Глава 22

Я проснулась от того, что хлопнула входная дверь. Гоуст ушёл на допрос, я услышала это сквозь сон, как он сказал мне отдыхать, как поцеловал в висок и как вышел. Его запах ещё остался на подушке, тёплый и терпкий, и я зарылась в неё лицом, пытаясь продлить это ощущение. А потом я услышала голоса. Чужие. Внизу, у подъезда. Сначала я подумала, что показалось. Потому что было рано для соседей, ведь рассвет только начинался и на часах было около шести утра. Но инстинкт, который Гоуст вбивал в меня месяцами тренировок, заставил замереть и прислушаться. Шаги. Множественные. Тяжёлые ботинки по лестнице. И голоса, которые были тихие, но различимые. Они говорили не по-английски. Акцент был восточноевропейский. Я скатилась с кровати и прижалась к стене. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь дом. Мысли метались, но тренировка взяла верх. Гоуст говорил: «В опасности думай не о страхе. Думай о том, что делать дальше. Страх убивает быстрее пули». Я задышала глубже, медленнее, заставляя пульс замедлиться. Окно? Третий этаж. Прыгать — сломаю ноги. Дверь? Там уже были они. Я слышала, как скрипнула входная дверь — замок Гоуста, военный, усиленный, но они справились с ним за секунды. Профессионалы. — Где девчонка? — голос был грубый, с акцентом. Говорили по-английски. Видимо, хотели, чтобы я поняла. — В спальне, должна быть. Спала, когда мы вошли. — Ищите. И помните: живой не брать, сначала развлечься, потом добить. Развлечься. Это слово ударило меня под дых. Я вспомнила вчерашнюю ночь. Руки Гоуста на моём теле. «Ты моя. Я никому тебя не отдам». Я не могла позволить этим уродам прикоснуться ко мне. Не могла позволить им сделать то, что они планировали. Я должна была выжить. Ради него и ради себя. Я натянула первое, что попалось под руку — его футболку, которая валялась на полу, и свои спортивные штаны. Но ботинки стояли в прихожей и их было не достать. Входная дверь отрезана. Значит, босиком. Ничего. Выдержу. Пистолет. На верхней полке шкафа, за коробкой с патронами, лежал запасной «Зиг Зауэр», тот самый, который Гоуст заставлял меня разбирать и собирать сотни раз. Схватила его, проверила обойму, она была полная. Дослала патрон в патронник. Предохранитель пока не снимала. Нож лежал на тумбочке, Гоуст всегда держал оружие рядом, даже ночью. Я схватила его и засунула за пояс. Телефон лежал на тумбочке, двадцать три процента. Плохо. Но достаточно, чтобы позвонить. Шаги уже в коридоре. Они проверяли комнаты одну за другой. Кухня. Гостиная. Ванная. Осталась только спальня. Я подошла к окну и отдёрнула шторы, в лицо ударил серый утренний свет. я посмотрела на пожарную лестницу. Она была старой, ржавой, но достаточно крепкой. Гоуст показывал мне её в первый день. «Если что, это твой запасной выход. Надёжнее, чем дверь». Я никогда не думала, что мне придётся им воспользоваться. Я тихо открыла окно и выскользнула наружу. Металл обжёг босые ступни холодом. Я начала спускаться, перехватывая перекладины, стараясь не шуметь. На середине пути услышала, как в спальне что-то разбилось. Они нашли пустую кровать. Дальше были крики и ругань на чужом языке. Потом грохот, кажется, перевернули стол. Я спрыгнула на землю. Холодный асфальт обжёг ступни, мелкие камни впились в кожу, но я даже не поморщилась. Осмотрелась. У подъезда стоял чёрный фургон, видимо их фургон. Рядом никого. Водитель, наверное, ждал внутри. Я побежала. Улицы были пустыми, ведь было рано, даже собачники ещё не вышли и молочники не развезли свой товар. Город спал, и от этого было ещё страшнее. Никто не увидит, как меня догоняют, никто не вызовет полицию. Никто не поможет. Я была одна в пустом, вымершем городе, и единственными живыми существами