Я похоронил тебя. Дважды

      Остров встретил утят привычной тишиной. Холодные коридоры, стерильный свет ламп, тяжёлый запах металла. Для троих растрёпанных, уставших наследников, которые только что чудом унесли ноги от своры бродячих псов, эти стены казались родными.       Дилли шёл первым, волоча правую ногу — поскользнулся на мокрой брусчатке, когда утята перепрыгивали через забор. Аманда прижимала к груди левую ладонь, зажатую в кулак, чтобы кровь не капала на пол. Итен замыкал шествие, то и дело оглядываясь через плечо — там, в конце коридора, всё ещё чудился далёкий лай.       — На неделю хватит приключений, — проворчал младший, потирая укушенное плечо.       — А кто предлагал пойти короткой дорогой через пустырь? — фыркнула Аманда, не оборачиваясь.       — Это был самый быстрый путь!       — Зато теперь самый запоминающийся, — тихо вставил Дилли, и в его голосе не было ни капли иронии. Он прекрасно помнил, как из тени подворотни выскочила первая дворняжка, как за ней — вторая, третья.       Утята бежали через заборы, через гаражи, через чьи-то пустые дворы. Собаки не отставали — огромные, лохматые, с острыми клыками.       Дилли замолчал. Ему было не до разговоров. Нога болела так, что каждое движение отдавалось пульсирующей волной в виске. Он мечтал только об одном — добраться до своей комнаты, упасть на кровать и не двигаться хотя бы час.       Наследники свернули в знакомый коридор, и Дилли уже потянулся к двери в общую гостиную, как вдруг замер.       В проходе, прислонившись плечом к стене, стоял Эйден. Он не спал — это было видно по его напряжённой позе, по тому, как его пальцы сжимали край пиджака, как его яркие зелёные глаза следили за каждым движением кузенов.       — Эм... привет, — неуверенно выдавил Итен, чувствуя себя нашкодившим котёнком под этим тяжёлым, изучающим взглядом.       Эйден не ответил, а молча отлепился от стены, подошёл к Дилли и, не говоря ни слова, опустился на корточки, чтобы осмотреть его ногу. Пальцы селезня были осторожными, но уверенными — он аккуратно провёл по лодыжке, нащупал припухлость и тихо выдохнул.       — Не перелом. Хорошо.       Дилли открыл клюв, чтобы сказать что-то — оправдаться, пошутить, отмазаться, — но Эйден уже поднялся и переключил внимание на Аманду.       — Покажи.       Девочка молча протянула зажатую ладонь. Эйден осторожно разжал её пальцы, осмотрел глубокую царапину, пересекающую всю ладонь, и нахмурился. В глазах мелькнуло что-то такое, от чего Аманде стало стыдно.       — Цепь зацепила? — тихо спросил селезень.       — Забор, — ответила девочка, отводя взгляд, — Когда перелезала.       Эйден ничего не сказал. Процедил сквозь зубы короткое "идём" и, не дожидаясь ответа, направился по коридору.       Утята переглянулись. Спрашивать, куда, не имело смысла — они и так знали. В комнату кузена.       Балкомы шли молча. Дилли припадал на правую ногу, и Эйден, заметив это, замедлил шаг, даже не оборачиваясь. Аманда то и дело сжимала и разжимала кулак, проверяя, не открылась ли рана снова. Итен просто смотрел в пол, чувствуя, как на плече наливается синяк, и всё ещё слышал этот проклятый лай где-то в глубине сознания.       Комната Эйдена была такой же, как всегда, — тёплой, живой. Здесь пахло деревом и старыми книгами, на столе горел неяркий светильник, а на диване были разложены мягкие пледы, будто кто-то готовился к их приходу.       — Садитесь, — скомандовал Эйден, кивая на диван.       Утята послушно опустились на мягкие подушки, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Эйден тем временем уже доставал из шкафа аптечку.       Селезень начал с Аманды. Он усадил кузину на самый край дивана, взял её ладонь в свои и принялся обрабатывать рану. Антисептик защипал, девочка тихо вскрикнула, но Эйден даже не поднял глаз — просто чуть ослабил хватку и задышал медленнее, будто пытался передать ей своё спокойствие.       — Рассказывайте, — тихо попросил злодей, накладывая бинт. В его голосе не было упрёка. Только усталая просьба.       — Пошли короткой дорогой, — начал Итен, ёрзая на диване, — На пустырь. А там... ну, свора. Штук семь, наверное.       — Шесть, — поправила Аманда, морщась от боли, — Я считала.       — Тебе бы только считать, — фыркнул Итен, но беззлобно.       — А ты бы предпочёл, чтобы я их по именам запомнила?       — Хватит, — тихо встрял Дилли, потирая ногу, — Неважно, сколько их было. Важно, что мы ушли.       — Ушли? — Эйден закончил с бинтом, перехватил взгляд Дилли и подошёл к нему, — Или убежали?       — Это одно и то же, — пожал плечами Итен.       — Нет, — голос Эйдена стал тише, но твёрже, — Уходят, когда есть куда. А убегают, когда страшно.       Утята замолчали. Спорить было бесполезно.       Эйден опустился на колени перед Дилли и осторожно принялся осматривать ногу. Пальцы селезня были тёплыми, движения — плавными, уверенными. Он работал молча, сосредоточенно, и в этой тишине было что-то успокаивающее.       — Эйден, — тихо позвала Аманда, когда кузен уже затягивал бинт на лодыжке Дилли.       — М?       — Ты злишься?       Эйден замер. Он поднял голову, посмотрел на девочку — на её усталое, перепачканное лицо, на её большие, полные тревоги глаза — и тяжело выдохнул.       — Нет. Не злюсь.       — А чего тогда... — начал Итен.       — Боюсь, — перебил Эйден, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое и честное, — Каждый раз, когда вы попадаете в передряги, я боюсь. Боюсь, что в следующий раз вы вернётесь не просто покусанные и поцарапанные. Боюсь, что однажды я открою дверь, а за ней никого не будет.       Эйден замолчал. Утята тоже затихли.       — Собаки могли вас серьёзно покалечить, — продолжил селезень, и его голос дрогнул, — Вы это понимаете? Они не домашние питомцы. Это бродячие псы, которые выживают, как могут. И для них трое маленьких утят — просто еда.       — Мы не маленькие, — тихо возразил Итен.       — Вы всегда будете для меня маленькими, — Эйден посмотрел на кузена, и в его глазах мелькнула та самая теплота, которую утята так любили, — И это не изменится, как бы вы ни выросли.       Злодей поднялся, убрал аптечку на место и только потом обернулся к детям. Его лицо снова было спокойным, надёжным, родным.       — Вы живы. И это главное.       Эйден подошёл и, не спрашивая разрешения, опустился на диван рядом с утятами. Аманда первой прижалась к нему, уткнувшись лбом в его рукав. Итен, помедлив, положил голову на его плечо. Дилли просто взял его за руку — и Эйден сжал пальцы кузена в ответ.       Балкомы сидели так вчетвером в тихой комнате, под мягким светом лампы, и никто не говорил ни слова. Потому что все важные слова уже были сказаны. А то, что осталось, можно было выразить только так — теплом, молчанием, присутствием.       И Эйден, чувствуя, как постепенно расслабляются напряжённые плечи утят, как их дыхание становится глубже и ровнее, позволил себе наконец выдохнуть. Они были дома. Они были в безопасности. Он уберёг их ещё на одну ночь.       А завтра будет новый день. И новые заботы. Но это — завтра. А сейчас — сейчас можно было просто быть рядом.

