Глава 21

Гоуст Я проснулся за две минуты до будильника. Старая армейская привычка, вбитая годами службы: просыпаться раньше, чем тебя разбудят. Организм сам чувствовал время — четыре сорок семь утра. За окном только начинало сереть, тонкая полоса света пробивалась сквозь шторы, которые я вчера едва задёрнул, чтобы утреннее солнце не разбудило её. Тэсса спала под моей рукой. Моя ладонь лежала на её животе — широкая, грубая, покрытая старыми шрамами, которые она когда-то целовала, пока я пытался убедить её, что не стою такого внимания. Она не поверила. Она вообще редко мне верила, когда я говорил что-то о себе плохое. Упрямая маленькая дура. За ночь она сползла ниже, и теперь её затылок упирался мне в плечо, а волосы были спутанные, растрёпанные после сна и после того, чем мы занимались до этого самого сна. Они щекотали мне шею и подбородок. Пахли они её шампунем. Ваниль и ещё что-то, какая-то цветочная хрень, которую она купила в первый день в городе. Я тогда фыркнул, что пахнет как кондитерская, но на самом деле мне нравилось. Она могла помыть голову средством для мытья посуды, и мне бы понравилось. Дело было не в шампуне. Дело было в ней. Она была обнажённой. Полностью. Одеяло сползло до талии, открывая спину — узкую, бледную, с выступающими позвонками и парой родинок, расположение которых я уже выучил наизусть. На лопатке темнел синяк. Я поставил его вчера, когда прижал её к стене в душе после разговора с Прайсом на точке и когда мы вернулись домой. Я не мог остановиться, не мог отпустить её. И сейчас, глядя на этот синяк, я не чувствовал ни капли вины. Только глухое, собственническое удовлетворение. Она моя. Отметины это подтверждают. И плевать, что кто-то скажет иначе. На бёдрах тоже были синяки — там, где я держал её пальцами. Я помнил каждый. Вот этот, на левом бедре, — она выгнулась подо мной и простонала моё имя в первый раз за эту ночь. Вот этот, на правом, я перевернул её на живот, и она вцепилась в простыни, а я сказал ей не прятать лицо. Вот эти, на талии, когда я брал её сзади, и она уже едва держалась на ногах, но всё равно подавалась навстречу каждому движению, всё равно шептала «Саймон». Не Гоуст. Саймон. Моё настоящее имя, которое я ненавидел всю свою сознательную жизнь, но из её уст оно звучало правильно. Так, как должно было звучать всегда. Я провёл ладонью по её животу — медленно, едва касаясь, просто чтобы почувствовать тепло её кожи. Она не проснулась, только вздохнула глубже и прижалась ближе, инстинктивно, во сне. Её задница упёрлась в мой пах, и я почувствовал, как тело реагирует. Утренняя эрекция ещё одна армейская привычка, от которой не избавиться, сколько бы лет ни прошло. Раньше я просто игнорировал её, шёл в душ, делал холодную воду. Сейчас, когда рядом лежала она — тёплая, мягкая, пахнущая ванилью и сексом, — игнорировать было сложнее. Почти невозможно. Но нужно. Я взглянул на часы. Через сорок минут я должен быть на базе. Допрос дело тонкое. Глава семейства Рейнольдс продержался в камере всю ночь, и теперь он либо сломлен ожиданием, либо, наоборот, собрался с мыслями и подготовил линию лжи. В любом случае мне нужна холодная голова и чистый рассудок. Нельзя заходить в допросную с мыслями о том, как она выглядела вчера, когда выкрикивала «сэр» сквозь стоны. Хотя я всё равно зайду с этими мыслями. Я не святой. Я осторожно, стараясь не разбудить, убрал руку с её живота и сел на кровати. Тэсса зашевелилась, что-то пробормотала во сне, кажется, опять моё имя. У неё была привычка говорить во сне, и она перевернулась на другой бок, подгребая подушку под