Часть 18

— Ты что делаешь? — заволновалась я, когда Гоуст волочил бессознательного парня к нашей машине, в которой сидела я.       — Открой багажник, — гаркнул он на меня. Вздрогнув, я подорвалась с места и обежала машину, распахивая тяжёлую крышку. Он сгрузил тело внутрь одним слитным движением. Будто мешок с тряпьём, а не живой человек. — В машину, живо, — бросил Гоуст, захлопнув багажник с глухим стуком. Я снова послушалась, села на пассажирское. Слушалась, потому что ситуация страшная до дрожи в коленях. И потому что Гоуст сейчас пугал даже меня. — Что ты делаешь? — спросила, когда он сел на водительское место и завёл двигатель. Мой голос дрожал, но я хотя бы не заикалась. — Не буду же я здесь его допрашивать, — ответил он, резко разворачиваясь и выезжая на трассу. Гоуст бросил на меня короткий взгляд и усмехнулся, заметив мой испуг. — Будем учить тебя вытягивать информацию из людей, — он переключил передачу и по-собственнически положил широкую ладонь на моё бедро, чуть выше колена. Не лаская — утверждая. — Сегодня увидишь, как это делается по-настоящему. Без киношных фокусов. Я не знала, что сейчас испытывать. Страх, непонимание, смущение — всё смешалось внутри в тугой, тошнотворный ком.