***

      Эйден сидел за холодным металлическим столом. Конвоиры привели его сюда, грубо толкнув в спину, и он даже не сопротивлялся, когда его руки затянули железными наручниками — туго, до хруста в запястьях. Он сжал ладони, лежащие на столе, в кулаки.       Селезень знал всё. Знал, зачем его сюда привели. Знал, кто его ждёт. Знал, чем это может закончиться. Его дыхание было тихим, почти незаметным — только грудь медленно поднималась и опускалась. Брови были нахмурены. Мысли — тяжёлыми, давящими на сознание. Эйден сжал кулаки сильнее — так, что стало больно. Но он ничего не чувствовал. Ничего, кроме гнева. Густого, едкого, пульсирующего где-то в груди, как загнанный в клетку зверь.       — Ну как дела, Балком? — вдруг послышался знакомый, но такой чужой голос.       Эйден поднял сердитый взгляд на вошедшего селезня. Глава службы безопасности, как он сейчас себя называл. На его клюве играла победоносная улыбка — широкая, полная превосходства. Глаза были как у хищника, который наконец смог загнать жертву в угол — холодные, цепкие, с едва заметными искрами безумия. Его походка, то, как Покровитель держал осанку — будто всё говорило о том, кто здесь хозяин. Селезень вошёл не просто в комнату — он вступил на сцену, где главную роль играл только он.       Эйден позволил себе ухмылку — горькую, полную злости. Эта ухмылка была его единственным оружием сейчас, последней каплей достоинства в этой бетонной клетке.       — Ну как тебе сказать, — глаза Балкома вспыхнули, в них отразился весь ад, который они оба пережили, — решил сыграть в Бога, Блэйз?       Селезень широко ухмыльнулся и сделал шаг вперёд, приближаясь. Его ноги глухо стучали по бетонному полу — раз, два, три. Звук отдавался эхом в пустой комнате, и казалось, что каждый шаг отсчитывал секунды до чьего-то конца.       — Ох, надо же, вспомнил меня, — ядовито прошипел Блэйз, наклоняясь вперёд. Его клюв оказался в нескольких сантиметрах от лица Эйдена, и Балком почувствовал запах чего-то металлического, — Я уж думал, после того, как вы, злодеи, кидаете старых друзей в обрыв, сразу их забываете. Мило, Пёрышко, я польщён.       — Прекрати этот цирк, Блэйз, — Эйден почти зарычал, глядя на самодовольное лицо бывшего друга. Голос вибрировал от сдерживаемой ярости, — Отпусти их.       Блэйз рассмеялся — звонко, неестественно, с надрывом, — присаживаясь на край стола, но смотря прямо на злодея. Он скрестил руки на груди, всем своим видом показывая расслабленность, но в глазах читалось безумие.       — Даже не спросишь, почему я жив? — глава службы безопасности театрально приложил руку к груди, изображая обиду, — Ладно, могу и сам объяснить, почему все твои старания были напрасны.       — Блэйз...       — Закрой клюв, злодейская тварь, — прошипел селезень сквозь зубы. На это мгновение вся насмешка спала с его лица, обнажив настоящий гнев — глубокий, старый, выжженный. Его глаза сузились. Но тут всё вернулось на место — улыбка, расслабленность, маска, — Итак, после того, как ты предал меня, скинул в тот обрыв в том грёбанном замке, я сломал всё, что мог. Я истекал кровью, я чувствовал агонию во всём теле — каждую сломанную кость, каждую рваную рану. И должен был погибнуть. Но, — Блэйз горько усмехнулся, проведя пальцами по груди, туда, где под формой скрывалось украшение, — Кулон моей матери давал не только маскировку от таких... мерзких созданий, как вы, так и мог даровать жизнь. Его сила питала меня. И я выбрался из того замка. Один, раненый, истекающий кровью, ползущий по камням, — после того, что сделал ты!       — Ты издеваешься?! — голос Эйдена потерял всю свою бархатистость. Он стал злым, рваным, похожим на рык раненого зверя. Эйден подался вперёд, и наручники с лязгом натянулись, впиваясь в запястья. Голос молодого селезня редко становился таким — сорванным, дрожащим от ярости, — Ты собирался убить моих кузенов из-за МОЕЙ ошибки! Из-за того, что я сделал! Они не имели к этому никакого отношения!       — Да! Твоя ошибка! Которая стоила моей матери жизни! — Блэйз вскочил со стола, его лицо исказилось гримасой боли и ненависти. Он замахнулся, но сдержался — только ударил кулаком по стене рядом с головой Эйдена, так, что штукатурка треснула.       Балком тяжело дышал. Его грудь ходила ходуном. Он смотрел на хмурое лицо того, кого когда-то считал почти братом — с кем делил хлеб, с кем смеялся даже на скучных уроках, с кем клялся в верности. Эйден расслабил руки, разжал кулаки, чувствуя, как боль пульсирует в такт сердцу. Его лицо стало спокойнее — искусственно, через силу.       — Послушай, Блэйз. Мне правда очень жаль. Честно, — произнёс селезень, и в голосе его впервые за этот разговор прозвучала не фальшивая нота, а настоящая, живая боль, — Если бы я знал, чем это закончится, я бы никогда в жизни...       — Заткнись! Просто заткнись! — Блэйз ударил кулаком по столу. Железная столешница жалобно звякнула. Он стоял, оперевшись двумя руками, нависая над недругом, как хищник над жертвой. Эйден даже не вздрогнул — только смотрел прямо в эти бешеные глаза, — Если не хочешь сдохнуть раньше, закрой клюв.       — Хорошо, — Балком был внешне спокоен, но внутри всё горело от желания закричать в ответ, разорвать эти оковы, броситься на врага, — Ответь мне на вопрос. Как ты убедил мэрию подписать твой договор?       Блэйз вдруг вновь усмехнулся, расслабляясь — так резко, что это выглядело почти безумным. Он выпрямился, одёрнул мундир, снова надел маску.       — Подсыпал одну микстурку в чай мэра. Помнишь, как мы в детстве поняли, что плоды ледяного шиповника могут загипнотизировать кого захочешь? И заставить делать что захочешь?       — Где нашёл их? — Эйден приподнял бровь, единственное движение, которое он себе позволил.       — О, моя маленькая помощница достала их для меня. Она просто чудо, — Блэйз вернул взгляд к Балкому, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, — Я заставил мэрию подписать документ. Подписать смертную казнь всех злодеев.       — И чем это тебе поможет? — тихо, почти шёпотом спросил Эйден, — Тени разрушат наш мир за несколько суток. Все мы будем мертвы.       Блэйз вновь рассмеялся — громко, раскатисто, запрокинув голову. Его смех звенел в бетонной комнате, отражаясь от стен и возвращаясь искажённым эхом.       — Ох, Пёрышко, ты так и не понял. Тени пришли от вас. От твоего рода. Уничтожим Балкомов — спасём мир.       — Ты знаешь, что это работает не так, — прошипел Эйден, и в его голосе прозвучала угроза. Наручники снова натянулись — он уже не контролировал себя.       — А как? — Блэйз развёл руками, широко, театрально, — Ты знаешь, как спасти мир?       Эйден замолчал. Он отвёл взгляд — вниз, на свои сжатые кулаки, на безвыходное положение.       — Вот тут и оно, — Блэйз почти ласково погладил столешницу, — Ничего не меняется. Предатель.       — Блэйз, выслушай! — Эйден посмотрел прямо в глаза старого друга, отчего тот замер. В этом взгляде было столько боли, столько отчаяния, что Блэйз на секунду потерял дар речи, — Мне очень, слышишь? Очень жаль! Я был маленьким идиотом, который думал, что поступает правильно. Сожги меня, застрели меня, да хоть трахни, если хочешь. Но прошу, я умоляю тебя, — Эйден опустил взгляд вновь, его голос стал тише — сорвался на хрип. Руки расслабились вновь, пальцы безвольно лежали на столе, — Пожалуйста, не трогай утят. Они не виноваты. Они... они просто дети.       Блэйз слушал молча. Его лицо окаменело, в глазах на секунду появилось что-то вроде задумчивости — тень, отблеск того, кем он был когда-то. Но селезень молча достал тот самый документ и протянул Эйдену. Он обогнул стол и положил тяжёлые руки на плечи злодея. Тот бросил взгляд на текст — лицо стало белее.       — Я обещал, Пёрышко, помнишь? — прошептал ядовитым тоном Блэйз, наклонившись к самому уху Эйдена. Его дыхание было горячим, слова — ледяными, — Я обещал избавиться от всей твоей семьи. Не оставить ни одного, кто тебе дорог. Никого.       Взгляд Эйдена был пустым — выжженным, как пустыня. Он держал документ в руках, и бумага чуть заметно дрожала.       — Блэйз...       — Читай, — резко перебил селезень, сжимая плечи сильнее, почти до боли, — Просто читай!       Эйден нехотя выполнил приказ. Руки начали трястись сильнее — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было остановить. Всё было формальным текстом — юридические обороты, ссылки на параграфы, пункты, подпункты. Но начиная с середины договор становился чудовищным.       — Истребить на месте уроженцев Материка Зла, — прочитал Эйден строчку, которую, как он понял, и ждал Блэйз. Его голос сорвался, — Я знаю, как виноват перед тобой, правда. Но повторюсь, они лишь дети! Это не их война. Отпусти утят, прошу.       Блэйз отпустил плечи Эйдена и выпрямился, одёргивая мундир.       — Это так мило, — протянул он, и в голосе зазвучали нотки фальшивой нежности, — Я уже действительно подумал, чтобы отпустить их, только... — селезень хищно усмехнулся, — поздно.       