себя. Одеяло сползло ещё ниже, открывая грудь. Ту самую, которую я вчера целовал, покусывал, обводил языком, пока она не начинала умолять меня войти. Я заставил себя отвести взгляд. Потому что если бы не отвёл, остался бы. Наплевал бы на допрос, на Прайса, на всё. А Прайс мне бы этого не простил. Особенно после вчерашнего разговора на точке. — Я знаю тебя много лет. Ты мой лучший боец. И я рад, что ты нашёл кого-то. Правда рад. Но помни: работа и личное должны быть разделены. Я помнил. Но, блядь, как же сложно это было разделять. Особенно когда личное лежало в моей постели, тёплое и беззащитное, и пахло ванилью. Будильник зазвонил. Я выключил его раньше, чем он успел издать второй гудок. Тэсса снова зашевелилась. — Саймон?… — её голос был сонным, хриплым, и от этого хрипа у меня снова свело в паху. Вот так она говорила со мной вчера, когда я уже в четвёртый раз довёл её до оргазма и она охрипла от криков. — Спи, — сказал я, наклоняясь и целуя её в висок. Волосы снова защекотали лицо. — Ещё рано. — А ты куда? — она попыталась разлепить глаза, но у неё не получилось. Веки были слишком тяжёлыми. Я её вымотал. Хорошо вымотал. Основательно. — На допрос. Ты сегодня не нужна. Отдыхай. — М-м-м... — она уже снова проваливалась в сон. Её пальцы слабо сжали край подушки. — Вернись потом... — Вернусь. Она что-то ещё пробормотала — кажется, «люблю тебя» или что-то в этом роде, но я не был уверен. Может, показалось. Может, она действительно сказала это во сне. В любом случае, я запомнил. Я встал с кровати и ещё раз посмотрел на неё. Маленькая. Хрупкая. С моими синяками на коже. Я, блядь, не заслуживал её. Но я и не собирался отдавать. На кухне я налил себе кофе — чёрный, без сахара, как всегда. Выпил в два глотка. Проверил телефон и не увидел сообщений от Прайса, но он и не стал бы писать. После вчерашнего он дал понять всё, что думает, и теперь будет молчать ровно до тех пор, пока я снова не дам повод. Я не собирался давать. По крайней мере, пока. Снаряжение было готово с вечера. Я всегда готовил его заранее — ещё одна привычка, от которой не избавиться. Форма, разгрузка, нож на поясе, пистолет в кобуре. Всё на своих местах. Перед уходом я снова зашёл в спальню. Она спала в той же позе свернувшись калачиком, прижимая к себе подушку вместо меня. Одеяло совсем сползло, и я позволил себе ещё несколько секунд посмотреть на неё. На спину с синяками. На растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке. На ресницы, чуть подрагивающие во сне. — Я люблю тебя, — сказал я вполголоса. Так тихо, что даже сам едва услышал. Она не проснулась. Наверное, это и к лучшему, ведь я все ещё не был готов говорить это ей в лицо. Но когда-нибудь скажу. Обязательно. Я развернулся и вышел, закрыв дверь спальни за собой. В прихожей натянул балаклаву, проверил снаряжение в последний раз и щёлкнул замком входной двери. Внизу ждала машина. В ней был Соуп, который наверняка опять будет ржать над моим «уставшим» видом. На базе — камера с главой семьи Рейнольдс, который ещё не знает, что сегодня его жизнь либо измениться на всегда, либо прерваться. А в спальне — она. Спящая. Моя. Соуп же ждал меня в машине, развалившись на пассажирском сиденье с таким видом, будто это он тут главный. Соуп приехал за мной, но сел на пассажирское место, потому что ему было лень держать руль всю дорогу. Едва я открыл дверь, он покосился на меня и оценил взглядом, наверняка заметил и тени под глазами, и свежие царапины на шее, которые Тэсса оставила вчера, даже не заметив, — он расплылся в своей фирменной ухмылке. — Доброе утро, сэр, — протянул он с нарочитым шотландским акцентом, выделяя последнее слово так, что оно прозвучало почти как издёвка. — Хорошо спалось? — Рот закрой, МакТавиш, — ответил я, игнорируя его тон. — Ой, ой, какой мы злой дядька, — он продолжал ухмыляться. — Ты какой-то... уставший сегодня. Ночью не спалось? Или наоборот — спалось, но не одному? Я сел за руль и захлопнул дверь. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, который обычно заставлял новобранцев вжиматься в стены. Но Соуп был не новобранец, он знал меня слишком давно, чтобы бояться. И именно поэтому позволял себе слишком много. — У тебя есть ещё что-то, что ты хочешь мне сказать? — спросил я ровно. — Прямо сейчас, пока мы не доехали до базы и я не вспомнил, что у меня под боком лежит нож. — Да ладно тебе, Гоуст, — он поднял руки в примирительном жесте. — Я просто рад за тебя. Честно. Ты последние пять лет ходил с лицом, будто у тебя любимую собаку убили. А теперь смотри-ка, почти улыбаешься. Иногда. Когда думаешь, что никто не видит. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. Особенно когда смотришь на неё. Это заметно. Я ничего не ответил. Просто выжал сцепление и вырулил на дорогу. Соуп ещё некоторое время пялился на меня, потом хмыкнул и отвернулся к окну. — Она справилась вчера, — сказал он уже серьёзнее. — Я видел, как она того охранника уложила. Ты хорошо её натренировал. — Она сама справилась, — ответил я. — Я только показал как. — Ну да, ну да, — он снова усмехнулся. — А то, что она теперь на Прайса смотрит не как мышь на удава, а как на старшего по званию это тоже её заслуга? — Её, — отрезал я. — Она всегда была смелой, просто не знала об этом. Соуп промолчал. И это молчание было красноречивее любых шуток. До базы мы доехали за двадцать минут. Серое здание бывшей военной части встретило нас привычным гулом — где-то работали генераторы, где-то перекрикивались солдаты, кто-то уже гонял технику на плацу. Я заглушил двигатель и вышел из машины, не дожидаясь Соупа. — Гоуст! — окликнул он меня, когда я уже направлялся к входу. — Она знает? — О чём? — Что ты по уши в неё влюблён, она знает? Я замер на полушаге, но после бернулся. Соуп стоял у машины, уже без ухмылки, он был серьёзный, собранный. Таким он бывал редко. Только когда речь шла о чём-то действительно важном. — Я сказал ей, — ответил я. — Не прямо. Но она знает. — А ты? — он скрестил руки на груди. — Ты сам-то себе признался? Или до сих пор делаешь вид, что это просто «особые привилегии» и «особые наказания»? — МакТавиш, — мой голос стал ниже. — Ты сейчас лезешь в то, что тебя не касается. — Касается, — он шагнул ближе. — Ты мой друг. Придурок, но друг. И она... она хорошая. Я не хочу, чтобы ты всё испортил из-за своего упрямства. Скажи ей, без своих «сэр» и «солдат». Она заслужила. Я смотрел на него несколько секунд, потом кивнул, почти незаметно. — Скажу. Когда придёт время. — Время пришло вчера, — он хлопнул меня по плечу и пошёл к входу. — Но лучше поздно, чем никогда. Пошли, Прайс ждать не любит. Я последовал за ним, думая о том, что он сказал. О том, что я сам сказал Тэссе сегодня утром, пока она спала. «Я люблю тебя». Слова, которые я не произносил никому уже много лет. Слова, которые застревали в горле каждый раз, когда я пытался сказать их ей в лицо. Но Соуп был прав. Время пришло. И сегодня, после допроса, я вернусь к ней и скажу. Просто как мужчина женщине. Камера для допросов находилась в подвальном уровне базы. Там было холодно, сыро, и воздух пах бетоном и железом. Глава семьи Рейнольдс — мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и