на много миль вокруг были я и люди, которые хотели меня убить. Я бежала дворами, проходными подъездами, через старые гаражи. Босые ноги скользили по мокрому от росы асфальту, спотыкались о бордюры, резались о камни и осколки битого стекла. Наверное, я уже поранилась. Наверное, на асфальте оставались кровавые следы. Я не смотрела, ведь не было времени. Куда бежать? В центр? Там закрытые магазины и пустые витрины. В парк? Слишком открыто. В участок? Далеко. И тогда я вспомнила. Заброшенная ферма за городом. Мы проезжали мимо неё в первый день, когда только приехали. Гоуст тогда сказал: «Хорошее место для укрытия. Старый амбар, подвал. Если что, запомни». Я запомнила. Я, блядь, всё запомнила из того, чему он меня учил. До фермы было мили две. Две мили по пустой просёлочной дороге, босиком, с пистолетом в одной руке и ножом за поясом. Я бежала, пока хватало дыхания, потом переходила на быстрый шаг, потом снова бежала. Лёгкие горели, ноги кровоточили, но я не останавливалась. Я вытащила телефон на бегу и набрала его номер. Гудок. Ещё один, и ещё. — Алло? — его голос был напряжённым. Он уже знал? Или просто почувствовал? — Саймон... — я говорила шёпотом, задыхаясь. — Они здесь. Люди Рейнольдса. Они зашли в квартиру. Я... я не дома. Я успела уйти через окно. Но они всё перевернули. Они ищут меня. Я спряталась на старой ферме за городом. Той самой, где мы проезжали в первый день. У меня только пистолет и твой нож. Телефон почти разряжен. Саймон, их много, я не знаю, сколько продержусь. — Слушай меня, — его голос стал твёрдым. Командирским. Тем самым, которому я не могла не подчиняться. — Слушай очень внимательно. Ты умная, ты подготовленная и ты знаешь, что делать. Спрячься. Не высовывайся. Если они найдут тебя, ты знаешь, куда стрелять. Ты знаешь, куда бить ножом. Я научил тебя всему. Всему, Тэсса. А теперь я еду. Двадцать минут. Продержись двадцать минут. Ты поняла? — Поняла, — мой голос дрожал, но внутри что-то встало на место. Решимость. Он верил в меня и я не могла его подвести, поэтому я продержусь. — Я люблю тебя, — сказал он. — Слышишь? Я люблю тебя. И я еду. Держись. Я замерла на секунду, потому что он сказал это. Впервые. Не во сне, не шёпотом, не намёком. Прямо и открыто. Я знала это и раньше, по его взгляду, по его прикосновениям, по тому, как он держал меня по ночам. Но услышать было... по-другому. — Я знаю, — прошептала я. — Я тоже тебя люблю. Приезжай быстрее. Телефон пискнул и отключился. Заряд кончился. Я осталась совсем одна. Ферма показалась впереди — старый двухэтажный дом с провалившейся крышей, покосившийся амбар, ржавая техника, вросшая в землю. Всё выглядело заброшенным лет десять, если не больше. Если они не знают, куда я побежала, им потребуется время, чтобы найти это место. А время, это всё, что мне было нужно. Я забежала внутрь дома и осмотрелась. Пыль, паутина, битое стекло под ногами. На первом этаже остатки мебели, пустые дверные проёмы, обвалившаяся штукатурка. На втором лестница, которая выглядела так, будто могла рухнуть в любой момент. Подвал. Гоуст говорил про подвал. Я нашла его за кухней, старую деревянную дверь, почти незаметную под слоями грязи и отслоившейся краски. Открыла. Вниз вели каменные ступени, стёртые временем. Темнота, пахнущая сыростью и землёй. Я спустилась, закрыв дверь за собой. Включила фонарик на телефоне и увидела что зарядки осталось на пару минут. Подвал был небольшим, с земляным полом и старыми полками вдоль стен. В углу ржавый котёл, бывший когда-то частью отопительной системы. За ним ниша, достаточно глубокая, чтобы спрятаться. Я залезла в нишу и прижалась спиной к холодной каменной стене. Пистолет в правой руке. Нож в левой. Я заставила себя выровнять