Эйден сглотнул. В горле пересохло, руки задрожали заметнее.       — Что значит "поздно"?       — Ох, надо же, представитель легендарной злодейской семьи, а не знает значение такого простого слова, — селезень покачал головой, прищёлкнув языком.       — Блэйз. Говори.       — Я отдал приказ, — тихо, почти ласково ответил тот, — Их расстреляли. Пять минут назад. Они стали первыми.       Блэйз засмеялся — низко, победоносно, наслаждаясь каждым мгновением.       Эйден замер. Время остановилось. Мир перестал существовать. Все звуки — дыхание Блэйза, гул вентиляции, далёкие шаги в коридоре — растворились в одном, огромном, всепоглощающем НИЧТО.       Глаза Эйдена расширились. Дыхание остановилось — грудь не поднималась, воздух не входил. Руки заледенели.       — Ох, ну что же ты так волнуешься, Пёрышко? — Блэйз наклонился к лицу Балкома, заглядывая в пустые глаза, — Когда ты увидишь смерть всей своей семьи, ты отправишься прямо к ним. Разве ты не рад?       Очередной смех Блэйза оборвался. Эйден резко поднялся. Наручники, прикованные к столу, натянулись до предела — металл заскрипел, затрещал. Рывок. Лязг. Треск. Искры. Оковы разлетелись в стороны.       Эйден даже не посмотрел на свои разодранные запястья. Он видел только Блэйза. Балком бросился вперёд, и в этом движении не было ни грации, ни тактики — только слепая, всепоглощающая ярость.       Блэйз, усмехнувшись, легко ушёл в сторону, скользнув назад, как змея. Кулак Эйдена пролетел в сантиметре от его клюва.       — Стиль боя всё тот же! — зашипел глава безопасности, уходя от второй атаки — короткого удара в корпус, — Предсказуемый!       Но Блэйз просчитался. Эйден не остановился после второго промаха. Он использовал инерцию, чтобы развернуться, и вместо выпада рукой нанёс резкий удар ногой в колено бывшего друга. Тот не ожидал — селезень на мгновение потерял равновесие.       Эйден сделал шаг вперёд и нанёс очередной удар. Блэйз едва успел перехватить руку Балкома, заломив запястье — так, что сустав хрустнул.       Однако Эйден успел ударить свободной рукой. Его сила была такой, что селезня отбросило в сторону. Он врезался спиной в стену, выдохнув от боли. Удар пришёлся в клюв, и по перьям разошлась тёплая, липкая струя.       — Неплохо, — прохрипел Блэйз, стирая с клюва кровь. В его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение, — Зверь проснулся.       Эйден снова бросился вперёд, но Блэйз уже был готов. Он резко ушёл вниз, пропуская летящий кулак над головой, и нанёс встречный удар в корпус.       Из лёгких Балкома вырвался хрип. Воздух покинул его мгновенно, и он рухнул на колени.       — Ты думаешь, я буду драться честно? — Блэйз навис над селезнем, схватив за перья на затылке и резко задирая голову вверх, — Я выжил там, внизу, только потому что перестал быть тем наивным утёнком, которого ты знал!       Удар коленом в лицо. Эйден откинулся назад, чувствуя, как из клюва хлынула тёплая кровь. Боль пронзила череп, но она была ничем по сравнению с той, что жила в груди.       Блэйз занёс ногу для удара, но Эйден вдруг перекатился в сторону — инстинктивно, на одних рефлексах. Он вскочил, пошатываясь, вытирая с клюва кровь тыльной стороной ладони.       — Ты даже не дал им шанса! Они были ДЕТЬМИ!       Теперь удары посыпались градом. Эйден бил не думая — хаотично, зло, отчаянно. Он вкладывал в каждый удар всю свою боль. Балком желал лишь одного — чтобы Блэйз ощутил ту же агонию, что и он. Чтобы его кости хрустели под ударами. Чтобы его крик разнёсся по этому бетонному бункеру.       Блэйз блокировал, уклонялся, отступал. Селезень защищался, и по тому, как напряглись его плечи, было видно — он начинал уставать.       Ещё удар — теперь в корпус. Блэйз согнулся, выдыхая с хрипом. Эйден схватил его за плечи и со всей силы швырнул на бетонный пол. Глухой удар.       Злодей упал на селезня сверху, коленом прижав грудь, и занёс кулак для решающего удара. Но Блэйз, даже сквозь боль, действовал быстро — он резко дёрнулся в сторону, и кулак Балкома врезался в бетон рядом с его головой. Эйден зашипел от острой, режущей боли.       — М-да, — выдохнул Блэйз, пользуясь моментом, чтобы выскользнуть из-под зеленоглазого, — Ты определённо... стал злее. Но знаешь, что забавно? — он поднялся, пошатываясь, опираясь на стол, вытирая с клюва кровь. В голосе зазвучала та же ядовитая усмешка, — Я ведь мог сделать это по-другому. Мог заставить их кричать от боли. Мог растянуть удовольствие. Я их даже не пытал, скажи спасибо. Я был велико...       Эйден не дал договорить Блэйзу. Пальцы вцепились в его затылок, сжались в жёсткий захват. Балком зарычал — глухо, нечеловечески, — и со всей силы вбил голову главы безопасности в край стола.       Лоб Блэйза встретился с металлической столешницей. Звук был мокрым, тошнотворным — глухой удар, смешанный с хрустом. Сталь дрогнула, на поверхности осталась тёмная, расплывающаяся клякса.       Блэйз не успел вдохнуть. Эйден снова дёрнул его за затылок, задирая голову вверх, и снова — с размаху, с хриплым выдохом — об стол.       Кровь брызнула на холодный металл, разлетелась мелкими каплями по бумагам, по рукам Эйдена, по лицу Блэйза. Селезень захрипел — в этот раз не насмешливо, а по-настоящему, с болью, с ужасом, который прорывался сквозь его безумную маску.       Но Эйден не остановился. Третий удар. Металл зазвенел. По столу растеклась струйка крови, тонкая, горячая.       — Что ты сделал с ними?! — закричал Эйден и ударил в четвёртый раз. Столешница покрывалась красным, — Я спросил! ЧТО ты сделал?!       Блэйз не отвечал. Он только хрипел, цепляясь руками за стол, пытаясь оттолкнуться, но Эйден держал мёртво. На пятом ударе что-то хрустнуло. Блэйз дёрнулся всем телом, из его клюва вырвался сдавленный стон.       Эйден занёс голову для шестого удара, но глава безопасности, собрав последние силы, ударил того локтем в бок — резко, со всей злости, на которую был способен. Балком пошатнулся, хватка на мгновение ослабла — и Блэйз вырвался.       Покровитель откатился в сторону, хватая ртом воздух, прижимая ладонь к разбитому лбу. Кровь заливала глаза, текла по клюву, капала на мундир, склеивала перья. Он дышал тяжело, прерывисто, как загнанный зверь. Лицо больше не улыбалось. На нём был только страх. И ненависть.       — Ты... — прохрипел Блэйз, с трудом поднимаясь на ноги. Голос вибрировал от боли, — Какая же ты... тварь...       Эйден уже поднимался следом — обессиленный, с разбитыми руками и клокочущей в груди пустотой. По его перьям текла кровь — чужая, смешанная с его собственной. Но он шёл вперёд. Блэйз попятился — впервые в его глазах мелькнул страх.       Эйден схватил главу безопасности за воротник мундира и с силой приложил спиной к стене. Голова селезня стукнулась о бетон, и из рассечённого затылка потекла кровь.       Балком занёс кулак, но Блэйз вдруг плюнул ему в лицо — кровавым, вязким плевком. Эйден замер на секунду, и этого было достаточно. Покровитель резко ударил его коленом в живот, затем локтем по спине, заставляя согнуться. Эйден рухнул на колени, чувствуя, как мир плывёт.       — Ты слишком эмоционален, Пёрышко, — прохрипел Блэйз. Он стоял, пошатываясь, но всё ещё держался на ногах. В его взгляде больше не было высокомерия, — Этим ты всегда был слаб. Они были такими как ты — мерзкими, подлыми созданиями.       — Заткнись! — Эйден, собрав последние силы, вскочил, сбивая с ног противника.       Блэйз дёрнул корпусом, выворачиваясь, и селезни покатились по полу, сцепившись, как звери — без техники, без стиля, только ярость. Кровь брызгала на серый бетон, растекаясь тёмными пятнами. Эйден оказался наверху, прижал врага к холодному бетону, вдавил его плечи в пол, и пальцы сами нашли горло.       Руки Балкома напряглись — медленно, с усилием. Каждое напряжение мышц передавалось в пальцы, сжимало дыхательные пути. Блэйз захрипел, вцепился в руки Эйдена, хватал ртом воздух, который не проходил.       По щекам злодея текли слёзы — горячие, солёные, ненавистные. Эйден уже и не помнил, когда в последний раз плакал — в детстве? Тогда, когда мысленно хоронил друга? А может, никогда. Но сейчас его грудь тяжело, прерывисто дышала, всхлипы вырывались вместе с дыханием, руки тряслись — от напряжения, от ярости, от горя. Селезень зарычал — низко, утробно, как зверь, которого загнали в угол.       Глава безопасности через боль усмехнулся. Улыбка оставалась на месте — кривая, безумная, победоносная.       — Что они тебе сделали, Блэйз?! ЧТО?! — Эйден кричал, рычал, давил сильнее, чувствуя, как хрящи под пальцами начинают поддаваться, — Я просто убью тебя!       Блэйз посмотрел недругу прямо в глаза. В его взгляде не было страха — только вызов.       — Давай, — прохрипел он, каждое слово давалось ему с трудом, — Стань тем монстром... которым ты... всегда был.       