дорогими часами, которые у него отобрали ещё при задержании, — сидел на металлическом стуле, прикованный наручниками к столу. Он выглядел уставшим, но не сломленным. Глаза были цепкие, холодные, он следили за мной, когда я вошёл в камеру. Соуп остался за дверью. Прайс — в комнате наблюдения, за зеркалом Гезелла. Я был один на один с человеком, который поставлял оружие террористам. — Доброе утро, мистер Рейнольдс, — сказал я, садясь напротив. Снял перчатки, положил их на стол. Тактический нож, которым я резал кору в лесу, и которого оставил в ножнах на виду. Пусть видит. — Надеюсь, вам удобно. — Мне не на что жаловаться, — ответил он ровно. — Кроме того, что меня похитили среди ночи и держат в какой-то дыре без объяснения причин. — Причины вам объяснят, — я откинулся на спинку стула. — Если будете сотрудничать. — Я требую адвоката. — Вы не в том положении, чтобы требовать, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Вы в подвале военной базы, за тысячи миль от вашего особняка и ваших денег. Здесь нет адвокатов. Здесь есть только я и ваша готовность говорить. Чем быстрее вы расскажете мне о поставках, о Макарове, о планах, тем быстрее этот разговор закончится. В противном случае... Я положил нож на стол. — В противном случае мы перейдём к другим методам. Вы же знаете, что я не блефую. Ваш сын подтвердил. При упоминании сына он вздрогнул. Едва заметно, но я заметил. — Мой сын наркоман и лжец, — процедил он. — Он скажет всё, что угодно, за дозу. — Ваш сын сказал достаточно, чтобы мы нашли ваш особняк, ваши склады и ваши связи, — я наклонился ближе. — Он сказал, что вы работаете с Макаровым напрямую. Что готовите крупнейшую поставку оружия за последние два года. Что планируете развязать войну. Это правда? Он молчал. Смотрел на меня с ненавистью и страхом, смешанными в равных пропорциях. Я видел этот взгляд сотни раз до него. Все они выглядели одинаково в начале допроса. Все они ломались по-разному. Кто-то через час. Кто-то через сутки. Кто-то через минуту после того, как я брал в руки нож. — У вас есть два варианта, — продолжил я. — Первый: вы рассказываете мне всё сейчас, и я гарантирую вам и вашей жене безопасность. Вас будут судить, но вы останетесь живы. Ваша дочь, Валери, кажется? она не пострадает. Мы её не тронем. Второй вариант: вы продолжаете молчать, и тогда я начинаю работать. Вы видели мой нож. Я могу вам рассказать, что я сделал с вашим сыном. И поверьте, он ещё легко отделался. — Вы не посмеете, — прошептал он. — Я гражданин... — Вы террорист, — перебил я. — И вы не в своей стране. Здесь нет ваших законов. Есть только мои. Я встал и обошёл стол. Положил руку на спинку его стула, наклонился к самому уху. — Я даю вам пять минут на размышление. Когда я вернусь, у вас будет последний шанс. Советую им воспользоваться. Я вышел из камеры и закрыл за собой дверь. В коридоре меня ждал Прайс. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым выражением лица, которое я слишком хорошо знал. Означало оно примерно: «Ты справился, но я всё равно тобой недоволен». — Он сломается, — сказал я. — Дай ему полчаса в тишине. Пусть подумает о жене и о дочери. — Сломается, — согласился Прайс. — А ты? — Что я? — Ты сам-то не сломался? — он шагнул ближе и заглянул мне в глаза. — Я видел тебя на допросах десятки раз. Ты всегда был собран. Всегда держал дистанцию. А сейчас ты слишком лично все воспринимаешь. Слишком близко к сердцу. Я понимаю, в чём дело. Она хорошая девочка. Но если ты будешь так реагировать на каждую операцию, ты выгоришь за месяц. Я не могу тебя