дыхание, медленный вдох, пауза, медленный выдох. Сердце всё ещё колотилось, но руки больше не дрожали. Гоуст сказал двадцать минут. Двадцать минут, и он будет здесь. Я сжала пистолет крепче. Если они найдут меня, я буду готова. Гоуст научил меня всему. Куда стрелять, чтобы убить. Куда бить ножом, чтобы не промахнуться. Как выживать, когда ты одна против многих. И сегодня я покажу, чему научилась, если меня найдут. Где-то наверху хлопнула дверь. Шаги, а потом голоса. Они были здесь. — Она должна быть где-то тут! Следы в грязи ведут к дому! Чёрт. Мои ноги. Я оставляла следы. Как я могла забыть? Гоуст бы меня убил за такую ошибку. Но сейчас у меня не было времени на самобичевание. Я замерла в своей нише, превратившись в камень. Дыхание было спокойным. Палец на спусковом крючке. Они были наверху. Обыскивали первый этаж. Потом второй. — Внизу подвал! Проверьте! Дверь открылась, тишину прорезал противный скрип петель, а потом тяжёлые шаги на лестнице. Я задержала дыхание. Кто-то спускался. Но человек был один. Остальные, видимо, ждали наверху. Он сделал несколько шагов по подвалу, осветил фонариком стены, полки. Луч скользнул по котлу, не задев мою нишу. — Здесь ничего! — крикнул он. — Пусто! Шаги удалились и дверь закрылась. Я выдохнула. Но расслабляться было рано, они всё ещё были наверху. И они не уйдут, пока не найдут меня. Прошло пять минут, потом десять. Шаги наверху стихли. Может, они ушли? Может, решили, что я побежала дальше? Я не знала. Телефон разрядился, и я не могла ни позвонить, ни проверить время. Оставалось только ждать и надеяться, что Гоуст уже близко. А потом я услышала звук. Не шаги, а двигатель машины. Она остановилась у фермы, и сердце снова ушло в пятки. Это могли быть они, подкрепление. Или это мог быть Гоуст. Я молилась, чтобы это был он.

***

Я гнал машину так, как не гнал никогда в жизни. Стрелка спидометра дрожала у отметки сто двадцать миль в час, двигатель ревел на пределе, но мне было плевать. Если он заглохнет, тогда я побегу. Если колёса отвалятся, я пойду пешком. Ничто не остановит меня. У меня было двадцать минут, и я уверен, Тэсса сможет продержаться. Я дал ей слово, что буду через двадцать минут. И я, блядь, сдержу его, даже если для этого придётся протаранить ворота ада. Телефон молчал. Она не звонила, значит, заряд закончился, и значит, она там одна, без связи, с одним пистолетом и моим ножом. Моя маленькая, храбрая девочка. Моя Тэсса. Я свернул с трассы на просёлочную дорогу, подняв облако пыли. До фермы оставалось меньше мили. Я уже видел её, старый дом с провалившейся крышей, амбар, ржавую технику. И чёрный фургон у входа. Их фургон. Они были здесь. Я заглушил двигатель за сотню метров, чтобы не выдать себя раньше времени. Вышел из машины. Пистолет в правой руке, нож в левой. Балаклава на лице. Я не был сейчас Саймоном. Я был Призраком. Тем, кого боялись даже самые отчаянные. И тем, кто порвет за свою женщину любого. У фургона стоял один, водитель курил, прислонившись к капоту, и лениво смотрел в сторону дома. Он не услышал моих шагов. Только хрип, когда мой нож вошёл ему в горло коротким, точным движением снизу вверх, как я учил Тэссу. Я опустил тело на землю и пошёл дальше. Один минус. У входа в дом стояли ещё двое. Они говорили о чём-то на своём языке, сербском или хорватском, я не разбирал. Один смеялся. Ему было весело. Он, наверное, думал, что охота на беззащитную девушку это развлечение. Он ошибался. Я вышел из-за угла, и первый выстрел снёс ему полчерепа. Второй даже не успел вскинуть автомат, моя пуля вошла ему в грудь, потом вторая, контрольная, в голову. Два минус. Три минус. Я вошёл в дом. Внутри было темно, но мои глаза давно привыкли к