Хватка слегка ослабла. Словно что-то щёлкнуло в голове у Эйдена. Злость, такая полная, такая жгучая, вдруг дала трещину. Сквозь неё пробился холод — чистый, ледяной, отрезвляющий. Что он делал? Он сжимал горло того, кто когда-то был его другом. Он был готов убить. Голыми руками. Как животное.       Эйден замер. Его руки всё ещё лежали на шее Блэйза, но силы в них не было. Только дрожь. Только пустота.       Эйден мог убить Блэйза одним движением. Сжать чуть сильнее — и всё. Но что это даст? Вернёт ли это жизнь дорогим утятам? Дилли? Итену? Аманде? Нет. Он всё равно не защитил их. И больше никогда не услышит их голоса, их смех, их споры из-за ерунды. Не услышит, как они зовут его, когда в нём нуждаются. Не увидит, как они радуются одному лишь его появлению. Не увидит их улыбки. Никогда.       Эйден медленно разжал пальцы, убрал руки и отодвинулся. Блэйз закашлялся — хрипло, надрывно, схватившись за горло обеими руками. Он жадно глотал воздух, как выброшенная на берег рыба.       — Ты прав, — тихо произнёс Эйден. Его голос звучал глухо, будто издалека. Он смотрел на свои руки — разбитые костяшки, стекающая кровь, — Монстр здесь только один. И это ты.       Балком медленно поднялся, не сводя глаз с бывшего друга. Блэйз, всё ещё кашляя, попытался отползти назад, уперевшись спиной в стену.       — Останови отряды, — начал Эйден, и в голосе больше не было угрозы. Только усталость, — Хватит смертей. Остановись. Не трогай злодеев. И мы придумаем, как спасти мир.       Блэйз посмотрел на Эйдена снизу вверх и вдруг засмеялся — сначала тихо, потом громче, затем на грани безумия, запрокинув голову и не в силах остановиться. Смех бился о стены, умножался эхом, становился всё громче и страшнее.       Эйден нахмурился.       — Не смогу! — наконец выкрикнул Блэйз, и в глазах читалось настоящее безумие, — Я всё продумал, идиот! Даже если ты меня убьёшь, ничего не изменится! Генералы продолжат выполнять приказ! Будет война, Эйден! Война, какой вы не видели! И ты ничего уже не исправишь! Вы сгорите в огне! Вас пристрелят как бешеных собак! И мир будет спасён! Спасён, слышишь?!       Эйден слушал. Слушал этот безумный, полный ненависти монолог. И не узнавал в этом обезумевшем селезне того доброго мальчишку, который клялся, что они братья навсегда.       — Как же ты изменился, — тихо произнёс Эйден, делая шаг вперёд, — Ты стал монстром, Блэйз. Хуже любого злодея.       Балком резко наклонился, схватил руку Блэйза за запястье и одним движением, сухим и точным, сломал кости. Хруст был громким в бетонной тишине — мокрым, тошнотворным.       Блэйз не вскрикнул. Только выругался сквозь стиснутые зубы — коротко, зло, по-солдатски. Его лицо побелело, в глазах сверкнули слёзы — не от боли, от бессилия. Он прижал сломанную руку к здоровой, зашипев от нового приступа боли. Но улыбка осталась на его клюве. Безумная, всё ещё победоносная.       — Ты можешь делать, что захочешь, — прохрипел Блэйз, глядя на Эйдена снизу вверх, — Сломать мне вторую руку. Сломать ноги. Убить. Но твоей семьи, как и тебя, не станет уже завтра! Я уничтожу каждого злодея до единого! И мне плевать, на что нужно будет пойти!       Эйден глядел на этого чужого селезня — на его искажённое ненавистью лицо, на его безумные глаза, на его кривую, страшную улыбку — и чувствовал только одно: пустоту. Там, где когда-то была боль, теперь зияла дыра. Там, где когда-то был страх — только пепел.       Эйден провёл рукой по лицу, стирая слёзы — мокрые дорожки на перьях, солёный привкус на клюве. Провёл тыльной стороной ладони — разбитой, окровавленной, — и посмотрел на неё, не видя.       — Ты сам выбрал этот путь. Мне жаль, что я все эти годы винил себя в твоей смерти, — Балком поднял глаза, и в них не было ненависти. Только тоска, — Ты её заслуживаешь. Этой смерти. Не тогда, в обрыве. А сейчас. За то, кем ты стал.       И, развернувшись, Эйден зашагал к выходу — не оглядываясь, не ускоряя шаг. Спина прямая, плечи расправлены, каждый шаг — чеканный, мерный. Единственное, что он унёс с собой из этой комнаты, — пустота.       За спиной селезня Блэйз зарычал — низко, зверино, с нотками отчаяния. Он прижимал к груди сломанную руку, смотрел вслед уходящему врагу и чувствовал, как победа ускользает сквозь пальцы, смешиваясь с болью и бессилием.       Но Эйден уже не слушал. Злодей вышел в коридор — длинный, тускло освещённый, — и направился туда, где должен был быть изначально. Со своими кузенами, со своей семьёй. Но было уже поздно.

***

      Комната для допросов встретила Скруджа холодом и стерильной тишиной. Она была меньше, чем он ожидал, — бетонная коробка с низким потолком, где единственным украшением служили камера наблюдения в углу и тяжелая металлическая дверь. От воздуха пахло дезинфекцией и старой бумагой, которую десятилетиями хранят в сырых подвалах.       Селезня привели сюда и усадили на стул — холодный, жесткий, с подлокотниками, которые делали невозможным расслабиться. Он не сопротивлялся, когда ему застегивали наручники за спиной — только сжал зубы и смотрел прямо перед собой.       Охранники удалились. Дверь за ними закрылась с глухим, окончательным стуком.       — Мистер МакДак — голос был низким, безэмоциональным. Офицер, вошедший в комнату, оказался не в форме — в идеально выглаженном сером костюме, без галстука, с расстегнутым воротом рубашки. На вид — лет пятьдесят, короткая стрижка, седина на висках, — Я коммандер Стоун. Мне поручено провести с вами беседу.       — Беседу, — повторил Скрудж, и в его голосе сквозь усталость проступила привычная ядовитая нотка, — Вы так это называете? Не "выбивание показаний"?       Стоун не улыбнулся. Он сел напротив, положил документ на стол и сложил руки в замок.       — Я не палач, мистер МакДак. Я аналитик. И моя задача — понять, что именно привело к текущей ситуации. Не кто виноват, а что пошло не так.       — Что пошло не так? — Скрудж подался вперёд. Наручники натянулись, но он не обратил внимания. Глаза горели — тем огнём, который много лет назад помог ему построить империю, — Вы убили детей. Расстреляли их, как зверей. И вы спрашиваете, что пошло не так?       Стоун выдержал паузу. Его лицо оставалось бесстрастным.       — Дети были носителями зла. Это доказанный факт. Их устранение — мера, направленная на спасение большинства.       — Спасение большинства, — Скрудж усмехнулся — сухо, горько, — Так вы теперь называете убийство? Красивое слово. Прямо как "окончательное решение". Или "санитарная очистка". Сколько их уже придумали за историю?       Стоун не ответил. Он взял документ, пролистал несколько страниц.       — Подтверждаете ли вы, что ваша племянница, Делла Дак, состояла в близких отношениях с гражданином Материка Зла?       — Подтверждаю.       — Были ли вам известны противоправные действия, совершаемые указанным гражданином?       — Нет.       — Вы знали, что дети вашей племянницы имеют прямую генетическую связь с главой злодейского клана?       Скрудж замер. Слова застряли в горле — не потому, что он не знал ответа. А потому, что не хотел произносить их вслух. Не хотел, чтобы эти бумажки, этот офицер, эта комната имели к ним какое-то отношение.       — Подтверждаете? — переспросил Стоун, поднимая глаза.       — Да, — выдавил Скрудж, и это слово обожгло его, как кислота.       Офицер поставил галочку. Ручка царапнула бумагу — сухо, резко.       — И не сообщили властям?       — Они дети. Мои внучатые племянники. Я не обязан был никому отчитываться в том, кого люблю.       Стоун поднял голову. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление.       — Любовь, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, — Вы действительно думаете, что любовь оправдывает риск? Что она важнее безопасности мира?       — Для меня — да, — твёрдо ответил Скрудж.       Стоун снова уставился в документ. Он просматривал страницы, протоколы, отчёты. Скрудж не видел, что там написано, но чувствовал: каждое слово, каждая цифра — это очередной гвоздь в крышку его гроба.       — Ваша племянница, — продолжил Стоун, — добровольно вступила в отношения с гражданином Материка Зла, зная о его статусе и происхождении. Вы не препятствовали. Не сообщали. Не пытались изолировать.       — Делла взрослая. Она сама принимает решения.       — И это решение привело к появлению на свет троих носителей зла.       — Троих детей, — поправил Скрудж, и в его голосе зазвенела сталь, — У них есть имена. И они были невиновны.       Стоун отложил бумаги. Он сидел, сложив руки на столе, и смотрел на Скруджа спокойно, изучающе, как смотрят на редкий экспонат.       — Вы не боитесь смерти, мистер МакДак, — наконец произнес офицер, — Это я вижу. Но вы боитесь другого. Вы боитесь, что ваша жизнь ничего не значила. Что всё, что вы построили, рухнет вместе с вами.       Скрудж молчал.       — Следующий вопрос, — Стоун перевернул страницу, — Вы когда-либо скрывали от властей информацию о готовящихся преступлениях?       — Я не скрывал.       — Вы когда-либо помогали злодеям избежать наказания?       — Нет.       — Вы когда-либо...       — Хватит, — голос Скруджа сорвался. Не на крик — на хрип, сухой, надорванный, — Вы пытаетесь доказать, что они — чудовища. Что моя семья заслужила... — богатей запнулся, сглотнул ком в горле, — Что дети заслужили быть расстрелянными?       Стоун отложил ручку.       — У меня двое внуков, — в его голосе впервые за весь допрос проскользнуло что-то живое, — Шесть и восемь. Они...       — Они живы, — перебил Скрудж. Офицер замолчал. Он не поднял глаз, — Они живы, — повторил богатей, и в его голосе не было злорадства. Только горечь, — А мои — нет. В чем справедливость, Стоун? Скажите мне. В чем справедливость, когда убивают детей?       Тишина. Такая плотная, что стало слышно, как где-то далеко — за стенами, за бетоном, за всем этим кошмаром — рушится очередное здание.       — Допрос окончен, — произнёс Стоун, не поднимая глаз. Он собрал бумаги — аккуратно, ровно, подровнял края, — Отведите его.       Дверь открылась. Двое солдат в чёрной форме вошли, взяли Скруджа под локти. Он не сопротивлялся. Только спросил, когда его уже выводили:       — Зачем вы это делаете?       Офицер медленно поднялся.       — Я исполняю свою работу, мистер МакДак. И моя работа — сделать так, чтобы герои были в безопасности.       Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

***

      Дональда втолкнули в комнату, и он едва не упал. Солдаты не церемонились — схватили за плечи, швырнули на стул, защёлкнули наручники за спиной. Металл впился в запястья. Из клюва текла кровь. В коридоре он успел пнуть охранника, и ему "сделали замечание".       Дональд не сопротивлялся. Он смотрел прямо перед собой — в пустоту, в стену, в камеру наблюдения в углу. И молчал.       — Мистер Дак, — голос принадлежал мужчине. На вид — лет сорок. В руках — папка с бумагами, — Я Вебстер. Мне поручено провести с вами беседу. Я вынужден задать вам несколько вопросов. Прошу отвечать честно.       Дональд не ответил. Вебстер сел напротив. Он открыл папку, надел очки и начал листать.       — Вы воспитывали троих несовершеннолетних, — Вебстер поднял глаза, — Вы не отец. Почему вы взяли на себя эту ответственность?       Дональд кашлянул — сухо, надрывно — и сплюнул кровь на пол.       — А тебе какое дело?       Вебстер не дрогнул. Он вернулся к бумагам.       — Статистика, — голос офицера был ровным, будничным, как у зачитывающего сводку, — Родители-добровольцы, берущие на воспитание детей с высоким фактором риска, в девяноста процентах случаев демонстрируют патологическую привязанность, снижающую критическое мышление. Вы не смогли оценить угрозу, потому что любили их. Это ваша ошибка.       — Ошибка? — Дональд усмехнулся сквозь разбитый клюв. Кровь выступила снова, — Любить детей — это ошибка?       — В данном случае — да.       Дональд замолчал. Он смотрел на стол. Мысли путались, но одно воспоминание пробивалось сквозь туман.       — Я помню, как впервые взял их на руки, — наконец произнёс он. Голос был тихим, почти беззвучным, — Билли и Вилли. Они были крошечными, постоянно пищали. А Дилли... Он всегда был другим. Он не спал ночами, боялся своих глаз. Однажды Дилли разбил зеркало, потому что не мог смотреть на себя. Потому что другие дети обзывали его, тыкали пальцами, называли злодеем. А он... он просто был ребёнком. Он хотел играть. Хотел дружить. Хотел быть как все.       Вебстер слушал молча, не прерывал.       — Они звали меня дядей, — продолжил Дональд, и в его голосе проступила боль, которую он так долго прятал.       — А двое других? — спросил Вебстер, — Итен и Аманда? Потомки зла.       — Они появились позже. Но они... они стали моей семьёй.       Вебстер перевернул страницу.       — Ваша сестра добровольно вступила в отношения с гражданином Материка Зла. Вы не препятствовали.       — Она сама решала.       — Её решение привело к появлению на свет троих носителей зла.       — Троих детей, — поправил Дональд, и в его голосе зазвучала сталь, — И вы их убили.       Вебстер не ответил.       — Вы знали, что Дерек Балком — глава злодейского клана? — спросил он, не поднимая глаз.       — Знал.       — И не сообщили?       — Для чего? — Дональд усмехнулся — горько, безнадёжно, — Что бы вы сделали?       — Вы не ответили на вопрос, — Вебстер поднял голову, — Почему вы взяли их? У вас не было обязанности.       Дональд долго молчал. В голове проносились обрывки воспоминаний: как он впервые взял Дилли на руки — крошечного, тёплого, с огромными зелёными глазами, которые смотрели на него с таким доверием, что у него перехватило дыхание. Как учил Вилли плавать, и тот брыкался и визжал, но потом всё равно обнимал его мокрыми лапками. Как Билли, серьёзный не по годам, вручил ему самодельную открытку на день рождения — криво нарисованную, с ошибками, но такую родную.       — Они были моими, — наконец произнёс Дональд. Голос сорвался — не от слабости, от ярости, которую он так долго сдерживал, — Понимаешь? Моими. По-настоящему. Я не выбирал их — они выбрали меня. И я обещал их защищать.       Вебстер медленно закрыл папку, снял очки и положил на стол.       — Допрос окончен.       Дверь открылась. Двое солдат вошли, взяли селезня под локти.       — Вы не представляете, — прошипел Дональд, когда его уже выводили, — Вы не представляете, каково это — смотреть, как убивают того, кого ты растил. Кого ты любил. Кого ты обещал защищать.       Вебстер не ответил. Он сидел, глядя на закрытую дверь, и молчал.       — Я никогда не прощу вам этого, — голос Дональда сорвался на крик, уже из коридора, — Никогда!

***

      Комната, куда Деллу втолкнули, отличалась от той бетонной коробки, где оставили детей. Здесь был стол — железный, прикрученный к полу. Два стула по разные стороны — один для допрашиваемого, другой для допрашивающего. В углу — тусклая камера с мигающим красным глазком. И никаких окон. Только стены — серые, холодные, давящие.       Девушку не стали приковывать наручниками к стулу — только указали жестом садиться. Делла села. Оковы всё ещё были на её запястьях — холодные, тяжёлые, оставляющие полосы на теле. Но руки она держала на столе, открыто, не сжимая в кулаки. Не показывая страха. Только внутри всё дрожало.       — Делла Тельма Дак. Тридцать семь лет. Пилот. Герой. Мать троих несовершеннолетних, рождённых от контакта с лицом, классифицированным как "злодей", — офицер перевернул страницу. Его голос был ровным, будто он зачитывал меню в столовой, — Я лейтенант Корн. Мне поручено провести с вами беседу.       Делла молчала и смотрела в стол. На царапины на металле. На своё отражение в полированной поверхности — бледное, испуганное, чужое.       — Вы знаете, зачем вы здесь.       Делла не ответила. Только сжала кулаки. Корн выдержал паузу, затем наклонился вперёд, сложив руки на протоколе.       — Я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Я не палач. Я офицер. Я выполняю приказ, который, как я верю, спасёт тысячи жизней, — Корн на секунду замялся, потом добавил тише, — Но я также отец. У меня двое сыновей. И я хочу услышать от вас — зачем? Зачем вы привели зло в свой дом?       Делла медленно подняла глаза. В них не было слёз — только огонь.       — Пошёл ты, — коротко прошипела девушка.       Офицер даже не вздрогнул. Он равнодушно поставил галочку в графе "не сотрудничает" и перевернул страницу.       Дальше Делла не слушала. Голос Корна стал фоновым шумом — как гул вентиляции, как далёкие шаги в коридоре. Ей задавали вопросы: "Вы подтверждаете?", "Вы знали?", "Вы когда-либо?" Но было ли это теперь важно?       В голове стояли испуганные глаза утят. Их протянутые руки к ней. Их голоса, полные мольбы: "Мама! Помоги нам!". И бессилие. Её проклятое, ненавистное бессилие, когда её оторвали от детей, когда она смотрела, как их уводят, как они кричат, как их клювы затягивают тряпками, а она НИЧЕГО не могла сделать.       — Мисс Дак, вы меня слушаете?       Делла медленно подняла глаза. Взгляд был мутным, несфокусированным.       — Ваше отношение к подозреваемому Эйдену Балкому?       Делла моргнула, пытаясь сфокусироваться. Они говорили об Эйдене? Сейчас? После того, что сделали?       — Он... — девушка запнулась. В горле пересохло, — Эйден — член моей семьи. Он мне как сын.       — То есть вы подтверждаете, что поддерживаете близкие отношения с уроженцем Материка Зла? — офицер даже не поднял глаз. Ручка замерла в ожидании.       — Эйден не "уроженец", — Делла подалась вперёд, наручники звякнули, ударив по столу, — Он мой...       — Достаточно, — перебил Корн, делая пометку в протоколе, — Следующий вопрос. Где вы находились в период с восемнадцати до двадцати двух часов сегодняшнего дня?       