то шанса? Я хотел его создать. Такой мир, где наши дети не должны были бы прятаться или оправдываться за то, как они выглядят.       Селезень замолчал, давая ей переварить это. Делла молчала, её взгляд был прикован к его рукам, сжатым на столе.       — Я знаю, что мои методы... были ужасны, — Дерек произнёс это тихо, смотря в сторону, — Теперь я это понимаю. Я видел их страх. Их боль. Но тогда... тогда мне казалось, что цель оправдывает средства. Что они будут счастливы в новом мире, который я построю для них.       — Но разве ты не видел, что они были несчастны тогда? — её вопрос прозвучал не как обвинение, а как мольба понять, — Разве их слёзы ничего для тебя не значили?       — Значили, — Дерек вздохнул, — Но я верил, что это временно. Что это необходимая жертва ради вечного счастья. Успех... он всегда требует жертв. Я думал, они простят меня, когда увидят результат.       И Делла наконец заметила это. Не позёрство, не оправдание. Искреннее, глубочайшее, выворачивающее наизнанку сожаление. В его глазах не было и тени того самодовольного злодея, которым Дерек всегда пытался казаться. Перед ней был сломленный селезень, раздавленный грузом собственных ошибок.       — Я... — девушка начала и запнулась.       — Как Итен и Аманда? — внезапно спросил Дерек, не смотря на неё. Его голос дрогнул на именах детей.       Вопрос был настолько неожиданным и искренним, что на клюве девушки сама появилась мягкая, печальная улыбка.       — С ними всё хорошо. Они... они счастливы в Дакбурге. Очень.       — Я рад, — селезень кивнул, и его плечи немного расслабились. Он наконец посмотрел на Деллу, и во взгляде была незащищённая нежность, — Они всегда были добрыми детьми. Даже когда притворялись злыми всё детство. Я скучаю по ним. И я беспокоюсь за них. И за него. За всех.       Делла молча смотрела на Дерека через грязное стекло, и годы обиды, гнева и непонимания вдруг дали трещину. Она видела не злодея. Она видела того сложного, заблудшего, но по-своему любящего селезня, в которого когда-то влюбилась.       — Ты... сожалеешь обо всём? — вопрос повис в воздухе.       Дерек ненадолго замолчал, его взгляд был обращён внутрь себя, будто он проводил последнюю, самую важную инвентаризацию своей души.       —Да, — злодей выдохнул это слово, и оно прозвучало как самое тяжелое признание в его жизни.       Делла взглянула на него — на селезня, который не смотрел на неё, а уставился на свои руки. Вся её ярость, весь её страх ушли, оставив после себя лишь горькую, щемящую пустоту. Она медленно поднялась со стула.       — Ты мог бы быть таким хорошим отцом, — прошептала Делла, и её голос дрогнул, — Жаль, что твоя жажда справедливости оказалась сильнее любви.       Девушка видела, как селезень вздрогнул от этих слов, словно она ударила его. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было ни злобы, ни ухмылки — только бездонное, всепоглощающее сожаление. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда злодей окликнул её, и в его голосе прозвучала отчаянная, последняя надежда.       — Делла, постой!       Искательница приключений обернулась, и в её глазах читался вопрос. Он жестом пригласил её сесть. Девушка медленно вернулась на место.       — Я... возможно, знаю, где его искать.       — Что? — её сердце ёкнуло, — Правда? Ты... ты знаешь?       — Не точно. Это догадка, — предупредил девушку Дерек, снова став собранным и серьёзным, — Но я знаю кое-что о природе этих тварей. Их всегда магнитом тянуло в одно и то же место. Туда, где всё началось. Где захоронен прах вашего предка из МакДаков, заключившего с ними сделку. Они захотят привести туда свой "ключ". Чтобы разомкнуть круг.       — "Ключ"... это Дилли? — голос Деллы стал беззвучным шёпотом от ужаса.       Дерек кивнул, его лицо было мрачным.       — В самой глухой чаще, на окраине леса, что окружает Дакбург, есть озеро. Его вода... она неестественно, пугающе голубая. Даже в самый пасмурный день она светится изнутри. Там, под тенью огромного, мёртвого дуба, который склонился над водой, как старый страж, и находится та могила. Если я прав, то они будут именно там. И будут делать... то, для чего его выбрали, — селезень сжал кулаки, — Прости, но я правда не знаю, что именно они собираются делать с ним.       Делла слушала, не дыша, впитывая каждое слово. Это была не уверенность, но это была новая нить. Единственная нить в кромешной тьме.       — Спасибо, — выдохнула девушка, и это была не формальность, а искренняя, пусть и горькая, благодарность, — Спасибо, Дерек.       Делла снова встала, на этот раз твёрдо, и повернулась к выходу. Его голос вновь остановил девушку. Он произнёс её имя так тихо, так мягко, как не делал много-много лет.       — Делла, — она обернулась, — Я бы хотел знать, что с малышом всё в порядке, ладно? — в его голосе не было ни требований, ни намёка на былую надменность. Только тихая просьба, — С вами, Даками, по-другому и не бывает. Вы всегда выходите сухими из воды.       Искательница приключений посмотрела на селезня — на его уставшее лицо. На её клюве появилась слабая, печальная улыбка. Она не сказала ничего. Просто медленно кивнула. Это был не договор. Это было обещание.

***

      Холод пронизывал Дилли до самых костей, будто лёд нарастал не снаружи, а изнутри, вытесняя собой всё тепло, всю жизнь. Каждая частичка его тела онемела и стала опасно, неестественно холодной. Голоса в голове не умолкали ни на секунду, их навязчивый, пронзительный шёпот сверлил сознание, действуя на нервы острее любого лезвия. Дилли был готов на всё — даже умереть, — лишь бы никогда больше не слышать эти сладкие, лживые, ядовитые тоны!       — Ключик, ну прекрати так сокрушаться! — ехидный, скрипучий голосок впился в мозг утёнка, словно ржавая игла, — Представь, какие будут их лица, когда они увидят твою истинную силу! Они будут ползать у твоих ног!       Дилли содрогнулся. Эти чужие, враждебные личности жили в нём, их звук резал по живому, заставляя вжиматься в землю от страха. С каждым часом, с каждой минутой чёрные метки расползались по нему всё быстрее, и теперь они могли вырасти на несколько сантиметров за считанные мгновения, пульсируя тёплой, мерзкой жизнью. Лицо, шея, руки — всё было изувечено ужасными, ветвями, от одного вида которых хотелось рыдать.       — Прошу... — собственный голос прозвучал слабым, разбитым шёпотом, — Я просто хочу... чтобы это всё закончилось... Пожалуйста...       — Но, ключик, мы-то здесь как раз для этого! — ядовито, приторно-сладко произнёс самый ненавистный из голосов, тот, что звучал как испорченный мёд, — Как вы считаете, собратья, готов ли наш ключ к финальному акту?       Голос словно переключился с утёнка, обращаясь к кому-то другому, к невидимой аудитории внутри собственного разума Дилли. И этот незримый "хор" ответил одобрительным, жутким гулом, от которого зазвенело в ушах.       — Я думаю, ключик достаточно... созрел, — вступил третий голос, низкий и вибрирующий, как гудение натянутой струны. Он снова обратился к Дилли, и в его тоне была леденящая душу лживая забота, — Твоя семья тебя боится, отвергает, а мы — нет. Мы — твои единственные настоящие друзья. Мы — твои верные соратники. Мы не позволим им найти тебя и причинить тебе боль, ключик...       