темноте. Пыль, паутина, следы на полу. Следы босых ног, маленьких, узких, с капельками крови. Это были следы Тэссы. Она была здесь. — Эй, слышали? Выстрелы! — раздался голос сверху. Шаги, тяжёлые ботинки по лестнице. Двое спускались с первого этажа, ещё один со второго. Они бежали на звук, не понимая, что бегут навстречу смерти. Первый выскочил из-за угла и получил пулю в лицо. Второй попытался спрятаться за дверным проёмом, но я прострелил ему колено, а потом, когда он упал, в голову. Третий пальнул наугад из автомата, очередь ушла в потолок, подняв облако пыли и штукатурки. Я сместился влево, выстрелил дважды в грудь и в шею. Он рухнул, заливая пол кровью. Четыре. Пять. Шесть. — Сколько вас там ещё? — прошептал я в темноту. — Выходите. Не заставляйте меня искать. Но в ответ была тишина, ведь они затаились. Боялись. Правильно делали. Я двинулся дальше, проверяя комнату за комнатой. Гостиная было пусто. Кухня пусто. Я уже подходил к двери в подвала, когда услышал шаги за спиной. Резко обернулся и увидел последнего, он стоял в дверном проёме с пистолетом, направленным на меня. Это был молодой парень. Совсем пацан. И его руки дрожали. — Брось оружие! — крикнул он на ломаном английском. Я посмотрел на него. На его дрожащие руки, на его расширенные от страха зрачки. И выстрелил. Один выстрел, точно в лоб и он упал, даже не успев нажать на спуск. Семь минус. Восемь. Или девять. Я сбился со счёта. Это было неважно. — Тэсса! — крикнул я. — Это я! Выходи! Тишина. Потом скрип двери подвала. Шаги по лестнице. И она появилась передо мной босая, в моей футболке, перепачканная грязью и кровью. Её кровью из порезов на ногах. Но живая и целая. — Саймон... — её голос дрогнул. — Я здесь, — я шагнул к ней и прижал к себе так крепко, что она, наверное, не могла дышать. — Я здесь. Я же говорил ты справишься. — Ты... ты всех?.. — она посмотрела на тела за моей спиной. — Всех, — ответил я. — Кто был в доме. Но это не всё. Наверняка есть ещё. Нужно уходить, пока не приехало подкрепление, поэтому держись за мной. — Я не могу идти, — она опустила взгляд на свои ноги. Только сейчас я заметил, насколько сильно они изранены. Кровь смешалась с грязью, ступни были в порезах и ссадинах. Она бежала босиком по асфальту и камням. Я подхватил её на руки. Она была легкой. Её руки обвили мою шею, и она уткнулась лицом в моё плечо. — Я люблю тебя, — прошептал я, вынося её из дома. — Я, блядь, так сильно тебя люблю. Прости, что не сказал раньше. Прости, что оставил одну. — Ты успел, — ответила она. — Это главное. Я усадил её в машину, на заднее сиденье. Достал аптечку, обработал порезы на ногах так быстро, как умел. Она морщилась, но не издала ни звука. Моя храбрая девочка. Моя Тэсса. — Нужно возвращаться на базу, — сказал я. — Там безопасно. Рейнольдс всё рассказал. Его люди мертвы. Теперь ты в безопасности. — А ты? — спросила она. — Я тоже, — я провёл ладонью по её щеке. Я завёл двигатель и развернул машину. Ферма осталась позади, а вместе с ней тела тех, кто посмел угрожать моей женщине. Я не чувствовал ни жалости, ни сожаления. Только глухое, злое удовлетворение. Они получили то, что заслужили. Каждый. Все до единого. И если где-то ещё остались те, кто хочет причинить Тэссе вред, они тоже получат. Я найду их, где бы они ни прятались. И когда найду, пощады не будет. Потому что она моя. А я её. И так будет всегда. Я въехал на базу на скорости, которая явно превышала все допустимые пределы, и затормозил у самого входа в медблок. Колёса взвизгнули по асфальту, оставляя чёрные следы. Тэсса сидела на заднем сиденье, зажимая окровавленные ступни остатками моей футболки. Лицо бледное, губы искусанные, но взгляд твёрдый. Она не плакала и не жаловалась. Она