Девушка смотрела на офицера. На его безучастное лицо. На его ручку, которая так старательно выводила буквы. На его аккуратно застёгнутый мундир — ни пылинки, ни складки, будто вокруг не было апокалипсиса.       — Дома, — наконец ответила Делла. Голос был глухим, безжизненным, — В особняке МакДаков. С семьёй.       — С семьёй, — повторил Корн, и в его тоне на секунду промелькнуло что-то, похожее на иронию, — Включая несовершеннолетних носителей зла?       — Моих детей, — поправила Делла сквозь зубы и сжала кулаки. Наручники больно впились в запястья, но она не ослабила хватки. Боль была единственным, что напоминало — она всё ещё жива, — У них есть имена. Дилли...       — Не нужно имён, — перебил офицер, — Достаточно факта.       Корн снова что-то записал. Строчка — готова. Другая — готова. Протокол заполнялся, как по трафарету — холодно, бездушно, машинально.       — Мисс Дак, вы когда-либо посещали Материк Зла?       Делла замерла. Она молча смотрела на офицера.       — Да, — наконец бросила девушка, и голос дрогнул.       — С какой целью?       — Личные.       — Вы встречались с Дереком Балкомом? — офицер поднял голову. В его взгляде не было вопроса — только подтверждение уже известного факта. У Деллы на секунду возник вопрос: "откуда?", но она быстро отбросила мысли. Какая разница? Они всё равно уже всё решили.       — Да.       — Вы знали, что он — один из лидеров злодейского клана?       Комок в горле мешал дышать. Делла нахмурилась и вновь стиснула зубы.       — Знала.       — И продолжали отношения?       — Да.       Офицер поставил галочку.       — Вы когда-либо участвовали в противоправных действиях на территории Материка Зла? Были свидетелем преступлений?       — Нет. Я просто...       — Мисс Дак, — перебил офицер, и его тон стал жёстче. Он отложил ручку и посмотрел прямо на неё — впервые за весь допрос, — На кону безопасность всего нашего мира. Мне нужны факты, а не оправдания.       Корн выдержал паузу. Делла молчала. Она смотрела на свои руки в наручниках, на дрожащие пальцы.       — Хорошо, — офицер снова взял ручку, — Следующий вопрос. Подтверждаете ли вы, что ваши несовершеннолетние дети находятся в родстве с Дереком Балкомом, главой злодейского клана...       — Они дети, — голос Деллы сорвался. Сначала тихо — как трещина на льду, — Они просто дети.       Корн не поднял глаз.       — Вы слышите меня? — Делла подалась вперёд, её голос набирал силу, ломался, превращался в крик, — Им не было дела до вашей войны! Они играли! Спорили! Смеялись! Они... они...       Вся собранность, вся выдержка, которые девушка пыталась сохранить, рухнули в одно мгновение. Слёзы хлынули из глаз — громко, взахлёб. Она не могла их остановить. Не хотела останавливать.       — Они были детьми! — закричала Делла, и этот крик разнёсся по комнате, — ДЕТЬМИ! Они не знали, что это за тени! Они знали, что есть семья, есть жизнь. И они... они любили... они просто любили...       Слова кончились. Остались только слёзы.       — Мисс Дак, пожалуйста, сохраняйте спокойствие, — офицер не поднял глаз. Он смотрел в протокол, но не видел ни строчки. Его ручка замерла, — Это стандартная процедура.       — Стандартная процедура, — тихо повторила Делла, и в её шёпоте было столько горечи, сколько не вместил бы ни один протокол, — Вы УБИЛИ их. По стандартной процедуре. Тех, кто жизни ещё не видел!       Офицер молчал. Его лицо было пустым, но он не сказал ни слова.       — Кто отдал приказ?! — Делла подалась вперёд, наручники снова звякнули, ударив по столу с такой силой, что подпрыгнули бумаги, — Кто?! Назовите имя!       — Мисс Дак, я не уполномочен…       — ИМЯ! — закричала девушка. Крик вырвался из груди — рваный, дикий, почти нечеловеческий, — Имя того, кто подписал им смертный приговор! Я хочу знать! Я имею право знать! Я уничтожу каждого! КАЖДОГО!       Тишина. Офицер медленно поднял голову. В его глазах не было жестокости — только усталость. И, возможно, тень того, что в другом мире назвали бы сочувствием. Но он не сказал ни слова. Корн просто смотрел на неё — на эту разбитую женщину в наручниках, у которой только что отняли всё, — и молчал.       — Представь, — заговорила снова Делла, и её голос стал тихим — почти ласковым, — Представь, что завтра кто-то придёт и расстреляет твоих детей. За то, кем они родились. За то, что кому-то их глаза показались "неправильными". А ты ничего не можешь сделать. Только смотреть. И подписывать бумажки, — Дак наклонилась ещё ближе, — Представил?       Корн не ответил. Его лицо стало чуть более хмурым. Он отодвинулся — едва заметно, но Делла заметила.       — Допрос окончен, — наконец произнёс офицер. Голос был ровным, но в нём проскользнула дрожь, — Отведите её обратно.       Дверь открылась. Двое солдат вошли, взяли Деллу под локти — грубо, небрежно. Она не сопротивлялась. Девушка шла, опустив голову, и смотрела на свои руки в наручниках.       Длинный коридор. Металлические двери. Тусклый свет ламп дневного свечения. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Раз-два-три. Раз-два-три. Как метроном, отсчитывающий секунды до конца.       И вдруг мысль — острая, как лезвие, — пронзила сознание. Билли и Вилли. Одни. Без неё. Без взрослых. В городе, который горел, рушился, умирал. Делла не могла потерять и их.       Девушка остановилась — так резко, что солдат слева дёрнулся и чуть не упал.       — В чём дело? — рявкнул он и рванул искательницу приключений за локоть, пытаясь сдвинуть с места.       Делла не ответила. Не потому, что не хотела — просто слова застряли в горле. В голове был только один образ: Билли и Вилли, маленькие, испуганные, сжимающие друг друга в пустом особняке, пока тени подбираются всё ближе.       "Я не успею. Я не успею. Я НЕ УСПЕЮ"       Резко, не раздумывая, девушка дёрнулась вперёд, вырывая руку из хватки солдата. Движение было быстрым, отточенным — годы приключений не прошли даром. Охранник слева не успел среагировать. Локоть Деллы врезался ему в кадык — точно, сильно, с хрустом. Солдат захрипел, схватился за горло, рухнул на колени, а потом и на пол.       Второй охранник бросился к девушке, выхватывая из-за пояса электрошокер. Делла не ждала. Она успела ударить его коленом.       Из комнаты допроса выскочил Корн. Он увидел двух своих солдат на полу и потянулся к рации на поясе.       Делла влетела в ближайшую дверь с табличкой "только для персонала", захлопнула её за собой и, не глядя, задвинула хлипкую щеколду. Металлическая пластина встала на место с глухим лязгом. Снаружи закричали. Кто-то забарабанил в дверь кулаками.       — Откройте! Немедленно откройте!       Делла не слушала. Она уже оценивала комнату — маленькое подсобное помещение, стеллажи с униформой, вешалки, ящики. Ещё одна дверь, напротив, вела куда-то вглубь.       Девушка побежала туда, но на полпути остановилась. Наручники всё ещё были на ней — тяжёлые, мешающие. Делла оглянулась, заметила на стеллаже канистру с машинным маслом. Не раздумывая, она подскочила, упала на корточки и сунула руки в масло — вязкое, тёмное, пахнущее смазкой — потом рывком выдернула. Металл скользнул по перьям — и одна рука освободилась. Потом вторая.       Делла швырнула наручники на пол. Они глухо звякнули, покатившись по бетону, и остановились у стены.       Снаружи дверь содрогнулась от удара — более сильного. Щеколда жалобно скрипнула, но выдержала.       Делла бросилась к двери напротив, с разбегу ударила плечом — и та поддалась. Девушка вылетела в служебный коридор, повернула налево, потом направо, не разбирая дороги. Металлические ступеньки гулко отзывались на каждый шаг. Дак перепрыгивала через три, через четыре, рискуя сорваться и сломать шею, но не сбавляя скорости.       Где-то сзади завыли сирены. Кто-то кричал в рацию, перекрывая вой сирены:       — Беглец в секторе С! Направляется к аварийному выходу! Перекрыть все выходы!       Делла их не слушала. Она слышала только одно: сердцебиение. Своё и, кажется, чьё-то ещё — детей. Которые ждали её там, наверху, где-то в городе.       Лестница кончилась. Тупик. Девушка заметалась, заметила красную табличку "аварийный выход" — и с разбегу выбила дверь плечом. Хлипкая металлическая створка распахнулась, ударившись о стену, и Делла выбежала на улицу.       Ночной воздух ударил в лицо — смешанный с дымом, гарью, запахом горелого дерева и озона. Делла вдохнула его полной грудью, как утопающий — воздух. Свобода. Ещё не спасение, но хотя бы не бетонная клетка.       Девушка бежала, не чувствуя ног. Лапы хлюпали по чему-то мокрому — то ли лужи, то ли пепел, смешанный с кровью. Делла не смотрела вниз.       Бок кололо так, что хотелось остановиться и согнуться пополам. В горле саднило от копоти и гари, каждый вздох был как глоток наждака. Но Дак даже не замечала боли — она стала её двигателем. Каждый шаг — "ещё немного", каждый удар сердца — "я успею".       Девушка свернула в узкий переулок. Здесь было темнее — высокие стены почти не пропускали багровый свет. Тише — только звук её собственного дыхания и шарканье лап. И здесь почти не горело, только вдалеке, в конце переулка, плясали оранжевые отсветы.       