Дилли слушал их так долго, в такой изоляции и отчаянии, что его сопротивление наконец начало таять. Их слова звучали так убедительно, так сладко и обманчиво-утешительно. Они обещали покой, конец боли, конец страху. И мальчик, измученный до предела, начал им верить. Его воля растворялась в их ядовитом шёпоте.       — Я... я не знаю, что мне делать... — простонал ребёнок, и в его голосе уже не было прежнего страха, лишь покорная, истощённая растерянность.       — Ключик... — прошипел сладкий голос, и в нём зазвучала торжествующая нотка, — Опусти ладони на землю...       На секунду в затуманенном сознании Дилли мелькнул слабый, угасающий вопрос: зачем? Но мальчик был слишком слаб, чтобы сопротивляться. На автомате, почти безвольно, он опустил свои ладони на холодную, влажную землю.       И тут же с рук, с чёрных, блестящих меток, потекла густая, маслянистая тень. Она не была просто жидкостью — она была живой, тягучей субстанцией, которая стекала с пальцев утёнка. Сами метки на его теле побледнели, стали чуть менее рельефными, как будто часть их сущности покинула плоть.       Теневая масса на земле заколебалась, заструилась и начала собираться, уплотняться, принимая форму. Сначала это был просто сгусток тьмы, но через мгновение очертания стали узнаваемы. Перед Дилли, поднимаясь из лужи собственной его тьмы, возник силуэт незнакомого утёнка. Он смотрел на Дилли пустыми, бездонными глазницами, а на его лице застыла неестественно широкая, застывшая улыбка. В его взгляде не было ни жизни, ни эмоций — лишь абсолютная пустота.       — Ключик... мы всегда будем с тобой... — прошептало создание, и его голос был точной копией того сладкого, ядовитого голоса в голове Дилли, — Мы покажем тебе дорогу... Изгоним всю боль... Ты будешь, наконец, счастлив... наш ключик...       Теневой утёнок медленно, почти церемониально, протянул свою руку. Она была липкой, холодной и состояла из той же живой тени.       Дилли больше ничего не чувствовал. Ни страха, ни надежды, ни вопросов. Его разум был чистым, пустым сосудом, готовым к наполнению. Он действовал без мысли, без воли, движимый лишь древним, покорным инстинктом. Его собственная, уже почти остывшая рука медленно поднялась и легла в липкую, густую ладонь тени.       В тот же миг на лице монстра расплылась ещё более широкая, победоносная улыбка. Их ключ был зачарован. Опустошён. Абсолютно готов.       Дилли больше не чувствовал ни холода, ни усталости, ни земли под ногами. Он был пустой оболочкой, марионеткой, чьи нити дёргали чужие, безжалостные руки. Мальчик шёл, механически переставляя ноги, повинуясь невидимому импульсу, что вёл его вперёд. Теневой монстр впереди шептал ему что-то сладкое и обманчивое, но Дилли больше не слышал слов — лишь назойливый, монотонный гул, как от роя пчёл в голове.       Юный Дак был до предела опустошён, выпотрошен изнутри. И всё, что ему оставалось — это безвольно брести в указанном направлении. С каждым шагом его босые лапы отчаянно цеплялись за холодную землю. Метки на теле, будто живые существа, шевелились и пульсировали всё сильнее, с лихорадочной, зловещей радостью. Они знали. Они чувствовали приближение к цели.       Когда монстр и Дилли вышли на берег озера, вода в нём была не просто голубой. Она светилась изнутри неестественным, ядовитым сиянием, отражаясь в стеклянном, пустом взгляде. Теневой утёнок обернулся, и на его размытом лице расплылась широкая, торжествующая ухмылка. Он окинул взглядом шатающегося, потерянного мальчика.       — Ну что, ключик... Готов навсегда избавиться от всей этой боли? — его голос прозвучал как скрежет.       