потерять, Гоуст. Ты мне нужен. Трезвый. Холодный. Сосредоточенный. — Я сосредоточен, — ответил я. — И я не выгорю. Она... она не делает меня слабее. Она делает сильнее. У меня теперь есть за что бороться. Есть к кому возвращаться. Это не слабость, капитан. Это мотивация. Прайс долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Хорошо. Я тебя услышал. Иди, допивай кофе. Через полчаса продолжишь допрос. И Гоуст... — Да? — Скажи ей. Всё, что должен. Не жди подходящего момента, ведь таких моментов не бывает. Я усмехнулся под балаклавой. Второй раз за утро мне дают один и тот же совет. — Уже сказал, — ответил я. — Почти. Сегодня скажу до конца. — Вот и правильно. Я пошёл по коридору, думая о том, что буду делать через полчаса. Как сломаю Рейнольдса. Как выбью из него всё, что нужно. А потом как вернусь домой, к ней. И скажу те слова, которые должен был сказать уже давно. Без приказов. Без «сэр». Просто как мужчина, который любит свою женщину. Как Саймон, который любит Тэссу. И плевать, что об этом подумает весь мир. Я вернулся в камеру ровно через тридцать минут. Рейнольдс сидел в той же позе — сгорбленный, но не сломленный. Его глаза следили за мной с той же смесью страха и ненависти, но теперь в них появилось что-то ещё. Что-то, чего не было полчаса назад. Уверенность? Предвкушение? Я не мог понять, но мне это не понравилось. — Итак, мистер Рейнольдс, — я сел напротив и положил нож на стол. Лезвие тускло блеснуло в холодном свете лампы. — Ваши пять минут истекли. Вы готовы говорить? Он поднял голову. Его губы растянулись в улыбке — тонкой, почти незаметной, но я её заметил. Он смотрел на меня не как загнанный зверь. Как игрок, который только что вытащил козырь из рукава. — Да, — сказал он. — Я расскажу вам всё. Поставки. Контакты. Планы Макарова. Даже то, чего вы не знаете. Но сначала... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ...сначала позвольте мне рассказать вам кое-что о вас, лейтенант. Я не шелохнулся. Не показал ни удивления, ни интереса. Просто ждал. — Вас зовут Саймон Райли, — продолжил он. — Бывший спецназ, ныне оперативник ОТГ. Позывной «Призрак». Легенда среди своих. Кошмар среди чужих. Вы носите маску, чтобы никто не узнал ваше лицо. Но я вас узнал. Мои люди работали над вашим досье с того самого момента, как вы начали искать Макарова. Я знаю о вас всё. — Это не впечатляет, — ответил я ровно. — Нет? — он наклонился вперёд, насколько позволяли наручники. — А что насчёт девушки? Тэсса. Милая такая. Невысокая, русая, симпатичная. Вы с ней живёте в квартире на севере города. Спите в одной постели. И сегодня утром, когда вы уходили сюда, вы оставили её там одну. Абсолютно одну. Без охраны. Без присмотра. Такую беззащитную... Моё сердце пропустило удар. Но внешне я остался неподвижен. Ни один мускул на лице не дрогнул. Этому меня учили годами: никогда не показывай врагу свою слабость. Никогда не давай ему понять, что попал в цель. Даже если он только что вонзил нож в самое сердце. — Вы блефуете, — сказал я. — Блефую? — он рассмеялся. Смех был хриплым, неприятным. — Мои люди следят за вашей квартирой с пяти утра. Они видели, как вы вышли. Видели, как она спала в вашей постели. Кстати, шторы вы зря не задёрнули, лейтенант. И через десять минут они зайдут внутрь. Мои люди не такие вежливые, как вы. Они не будут допрашивать вашу маленькую подружку. Они просто развлекутся с ней. Все. По очереди. А потом убьют. Медленно. Чтобы вы знали, это из-за вас. Из-за того, что вы сделали с моим сыном. Из-за того, что вы делаете со мной. Я поднялся со стула. Медленно. Очень