Дома по бокам казались сплошной чёрной стеной. И тут Делла увидела их. Сначала — краем глаза. Что-то шевельнулось на стене справа — быстро, скользяще, как рыба в мутной воде. Она резко обернулась. Никого. Просто стена.       Затем слева — снова движение. Тень пробежала по кирпичной кладке — от карниза к земле, от земли к водосточной трубе. Быстрое, бесшумное, неестественное.       Тени ещё не заметили девушку. Пока нет. Они плыли где-то впереди, обвивая фонарные столбы, заползая на крыши, перетекая через дорогу — но не здесь. В этом переулке было пусто. Тишина, только где-то далеко — гул пожаров и вой сирен.       Делла прижалась к стене, стараясь дышать тише. Спиной она чувствовала холодный кирпич даже через куртку. Сердце колотилось так громко, что казалось — его стук разбудит весь этот мёртвый город. Девушка зажала клюв ладонью, пытаясь унять дыхание.       "Только бы не заметили, только бы не заметили…"       Делла сделала шаг. Потом другой. Тени не реагировали. Ещё шаг. И ещё. Она старалась ступать бесшумно — на носки, как в детстве, когда кралась на кухню за печеньем. Только сейчас на кону была жизнь.       До конца переулка оставалось метров десять. Там — маленькая площадь, а за ней — улица, ведущая на холм. Ещё немного, ещё чуть-чуть, ещё двадцать шагов, десять, пять...       Делла почти выбежала из переулка, когда почувствовала чужой взгляд — тяжёлый, липкий, нечеловеческий. Она замерла, не дыша. Медленно, стараясь не делать резких движений — хищники реагируют на резкость, — девушка повернула голову.       На противоположной стене висела тень. Она перетекала с кирпича на кирпич, меняя форму — то вытягивалась, то сжималась в плотный комок. Тень была слишком близко и, казалось, уже заметила искательницу приключений.       Делла вскрикнула. Тихо, сорванно, почти беззвучно. Сердце колотилось.       Чьи-то сильные руки схватили девушку за плечи сзади, рванули назад, в темноту переулка. Она хотела закричать, вырваться — инстинкты вскипели, руки сами потянулись, чтобы ударить врага, но ей зажали клюв ладонью — жёстко, но не больно.       — Молчи, — голос был низким, напряжённым, до боли знакомым. Дерек.       Селезень отпустил клюв Деллы и втолкнул её в темноту — туда, где стены смыкались, образуя узкий, незаметный с улицы проход.       — Ты...       — Потом, — перебил злодей. Его голос был резким, но не грубым.       Дерек двигался быстро, почти бесшумно, но Делла слышала, как тяжело он дышит. Он кивнул в коридор, подсказывая идти.       Девушка не сопротивлялась — ноги сами несли её следом. Спасательный инстинкт оказался сильнее разума, сильнее обиды, сильнее ненависти, которая копилась годами.       Темнота. Запах сырости и плесени. Утки побежали по лестнице вниз, затем по длинному коридору, потом снова вверх, на свет. Наконец они вышли на другой улице — далеко от того места, от здания "Гломгольд Индастриз". Здесь тоже горело — огонь полыхал в трёх кварталах от них, столбы дыма поднимались к небу, смешиваясь с тучами, — но не так сильно. Теней не было. Пока не было.       Дерек прислонился к стене, закрыл глаза на секунду и перевёл дыхание.       — Теперь-то я могу задать вопрос? — Делла повернулась к злодею, нахмурившись. Между ними было достаточно большое расстояние — она не собиралась подходить к нему слишком близко. Руки сжались в кулаки — по привычке, на всякий случай.       — Теперь — можешь, — усмехнулся селезень. Улыбка была усталой — не такой, как раньше, в их прошлой жизни.       — Что ты тут делаешь? — прошипела Делла, и в её голосе смешались ярость, страх и что-то ещё, чему она не хотела давать имя, — Просто... как?       — Не переоценивай работу героев, — Дерек пожал плечами, — Ваша тюрьма и так была не особо защищённой, а сейчас, во время нашествия теней, вовсе разрушена. Сбежал не только я.       Селезень говорил это с лёгкой усмешкой, будто речь шла о побеге из закрытого пансиона, а не из тюрьмы строгого режима. Но в его глазах не было веселья. Только усталость.       Делла хмыкнула — коротко, безрадостно, больше выдох, чем звук. Она не знала, хочет ли ударить злодея или поблагодарить за спасение. Кулаки сжимались и разжимались сами собой — нервный рефлекс, от которого невозможно избавиться. Руки дрожали — от гнева, от бессилия, от того, что единственный, кто сейчас был рядом, — тот, кого она поклялась ненавидеть.       — А... — Делла указала на пиджак селезня, — Давно в тюрьме выдают дорогие костюмы?       Дерек посмотрел на себя, затем на девушку. На клюве появилась хитрая улыбка.       — Милая, что за глупые вопросы? — селезень развёл руками, широко, театрально, — Сейчас апокалипсис. Просто войди в любой целый магазин — и можешь брать всё бесплатно. Социальная справедливость, знаешь ли.       Дерек произнёс это с таким видом, будто объяснял прописные истины ребёнку. Но Делла видела — он нервничал. Она строго посмотрела на селезня       — Что? — Дерек притворно обиделся, прижав ладонь к груди, — Между прочим, это я из-за вас остался без денег, — злодей щёлкнул пальцами, — Только ради тебя: спасём мир — и я сразу вернусь туда и заплачу.       Дерек рассмеялся — легко, почти беззаботно, как в старые времена. Но смех быстро сошёл на нет. Слишком тяжело было притворяться. Слишком много боли прошло между ними.       Делла не стала менее хмурой. Она смотрела на злодея и видела не чужого — своего, но такого далёкого, будто между ними пролегли не просто годы, а целая пропасть.       — Ладно, — Дерек легко закатил глаза, понимая, что девушку не развеселить. Он отошёл от стены и шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними.       Селезень встал напротив — достаточно близко, чтобы Делла видела его, но достаточно далеко, чтобы она не могла ударить с размаху       — Скажи мне, где утята? — спросил Дерек, и его голос стал серьёзным, напряжённым, — Нужно их увести отсюда, пока тени нас не опередили.       Вопрос заставил Деллу содрогнуться, словно кто-то вылил на неё ведро ледяной воды — неожиданно, резко, до костей.       С лица спал весь гнев — мгновенно, как маска, сорванная ветром. Глаза, ещё секунду назад полные огня, наполнились слезами — сразу, без предупреждения, без возможности остановиться. Такой резкой перемены в той, кто всегда была смелой искательницей приключений, кто не боялась ни штормов, ни высоты, ни опасностей, — Дерек не ожидал. Он замер.       — Делла? — тон селезня стал мягче. Злодей сделал шаг вперёд, другой. Неуверенно, будто шёл по тонкому льду над рекой. Рука сама собой потянулась к девушке, но Дерек так и решился коснуться, — Что случилось?       Делла упала на колени. Прямо на грязный, залитый чем-то мокрым асфальт. Колени ударились о камень, но она даже не поморщилась. Физическая боль сейчас ничего не значила. Она закрыла лицо руками и начала рыдать. Не тихо, как раньше, не сдерживаясь — громко, надрывно, взахлёб. Из груди вырывались звуки, похожие на звериный вой — низкие, рваные, полные такой агонии, что Дерек снова замер. Её тело сотрясала крупная дрожь, плечи ходили ходуном, спина сгибалась и разгибалась в такт рыданиям.       Селезень смотрел на эту истерику и не мог понять, что ему предпринять. Он точно не ожидал слёз. Делла редко показывала слабость. А сейчас она рыдала так, как рыдают дети, у которых отняли самое дорогое.       Дерек медленно опустился на колени рядом с Деллой. Дорогая ткань пиджака намокла от грязной воды, но он не обратил внимания. Его руки, такие неуверенные секунду назад, теперь лежали на её плечах — крепко, твёрдо.       — Делла, — позвал селезень снова, и в голосе зазвучала мольба, — Ты меня слышишь? Что случилось? Где дети? Скажи мне.       — Они... — Делла попыталась заговорить, но слова тонули в рыданиях, разбивались о комок в горле, выходили хрипами и всхлипами. Она сжала запястья злодея — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, — Они убили их!       Крик вырвался из груди — такой громкий, что, казалось, стёкла в ближайших домах должны были задрожать. Дерек вздрогнул. Его пальцы впились в плечи Деллы сильнее, до боли, но она ничего не сказала.       — Кто? — тихо спросил селезень. Его голос был пустым. Таким, каким говорят перед тем, как убить.       — Солдаты... — выдохнула Делла, — Гломгольда... Они... они увели нас... на допрос, а Дилли... двойняшки... — девушка задохнулась от нового приступа, согнулась пополам, лбом уткнувшись в плечо злодея.       Дерек смотрел на Деллу и не дышал. В его глазах читалась лишь одна надежда — "пожалуйста, пусть она шутит, пусть я ослышался, пусть это не правда..."       Но это не было похоже на шутку. Тело Деллы сотрясала такая дрожь, будто её бил озноб в лихорадке — крупная, неконтролируемая. Она вцепилась в пиджак Балкома, комкая дорогую ткань, и прижималась к нему, как к последнему спасательному кругу.       — Они ничего не сделали! — продолжила Делла, и её крик был обращён уже не к Дереку — к тем, кто отдал приказ, к тем, кто подписал бумаги, к тем, кто стоял с оружием в той комнате. Она кричала в пустоту, в багровое небо, в грохот пожаров, — Они просто ДЕТИ!       Голос сорвался на хрип. Делла замолчала на секунду — перевести дыхание. Всхлипы разрывали грудь, мешали говорить, мешали думать, мешали жить.       — Они... умоляли меня... помочь им... — теперь голос был едва слышен, — А я... я ничего не могла сделать... Я смотрела, как их уводят... как они кричат... — девушка запнулась, сглотнула солёные слёзы, — Они испугались их "зла"... Испугались детей... Маленьких детей!       Последние слова Делла выплюнула с такой ненавистью, что Дерек невольно отшатнулся, но руки остались на её плечах.       Селезень молчал. Затем он медленно поднялся и отпустил Деллу. Она почувствовала, как холодный ночной воздух ударил туда, где только что было тепло его рук.       Дерек сделал несколько шагов вперёд, к темноте переулка, к багровому зареву пожара. Его плечи были напряжёнными. Кулаки — сжатыми.       — Куда ты? — голос Деллы был сорванным, чужим. Она с трудом поднялась на ноги, опираясь о стену — ноги не слушались, колени дрожали.       Дерек обернулся. В его глазах не было привычной мягкости. Не было той лёгкой усмешки, которая всегда играла на его клюве. Не было даже боли — той, которую Делла ожидала увидеть. Там была только холодная пустота.       — Ты хочешь это оставить просто... как факт? — спросил Дерек. Его голос был ровным. Это спокойствие было страшнее любых криков, — Они должны заплатить. За всё.       Селезень сделал шаг.       — Дерек, стой! — Делла бросилась к нему, чуть не упала — нога подвернулась на мокром асфальте, но она удержала равновесие, вцепившись в выступ стены, — Ты что, с ума сошёл? Ты один пойдёшь против армии? Они убьют тебя! Даже не задумаются!       — А ты думаешь, меня это остановит? — злодей усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли былого веселья.       Делла подбежала к Балкому, схватила за рукав, развернула к себе. Девушка тяжело дышала — не от бега, от паники. От страха потерять ещё кого-то. Пусть этим "кто-то" и был тот, кого она привыкла ненавидеть.       — Они убивают всех злодеев! Ты слышишь? Всех! Они думают, что в этом спасение! — голос девушки сорвался на крик, — Тебя убьют быстрее, чем ты сделаешь хоть что-то!       — И что ты предлагаешь? — Дерек вырвал рукав из хватки Деллы — не грубо, но твёрдо, и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было вызова. Только усталость, — Что ты предлагаешь, Делла? Сидеть здесь и ждать, пока они придут за нами? Пока тени сожрут город? Пока мы будем просто... ждать?       — Я... — Делла запнулась. Слова кончились. Мысли кончились. Осталась только пустота — такая же, как в глазах селезня, — Я не знаю.       Девушка закрыла лицо руками, чтобы не видеть Дерека. Чтобы не видеть этот взгляд. Но слёзы всё равно потекли — сквозь пальцы, по щекам, на асфальт.       Дерек стоял рядом, молчал, ждал.       — Ты был прав... — заговорила Делла снова, и голос был едва слышен. Она опустила руки, подняла на селезня заплаканные глаза, — Я ужасная мать.       — Делла...       — Я не знаю, где Билли и Вилли, — перебила девушка, и каждое слово давалось ей через боль, — Дилли и двойняшки... — Делла попыталась подавить новый приступ, но слёзы всё равно хлынули с отчаянной силой.       Дак замолчала, потому что говорить было нечем. Потому что слов не существовало — таких, которые могли бы описать эту потерю.       Дерек смотрел на Деллу. На её горесное лицо. На трясущиеся плечи. На руки, которые она сжимала в кулаки. На девушку, которую он любил, которая сейчас стояла перед ним разбитая, уничтоженная, потерявшая всё.       Дерек не знал, какие слова подобрать, какие решения будут правильными. Он просто видел уставшую мать.       — Ты сделала всё, что могла, — наконец произнёс Дерек. Его тон был тихим, но твёрдым. Он шагнул к Делле, взял девушку за запястья — нежно, почти бережно, — и разжал её кулаки, — Ты слышишь меня? ВСЁ, что могла.       — Этого недостаточно, — прошептала Делла, глядя на свои ладони.       — Знаю. Поэтому пойдём. Нам нужна помощь.       Дерек не отпустил руки Деллы — держал, сжимал, передавая тепло. Единственное, что мог дать.       — От кого? — всхлипнула Дак.       Дерек замялся и провёл свободной рукой по лицу — усталый жест, который выдавал его сомнения.       — Нам всё равно нужно остановить теней, — произнёс он медленно, будто сам ещё не до конца верил в свои слова, — И как бы мне этого не хотелось признавать... — Селезень запнулся, посмотрел куда-то в сторону, — Нам нужны твои брат и дядя.       Дерек сказал это — и будто выплюнул что-то горькое. Лицо скривилось — не от боли, от неприятия. Но он сдержался, взял себя в руки, сжал её пальцы крепче.       — Ты думаешь, они чем-то помогут? — спросила Делла тихо, почти без надежды.       Дерек посмотрел девушке прямо в глаза. В его взгляде не было обещаний — только решимость.       — Узнаем. Пошли.

***

      Лампы на потолке мигали, выбиваясь из ритма — то ли от землетрясений, то ли от того, что сам ад проснулся под ногами. Двое конвоиров вели богатея под локти. Впереди, метрах в десяти, так же вели Дональда.       Племянник шатался, но шёл сам. На клюве запеклась кровь. Скрудж заметил это и стиснул зубы.       — Медленнее иди, — прошипел левый конвоир и дёрнул шотландца за локоть.       Мимо пробежал охранник. Потом ещё один. Потом трое — с автоматами, криками, матом. Сирена низко завыла где-то внизу.       — Беглый в секторе С! — прокричала рация у пояса старшего, — Повторяю, беглый...       Рука Дональда резко дёрнулась. Он схватил своего конвоира за ворот, притянул к себе и ударил головой в стену. Хрустнуло. Охранник обмяк. Второй, тот, что вёл Скруджа, дёрнулся, потянулся к кобуре.       — Стоять!       Не успел. Скрудж молча наступил ему на ногу, и когда тот согнулся, врезал коленом в лицо.       Охранники валялись на бетоне, хрипели, не двигались. Дональд уже возился с ключами — сдёрнул с пояса старшего связку, подбежал к дяде. Замки щёлкнули. Наручники упали на пол с глухим лязгом.       — Плана нет, — выдохнул Дональд, растирая запястья.       — Импровизируем, — ответил Скрудж, подбирая с пола чей-то пистолет. Он проверил обойму, передёрнул затвор. Отвык, но не забыл.       Селезни побежали по коридору, не оглядываясь. Где-то позади завыли сирены — уже громче, ближе, настойчивее. Шаги десятков ног гулко отдавались от бетона. Но Даки нырнули в техническую лестницу, бежали по коридорам, выбрались на другом конце здания — в совершенно пустом, тёмном крыле — и столкнулись с Эйденом.       Молодой селезень стоял, прислонившись плечом к стене. Пистолет в опущенной руке. С рук стекала кровь. Запястья разодраны. Клюв разбит. Эйден тяжело дышал, но, увидев Скруджа и Дональда, замер.       — Вы... — голос сорвался.       — Живы, — ответил Дональд, подходя ближе, — А с тобой что случилось?       Эйден не ответил. Он посмотрел на свои руки — на разбитые костяшки, на алую кровь.       — Я его не убил, — вдруг произнёс злодей тихо, будто оправдывался, — Мог. Но не стал.       — Главу службы безопасности? — спросил Скрудж. Эйден кивнул.       Дональд нахмурился, но ничего не сказал. Просто положил руку на плечо Балкома — крепко, по-родственному.       — Умный мальчик, — бросил Скрудж, но в голосе не было тепла. Только усталость. Он уже двинулся дальше, вниз по коридору, — А теперь идём.       — Куда? — спросил Эйден, не сходя с места.       Скрудж обернулся. В его глазах не было надежды. Вообще ничего не было.       — За Деллой. Мы не знаем, где она. Её увели в другую сторону.       — И всё? — голос Эйдена дрогнул, — Мы не пойдём... за ними?       Злодей не договорил. Не смог. Слова застряли в горле — имена утят, которых он не успел спасти, которые никогда больше не закричат "Эйден!", вбегая в комнату.       Дональд посмотрел на молодого селезня. Взгляд был тяжёлым — таким тяжёлым, что Эйден опустил глаза.       — Их не вернуть, — тихо произнёс Дональд. Голос сорвался, но он сжал зубы и продолжил, — А Делла ещё жива. Поэтому идём искать её.       Эйден молчал, стоял, сжимая пистолет, и смотрел в пол. Плечи тряслись — мелко, противно, предательски.       — Балком, — позвал Скрудж. Эйден поднял голову, — Двигай ногами. Сопли потом.       Злодей выдохнул — шумно, тяжело. Провёл рукой по лицу — разбитыми костяшками, не чувствуя боли, — и кивнул.       Дональд шагнул к Эйдену, положил руку на спину и слегка подтолкнул. В этом была поддержка — молчаливая, горькая.       — Мы найдём её. Живой.       Эйден ничего не ответил. Просто пошёл следом за старшими — шаг в шаг, плечо к плечу. В тишине, под вой сирен, под грохот рушащегося города.