Дилли не ответил. Он просто смотрел сквозь монстра, не видя его. Тень самодовольно хмыкнула и плавно поплыла вперёд, ведя за собой утёнка. Они двинулись под тень огромного, древнего дуба, чьи ветви, перекрывали небо.       — Здесь, ключик, всё началось, — прошептал сладкий, ядовитый голос, — Здесь всё и завершится. Полный круг.       Существо отплыло в сторону, растворившись в тенях, а Дилли остался стоять, его пустой взгляд уткнулся в старый, покрытый мхом и трещинами камень, наполовину вросший в землю. Он напоминал древнюю, забытую могилу. Мальчик не мог оторвать от него глаз, загипнотизированный, пока тень не материализовалась вновь.       — Возьми, ключик... — утёнок-монстр протянул ему заострённый осколок камня, похожий на ритуальный нож, — Если хочешь, чтобы боль ушла навсегда... тебе придётся перетерпеть её всего один последний раз.       — Нам нужна твоя кровь, ключик... — проскрипел другой голос, и в его скрежете слышалась нетерпеливая, жаждущая победа, — Кровь договора. Кровь расплаты. Кровь потомка МакДака и Балкома.       Все три голоса слились в один навязчивый, оглушительный хор, говорящий: "Сделай это!". Тень дотронулась до открытой ладони мальчика, и чёрные метки на теле Дилли вспыхнули ледяным огнём, завихрились в предвкушении "освобождения". И вдруг... знание вспыхнуло в опустошённом разуме. Чёткое и неумолимое.       — Сделать это... сделать это... сделать это... — забормотал мальчик безжизненным, монотонным голосом, его лицо было застывшей маской.       Пальцы сжали острый камень. Движение было резким, точным. Дилли провёл им по ладони. Неприятная, жгучая боль, и тут же из разреза хлынула тёмная, почти чёрная кровь, горячими каплями падая на холодную землю.       — Да! Вот так, ключик! Именно так!— голоса ликовали, заполняя собой всё его существо.       — Сделать это... сделать это... сделать это...       Ноги утёнка сами понесли его по кругу. Он двигался с неестественной, ритуальной точностью, оставляя за собой ровную, непрерывную линию из своей крови. Метки на теле росли и темнели с каждым шагом, питаясь его болью и волей. Дилли повторял свою мантру снова и снова, как заведённый.       Когда круг замкнулся, руки сами начали выводить внутри сложные, древние узоры — символы заточения и освобождения, переплетённые воедино. Его тело было всего лишь инструментом, лишённым души.       — Ты прекрасен, ключик... Твоя кровь откроет врата! И всё благодаря тебе!       Дилли замер в центре готового круга, безмолвный и сотрясаемый мелкой дрожью. Его разум был зациклен на одной команде.       — Продолжай, — прозвучал тихий, властный приказ.       Мальчик рухнул на колени. Он прижал окровавленные ладони к земле в самом центре круга. И в этот миг чёрные метки на его коже ожили. Они, как густая, живая смола, стали стекать с его тела, впитываясь в землю. Они уходили вглубь, сливаясь с ней, запечатывая договор в самой плоти мира.       На теле не осталось ни следа. Оно было чистым, бледным и беззащитным. Дилли сидел на коленях, смотря на тёмного монстра с немым, покорным вопросом раба, ожидающего очередного приказа.       — Ключик, ты превзошёл все наши ожидания! Ты идеален! Выполни последнее наше поручение, дорогой ключик, — голос прозвучал с сладкой, ядовитой усмешкой, полной наслаждения от собственного коварства, — Видишь это озеро? Иди к нему. Иди вперёд, не останавливайся.       — Когда вода сомкнётся над твоей головой, не всплывай, — подхватил третий, вибрирующий голос, — Продолжай идти. Дойди до самого конца. И тогда ты обретёшь настоящую свободу. Боль больше никогда не тронет тебя, ключик...       