***

Лес встретил нас тишиной. Не умиротворяющей — мёртвой. Глубокий, старый, куда грибники не заходят, а охотники бывают раз в сезон. Гоуст выбрал место тщательно: овраг, естественная яма, вокруг сосны в два обхвата. Звук отсюда не выйдет, даже если кричать во всё горло. Он привязал парня к дереву. Не верёвкой, а пластиковыми стяжками, которые врезались в запястья, едва он затянул их. На ноги тоже. Потом отошёл на шаг, оценил работу и вытащил электрошокер — компактный, чёрный, с треском, от которого у меня волосы на руках встали дыбом. — Смотри и запоминай, — сказал он мне, прежде чем прижать контакты к шее парня. Разряд. Тело дёрнулось, парень захрипел и распахнул глаза. Он задёргался в путах, не понимая, где находится, и от этого его паника стала почти осязаемой. Запах озона смешался с запахом хвои и холодной земли. На мне была маска. Гоуст настоял. Я натянула её до самых глаз, оставив только щёлки для дыхания. На всякий случай, мало ли, вдруг проблемы потом будут. — Что происходит? — голос парня сорвался на визг. Гоуст не ответил сразу. Он подошёл ближе, и я увидела, как он меняется. Не лицом — всем существом. Плечи чуть развернулись, подбородок опустился, дыхание стало глубже и ровнее. Хищник, вышедший на охоту. Он вытащил нож — не показушно, а буднично, как достают ключи от дома. — А ты как думаешь, зачем ты здесь? — спросил он, не глядя на парня. Его взгляд был прикован к лезвию. Он медленно провёл большим пальцем по кромке, проверяя заточку. — Я ничего не понимаю, отпустите меня! — дёрнулась жертва. Стяжки хрустнули, врезаясь глубже в кожу. — Я не люблю играться. Перейдём к делу. Нож вошёл в дерево над головой парня с мерзким, сочным звуком. Кора треснула, и я вздрогнула, ощутив этот звук где-то в солнечном сплетении. Гоуст даже не напрягся — одно точное, выверенное движение. Парень замер, боясь дышать. По его виску потекла струйка пота. — Расскажи мне, чем занимается твоя родня. С кем связаны. Какие планы. Абсолютно всё, что имеет вес. Если будешь сотрудничать — доживёшь до завтра. Если нет — разделишь их участь. Гоуст говорил ровно. Без эмоций. Без злости. И это пугало сильнее, чем если бы он кричал. Сейчас он не был тем мужчиной, который с нежностью прижимал меня к себе несколько часов назад. Сейчас передо мной стоял совершенно другой человек. Монстр. Кошмар, который снился его врагам. Но разве я не знала, какой он? Знала. Просто никогда не видела так близко. — Я не понимаю, о чём вы, — парень смотрел на нас затравленным взглядом зверька. Но зверьков здесь было двое. На что я только подписалась? — Ты когда-нибудь видел, как с человека снимают скальп? — спросил Гоуст. В его голосе появилось что-то новое. Не угроза — интерес. Будто он действительно хотел узнать ответ. Парень затряс головой. Он открыл рот, но Гоуст не дал ему сказать ни слова. — Я начинаю с уха, — продолжил он, вытаскивая нож из дерева. — Один надрез по линии роста волос. Потом второй, вдоль виска. Кожа отделяется легче, чем ты думаешь. Главное не торопиться. Если делать медленно, человек остаётся в сознании до самого конца. И ты не представляешь, какие звуки он издаёт. Он говорил это тем же тоном, каким объяснял мне устройство автомата. Спокойно. Методично. Словно читал инструкцию. — Нет, прошу, послушайте! — парень затараторил, срываясь на всхлип. — Я не могу ничего вам сказать! Мой отец… он ублюдок! Если он узнает, что я проболтался… — Либо он, либо я. Гоуст резко провернул нож в руке и приставил остриё к верхушке уха парня — туда, где хрящ тоньше всего. Лёгкое движение, и кожа лопнула. Алая капля скатилась по шее. — Говори. Или я начну прямо сейчас. И поверь, я не остановлюсь на ухе. После него будет второе. Потом нос. Потом пальцы — один за другим. Я умею растягивать это на часы. У меня есть аптечка, чтобы ты не потерял сознание раньше времени. Парень дрожал. Его губы шевелились беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег. Он всё ещё надеялся на чудо. Гоуст не дал ему этой надежды. Рука дёрнулась — коротко, без замаха. Нож отсёк мочку уха. На землю упал маленький кусочек плоти, и только мгновение спустя лес наполнился криком. Не человеческим — животным. Пронзительным, воющим, полным такой чистой, незамутнённой боли, что я отшатнулась на шаг. Кровь хлынула по шее парня, заливая ворот рубашки. Он выл, захлёбываясь, и этот звук проходил сквозь меня насквозь, вымораживая всё внутри. Я сделала ещё шаг назад. Сердце колотилось где-то в горле. Мне хотелось одного — бежать. Бежать, чтобы не видеть, не слышать, не знать. Но я осталась стоять. В шоке, в оцепенении, я смотрела на широкую спину Гоуста, которая закрывала от меня тело парня. Только брызги крови — яркие, почти чёрные в лунном свете — летели на траву. — Я всё скажу! — парень уже не кричал, он выл, захлёбываясь слезами и кровью. — Всё скажу! Пожалуйста! Остановитесь! Пожалуйста!.. Гоуст даже не обернулся ко мне, чтобы проверить как я. Его внимание занимала его жертва. — Я слушаю. А я не выдержала. Развернулась и побежала. Ноги были ватными, ветки хлестали по лицу, но я неслась к машине, ничего не видя перед собой. Споткнулась о корень, упала, ободрала ладони в кровь и тут же поднялась, даже не почувствовав боли. Лишь бы дальше. Лишь бы не слышать. Неужели ему так легко делать людям больно? А что, если он сделает больно мне? В будущем, когда я перестану быть для него важной? Когда его терпение кончится? Это ненормально. Всё, что он делает — ненормально. И то, что я стою рядом и молчу тоже ненормально. Я не волк. Я овца, которая зачем-то пошла за хищником, убедив себя, что он не тронет её. Дрожащими руками я открыла дверь машины, залезла на заднее сиденье, свернулась калачиком и зажала уши ладонями. Но крики всё равно проникали в голову. И вместе с ними одна-единственная мысль: я соучастница. Я помогла затащить его в багажник. Я стояла и смотрела. Я убежала и спряталась, пока его резали. Я ничего не сделала, чтобы ему помочь, хотя должна защищать людей.