смотрела на меня с тем же доверием, что и всегда. И от этого мне хотелось убивать ещё сильнее. Я вынес её из машины на руках. Прайс уже ждал у входа, он вышел, едва услышал рёв моего двигателя. Его лицо было мрачным, но когда он увидел Тэссу живую, в его глазах мелькнуло облегчение. — Медика сюда, — бросил я. — Сейчас. — Уже вызвал, — Прайс шагнул ближе и посмотрел на Тэссу. — Ты как, солдат? — Жить буду, сэр, — её голос был слабым, но она даже попыталась улыбнуться. Моя девочка, моя храбрая, упрямая девочка. Я передал её санитарам, которые уже бежали к нам с носилками и аптечками. Дождался, пока они занесут её внутрь и закроют дверь медблока. Проследил взглядом, как гаснет свет в окне процедурной. Потом повернулся к Прайсу. — Где он? — В камере. Гоуст, послушай... — Нет, — отрезал я. — Это ты послушай. Его люди были у моей квартиры. Они хотели изнасиловать и убить её. Они загнали её босиком на заброшенную ферму. Она пряталась в подвале с одним пистолетом и моим ножом. Её ступни разбиты в кровавое месиво, Прайс. В месиво. И за это он ответит. Не по протоколу. Не по уставу. Лично. Передо мной. Прайс долго смотрел на меня. Я видел, как в его глазах борются командир и друг. Командир хотел сказать: «Это незаконно, ты не имеешь права». Друг понимал, что никакие слова меня не остановят. И друг победил. — У тебя час, — сказал он тихо. — Я ничего не видел. Ничего не слышал. Когда выйдешь, он должен быть жив. Едва, но жив. Информация нам всё ещё нужна. — Будет жить, — я уже шёл к подвалу. — Но когда я закончу, его родная мать не узнает. Дверь камеры захлопнулась за моей спиной с глухим металлическим лязгом. Рейнольдс сидел на том же стуле, прикованный наручниками. Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел, как его лицо меняется. Сначала была надежда, что это кто-то другой. Потом узнавание и ужас. Животный ужас, который бывает только у тех, кто понял, что смерть стоит прямо перед ними. — Ваши люди не справились, — сказал я, запирая дверь на засов. Металл лязгнул, отрезая его от внешнего мира. — Все. До единого. Ваш водитель — я перерезал ему горло и смотрел, как он захлёбывается собственной кровью. Двое у входа — пули в головах, мозги на стене. Остальные в доме. Один, молодой, совсем пацан, пытался наставить на меня пистолет. Я прострелил ему лоб. Он упал с открытыми глазами. Рейнольдс побледнел. Его губы задрожали, зубы начали выбивать мелкую дробь. — Вы блефуете... вы не могли... — Нет? — я положил нож на стол и начал снимать перчатки. Медленно. По одной. Пальцы хрустнули. — Я не блефую. И больше не играю в игры. Вы совершили ошибку, Рейнольдс. Вы думали, что можете угрожать моей женщине? Что ваши шакалы могут её тронуть? Вы думали, что знаете, кто такой Призрак? Я обошёл стол и встал у него за спиной. Резко схватил за волосы и запрокинул голову назад , так, что он вскрикнул от боли. — Вы не знаете. Но сейчас узнаете, потому что времени у нас много, Прайс дал мне час. Целый час. И я намерен использовать каждую секунду. Каждую, блядь, секунду. — Вы не посмеете... я гражданский... я требую адвоката... Женевская конвенция... — Здесь нет Женевы, — я наклонился к самому его уху и прошептал: — Здесь нет конвенций. Здесь нет адвокатов. Здесь есть только я и вы. И та боль, которую вы сейчас испытаете. Я отпустил его голову и отошёл к столу, где разложил инструменты. Плоскогубцы. Скальпель. Молоток. Ножовка. Всё, что подвернулось под руку в мастерской. Рейнольдс смотрел на этот арсенал расширенными от ужаса глазами. — Моя женщина бежала босиком по асфальту из-за вас, как загнанное животное, — сказал я, беря в руки плоскогубцы. — Её ступни превратились в кровавое месиво. Врачи до сих пор вытаскивают осколки