Дилли медленно поднялся. Его ноги, будто сами по себе, поволокли утёнка к воде. Когда он поравнялся с монстром, тот смотрел на него с такой откровенной, злорадной ухмылкой, что даже в опустошённом состоянии что-то ёкнуло.       — Дойти до конца... дойти до конца... дойти до конца...       Лапы ступили в воду. Ледяной удар, от которого перехватило дух, но Дилли продолжал идти, не сбавляя шаг. Вода поднималась всё выше, обжигая холодом кожу, сковывая движения. Его новые друзья велели идти. Они обещали покой. Долгожданный, вечный покой.       Вода сомкнулась над головой. Мир снаружи исчез, сменившись синеватым, мутным мраком. Монстр на берегу наблюдал за этим, и его ухмылка сияла во тьме, отражаясь в голубой воде.       — Прощай, маленький Балком... наш ключик... — прошептало создание, прежде чем снова распасться на тень и впитаться в землю, завершив свою часть сделки.       Дилли не мог всплыть. Казалось, невидимые каменные глыбы были прикованы к его ногам. Он открыл клюв, чтобы прошептать свою мантру, и ледяная вода хлынула внутрь, обжигая горло и наполняя лёгкие. Ужасная, давящая тяжесть распирала грудь, но утёнок не чувствовал боли. Ровно так, как ему и обещали.       Воздух заканчивался. Сознание уплывало, мир сужался до тёмного, судорожного пятна. В ушах звенело. Дилли остановился, больше не в силах двигаться, парализованный нарастающей агонией.       И в тот самый миг, когда мальчику показалось, что он наконец чувствует тот самый "покой" — ледяной, безвоздушный, вечный — чьи-то руки с яростной, отчаянной силой впились в него, вырвав из объятий воды.       Они вынырнули. Делла, задыхаясь, судорожно глотнула воздух. Дилли в её руках был безжизненной тряпичной куклой, холодным и неподвижным грузом. Его глаза были закрыты, грудь не дышала.       — Нет... нет, нет, НЕТ! — её крик разорвал ночную тишину озера.       Делла, не помня себя, поплыла к берегу, одной рукой гребя, другой прижимая к себе тело сына. Выбравшись на сушу, она рухнула на колени, положив утёнка на землю.       — Давай же, милый, дыши! Пожалуйста, дыши! — её голос срывался на истеричный шёпот, слёзы ручьём текли по лицу и капали на бледные щёки ребёнка. Его маленькое тельце дёргалось в последних, судорожных конвульсиях. Из приоткрытого клюва вытекала вода.       Не зная, что ещё делать, переходя от отчаяния к слепой, материнской любви, Делла с силой, но осторожно, начала давить на грудь утёнка, пытаясь заставить его сердце биться, вытолкнуть воду из лёгких.       — Милый... пожалуйста... — девушка умоляла, молила, требовала, — Вернись ко мне!       Раздался хриплый, булькающий звук. Дилли дёрнулся, и из его клюва хлынула вода. Он сделал короткий, судорожный вздох. Потом ещё один. Слабый, едва уловимый.       Делла, рыдая от облегчения, схватила сына на руки, прижимая к своей мокрой, холодной груди, пытаясь согреть его своим теплом.       — Всё хорошо... я здесь... я с тобой...       Дилли обмяк в её объятиях, его дыхание было поверхностным и прерывистым. Всё его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь — от холода, от шока, от страха и от леденящего душу осознания того, что он сделал. Мальчик рыдал, тихо и безутешно, забившись в объятия матери, боясь её реакции, её гнева, её вопроса "зачем?"       Но Делла не спрашивала. Она лишь крепче прижала сына к себе, осыпая его мокрые волосы поцелуями, шепча обрывки утешений, обещаний, словно заклинание.       — Всё хорошо, милый, всё уже кончилось... Я здесь... Я никуда не отпущу... Всё хорошо...       Утёнок прижался к ней с последними силами, цепляясь за неё, как за единственный якорь в этом кошмаре. Он ждал этого — её объятий, её защиты — всю эту долгую, бесконечную неделю. И теперь, наконец, это случилось.