медленно. Нож остался лежать на столе, но мои руки сжались в кулаки. — Когда это произойдёт? — спросил я ровным голосом. — Я же сказал, через десять минут. Может, уже через восемь. Вы не успеете. Отсюда до города сорок минут езды. Пока вы доедете, от неё уже ничего не останется. Я посмотрел на часы. Пять тридцать две утра. Если его люди были у квартиры с пяти, они уже вошли. Или вот-вот войдут. А я здесь. В подвале. За сорок миль от неё. Нет. Нет, блядь. Только не она. — Прайс! — рявкнул я в рацию, вылетая из камеры. — Угроза по адресу проживания! Люди Рейнольдса у моей квартиры! Тэсса внутри! — Принято, — голос Прайса был мгновенным, без колебаний. — Высылаю ближайший патруль. Время подлёта, пятнадцать минут. — У нас нет пятнадцати! У нас даже десяти нет! Я уже бежал по коридору, срывая с себя снаряжение на ходу. Разгрузка полетела на пол. Ножны следом. Остался только пистолет. Соуп выскочил из комнаты наблюдения и попытался меня остановить. — Гоуст, стой! Ты не успеешь! Патруль... — К чёрту патруль! — я оттолкнул его и бросился к выходу. — Она моя, МакТавиш! И я не дам этим ублюдкам к ней прикоснуться! Я вылетел на улицу и запрыгнул в машину. Двигатель взревел. Я выжал газ в пол, даже не закрыв дверь до конца. Колёса взвизгнули по асфальту. Сорок минут. У меня нет сорока минут. У меня есть двадцать, если ехать на пределе. Двадцать минут, за которые она должна выжить. Должна. Иначе... Нет. Об этом я думать не буду. Она справится. Я учил её. Я, блядь, каждый день учил её, как выживать. И сегодня она покажет, чему научилась. А когда я доберусь до этих ублюдков, они пожалеют, что родились на свет. Я гнал машину по трассе, выжимая из мотора всё, что он мог дать. Телефон на пассажирском сиденье надрывался — Прайс, Соуп, ещё кто-то. Я не отвечал. В голове стучало только одно: успеть. Успеть. Успеть. А потом телефон зазвонил снова. Я бросил взгляд на экран. Это была Тэсса. — Алло? Тишина. Потом тихий, дрожащий голос. Её голос. — Саймон... — она говорила шёпотом, едва слышно. — Они здесь. Они зашли в квартиру. Я... я не дома. Я успела уйти. Но они всё перевернули. Они ищут меня. Я спряталась на старой ферме за городом. Той самой, где мы проезжали в первый день. У меня только пистолет и твой нож. Телефон почти разряжен. Саймон, их много. Я не знаю, сколько продержусь. Я едва с двумя смогу справиться. — Слушай меня, — мой голос был твёрже, чем я ожидал. Твёрже, чем я себя чувствовал. — Слушай очень внимательно. Ты умная. Ты подготовленная. Ты знаешь, что делать. Спрячься. Не высовывайся. Если они найдут тебя, ты знаешь, куда стрелять. Ты знаешь, куда бить ножом. Я научил тебя всему. Всему, Тэсса. А теперь я еду. Двадцать минут. Продержись двадцать минут. Ты поняла? — Поняла, — в её голосе был страх, но была и решимость. — Я продержусь. Я обещаю. — Я люблю тебя, — сказал я. — Слышишь? Я люблю тебя. И я еду. Держись. — Я знаю, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю. Приезжай быстрее. Телефон замолчал. Экран погас. Я отбросил его на сиденье и вдавил педаль газа в пол. Двадцать минут. Двадцать минут, и я буду там. Двадцать минут, и эти ублюдки узнают, что значит тронуть мою женщину. Я ехал и молился, впервые за много лет. Не богу, в которого не верил. Ей. Тэссе. Чтобы она продержалась. Чтобы она выжила. Чтобы я успел. Потому что если не успею, от этого мира не останется ничего. Я сожгу его дотла. Я вырежу каждого, кто причастен. Я не остановлюсь, пока последний из них не захлебнётся собственной кровью. Но сначала я должен успеть. Двадцать минут. Держись, маленькая. Я уже еду.