стекла из её ног. Она пряталась в подвале заброшенной фермы, пока ваши ублюдки искали её, чтобы развлечься. Развлечься. Вы понимаете, что это значит? Они хотели изнасиловать её. Все. По очереди. А потом убить. Медленно. Мою женщину. Мою Тэссу. Я схватил его левую руку и прижал к столу. — Я начну с пальцев, — сказал я тем самым командным тоном, которым отдавал приказы на поле боя. — Но не сломаю. Сломать это быстро и скучно. Я вырву их. По одному. Сустав за суставом. Вы когда-нибудь слышали, как рвутся сухожилия? Звук как у старой резины. А кровь хлещет так, что заливает всё вокруг. Мне нужна информация, Рейнольдс. Но сначала мне нужна справедливость. Я зажал его мизинец плоскогубцами и медленно, очень медленно начал выкручивать. Сначала хрустнул сустав, потом лопнула кожа. Кровь хлынула на стол, заливая инструменты, мои руки, его рубашку. Рейнольдс закричал, пронзительно, как свинья на бойне. Я продолжал выкручивать, чувствуя, как сухожилия натягиваются и рвутся одно за другим. Когда палец отделился от руки, я бросил его на пол. Маленький, окровавленный кусок плоти, который секунду назад был частью живого человека. — Это за её ноги, — сказал я. — За каждую каплю крови, которую она пролила. Он выл, захлёбываясь криком. Слёзы, сопли, слюна, всё смешалось на его лице в одну мерзкую маску. Я взялся за безымянный палец. — Подожди... подожди... я расскажу... — простонал он. — Расскажешь, — я зажал палец плоскогубцами. — Но сначала ответишь за всё. Я вырвал безымянный. Кровь ударила фонтаном, забрызгала мне лицо. Я не вытер её. — Это за страх в её глазах. За то, что она дрожала в том подвале. За то, что она думала, что не доживёт до моего приезда. И за то, что она вообще боялась. Средний. Он уже не кричал, только хрипел. Видимо, сорвал горло. Его правая рука превратилась в культю с торчащими обломками костей и лохмотьями кожи. Кровь заливала стол, капала на пол, образовывала лужу под ногами. Закончив с этим, я взял скальпель. — А теперь лицо. Ты отдал приказ, глядя в зеркало, ты смотрел на своё отражение и говорил: «Сначала развлечься, потом добить». Я хочу, чтобы твоя мать не узнала тебя. Чтобы жена упала в обморок при виде того, что осталось. Чтобы дочь, Валери, которая тебя ненавидит, и та пожалела, что родилась в твоей семье. Я провёл скальпелем по его щеке до самой кости. Кожа разошлась, обнажая мышцы и жир. Кровь хлынула потоком. Он дёрнулся, но наручники держали крепко. — Рассказывай, — сказал я, делая второй надрез параллельно первому. Полоска кожи отслоилась и повисла лоскутом. — Рассказывай всё. Имена. Адреса. Явки. Пароли. Коды доступа к счетам. Где прячется Макаров. Какие планы на ближайший месяц. Кто финансирует. Кто прикрывает. Кто отвечает за логистику. Всё. До последней детали. И если ты соврёшь хоть в одном слове, хоть в одной цифре, хоть в одной дате... Я отложил скальпель и взял молоток. — ...я раздроблю твои коленные чашечки. По кусочкам. Ты никогда не сможешь ходить. Даже если выживешь, ты проведешь остаток жизни в инвалидном кресле, с культями вместо рук и лицом, на которое без слез не взглянешь. А потом я вырву тебе язык. Но не сразу. Сначала ты мне всё расскажешь. Потому что говорить ты пока можешь. Цени это. Рейнольдс всхлипывал, размазывая кровь и сопли по изуродованному лицу. Его правая рука превратилась в бесформенное месиво из костей, кожи и крови. Левая всё ещё была цела, прикованная наручником к столу. Он смотрел на меня с ужасом человека, который только что осознал: это не сон, не блеф, не игра. Это реальность. И в этой реальности он кусок мяса на разделочной доске. — Я расскажу... — прохрипел он сквозь сломанные зубы. — Я всё расскажу... только прекратите... пожалуйста... умоляю... — Я