***

Прошло минут пятнадцать или двадцать, я потеряла счёт времени. Дверь машины открылась, и Гоуст сел рядом со мной. Я дёрнулась, вжавшись в противоположную дверь, едва увидев кровь на его рубашке. — А говорила, что знаешь, что мы делаем с врагами, — хмыкнул он. Но его взгляд смягчился, когда он заметил мои мокрые, опухшие от слёз глаза и дрожащие губы. Он стащил с себя куртку, испачканную кровью, и швырнул её в кусты. Потом вытащил из бардачка флягу со спиртом, вылил на ладони и растёр, смывая бурые разводы с пальцев. Движения были спокойными, почти бытовыми. — Нужно уезжать. Мало ли охотники тело найдут и полицию вызовут, — он плеснул остатки спирта на куртку, чиркнул зажигалкой и бросил её сверху. Ткань занялась мгновенно, освещая поляну оранжевыми всполохами. — Садись на переднее. И не бойся. Я засомневалась, но всё же перелезла на пассажирское кресло. Ноги не слушались. Пальцы всё ещё дрожали, когда я стирала остатки слёз со щёк. — Успокойся. Всё хорошо, — сказал Гоуст, заводя двигатель. Он не стал рявкать, что мы на задании и сопли тут ни к чему. Не стал читать нотации, что я безответственно сбежала. Вместо этого он молча развернул машину, выехал на грунтовку и взял мою ладонь в свою — горячую, твёрдую, всё ещё пахнущую спиртом. Второй рукой он держал руль. — Ты привыкнешь, — сказал он, глядя на дорогу. — Я знаю, это всё для тебя страшно. Но такая она, наша работа. Чтобы спасти миллионы, мы делаем грязную работу. Мучаем. Убиваем. По-другому нельзя. — А меня? — голос прозвучал глухо, будто не мой. — Что, если работа потребует меня бросить на смерть? Что ты сделаешь? — Никакая работа не заставит меня бросить тебя, — ответил он сразу. Без паузы и без сомнений. — Если мне придётся пожертвовать миссией ради тебя я это сделаю. Я шмыгнула носом, чувствуя, как внутри что-то ослабевает. Какой-то узел, затянутый до предела. — А если это будет стоить миллионы жизней? — Мне плевать на весь мир, если твоя жизнь будет стоять под вопросом, — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах не сталь, а что-то другое, глубокое и очень личное. — Я всегда буду выбирать свою семью.

***

Дома, когда мы наконец добрались до квартиры, Гоуст сразу связался с базой. Я сидела в кресле с кружкой успокоительного чая, который он заварил мне прежде, чем взять телефон. Руки всё ещё подрагивали. — Дела хреновые, — начал он, связавшись с кем-то. — Эта семья не просто поставляет оружие Макарову. Они участвуют напрямую в терроризме и в его планах. Их сын сказал, что отца и мать волнуют только деньги, поэтому они согласились. Сейчас в их планах развязать войну, так что копят оружие. Мы поймаем семью, допросим, найдём улей и прикроем всё это. Может, ещё узнаем местонахождение Макарова. — Сами не действуйте, — услышала голос Прайса. — Дело глобальное, ты мало что сделаешь с девчонкой, только она жизни лишится. Сейчас попытайтесь узнать больше информации у семьи, подберитесь ближе, но так, чтобы они не догадались. Нужно знать уязвимые места. И не включать огонь, не действовать лишний раз. Просто подберитесь к семье. Тем более мы узнали, что сегодня под вечер у них в особняке будет вечеринка. Билеты не проблема, достанем. Приодень свою девчонку и выдвигайтесь. Видимо, ничего не может быть проще. — Я понял тебя. Билеты в электронном экземпляре пришлёте, — сказал Гоуст и отключился. Наступила тишина. Он подошёл ко мне, встал рядом, положил тяжёлую ладонь на плечо. — Иди приведи себя в порядок. Сейчас пойдём по магазинам. Все растраты на мне. Просто выберешь себе, что хочешь. На цены не смотри. — Это ты так оплачиваешь мне мою невинность? — не могла не дерзить, даже когда настроение было на нуле. — Я же сказал, сделаю всё, что ты захочешь, — усмехнулся Гоуст и прижался губами к моим растрёпанным волосам. — Буквально всё? — я заметно начала успокаиваться, чувствуя, как дискомфорт почти ушёл. — Не наглей только сильно. — Значит, не всё? Ты мне солгал? — решила поездить на его нервах. — Тэсса, — он вздохнул и заглянул мне в глаза. — Всё, что касается нашей работы в пределах разумного, я исполню для тебя. Если это касается денег, я куплю тебе всё, что захочешь. Если это касается наших отношений, я сделаю для тебя всё. Так что во мне не сомневайся. Несмотря на весь свой грозный вид, он смотрел на меня с мягкостью, поглаживая плечо. Стало неловко, но одновременно расхотелось куда-то идти. Хотелось просто остаться так, в тишине, в его руках. — Давай, солдат, поднимайся. Мы всё ещё на миссии, — усмехнулся он, заметив, что я успела размякнуть. — Слушаюсь, капитан, — съязвила, закатив глаза. И тут же получила ощутимый хлопок по пятой точке, едва поднялась на ноги. — Не борзей, — хмыкнул Гоуст. — Одевайся. Вечеринка сама себя не посетит.