слушаю, — я опустил молоток, но не убрал его далеко. И он заговорил. Сбивчиво, глотая слова, захлёбываясь кровью, которая текла из рассечённых щёк. Поставки через порт в Роттердаме, под прикрытием гуманитарных грузов, коды контейнеров, даты отплытия, имена получателей. Счета в трёх офшорных банках, он назвал коды доступа без малейшего колебания, повторил дважды, чтобы я не ошибся. Контакты Макарова — конспиративные квартиры в четырёх странах, частоты для связи, резервные каналы, пароли, явки. Планы, серия терактов в крупных городах, синхронизированная по времени, рассчитанная на максимальный резонанс. Даты. Места. Цели. Он выкладывал всё, как на исповеди. Только исповедовался он не богу. Он исповедовался дьяволу. Я слушал, запоминал, иногда задавал уточняющие вопросы. Он отвечал. Он уже не думал о том, что предаёт. Он думал только о том, как прекратить боль. Как сохранить остатки пальцев на левой руке. Как не лишиться коленных чашечек. Как не захлебнуться собственной кровью, которая продолжала течь из изуродованного лица. Через пятьдесят три минуты у меня было всё. Я вышел из камеры, закрыл дверь за собой и прислонился к стене. Мои руки были в крови по локоть, а лицо в брызгах. На одежде тёмные пятна, которые уже не отстирать. Но я не чувствовал усталости. Только глухое, мрачное удовлетворение. Справедливость свершилась. В коридоре появился Прайс. Он посмотрел на меня, на кровь и на мои руки. Его лицо на мгновение дрогнуло. Но он ничего не сказал. Только спросил: — Информация? — Полная, — ответил я. — Поставки, счета, контакты, планы. Всё здесь, — я постучал пальцем по виску. — Запишу, как только отмою руки. — А он? — Жив, — я обернулся на дверь камеры. — Технически. Я обещал, что его мать не узнает. Я сдержал слово. У него нет половины лица. Три пальца на правой руке отсутствуют. Крови потерял много, но не смертельно. Если хочешь, пошли к нему медика. Если нет, пусть подождёт. Прайс долго смотрел на меня. Потом кивнул. — Медика пошлю. Но позже. Пусть прочувствует. — Вот и правильно, — я оттолкнулся от стены и направился к умывальнику. — Я к ней. Если что, я в медблоке. — Гоуст, — окликнул он меня. — Ты в порядке? Я остановился и посмотрел на свои руки. Кровь уже начинала засыхать, стягивая кожу коркой. — В полном, — ответил я. — Теперь в полном. Я зашёл в умывальную и открыл кран. Вода покраснела, смывая с пальцев остатки того, что когда-то было лицом и руками Чарльза Рейнольдса. Я тёр руки долго, методично, пока кожа не стала чистой. Потом ополоснул лицо и посмотрел в зеркало. Из отражения на меня смотрел Призрак с уставшими глазами, но довольный. Я вошёл в медблок, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить её, если она спит. Но она не спала. Лежала на койке, забинтованные ступни на подушке, взгляд устремлён в потолок. Когда дверь скрипнула, она повернула голову и посмотрела на меня. Не на кровь, которая всё ещё осталась за ухом и на вороте рубашки. Не на уставшее лицо. Она посмотрела мне в глаза. — Я скучала, — сказала она тихо. — Я знаю, — ответил я, подходя ближе. Я сел на стул рядом с койкой. Старый, скрипучий и неудобный. Некоторое время мы просто молчали. Я смотрел на неё, она на меня. Её глаза были ясными, живыми, и в них не было страха. Ни капли. Она знала, где я был. Знала, что я делал. Знала, чья кровь всё ещё осталась у меня под ногтями, как бы тщательно я ни мыл руки. И она всё равно смотрела на меня так, будто я был не чудовищем, а человеком. Её человеком. Моя ладонь легла на её бедро. Та самая ладонь, которая час назад сжимала плоскогубцы, вырывая пальцы из суставов. Та самая, которая держала скальпель, срезая кожу с лица Рейнольдса. Та самая, которая была в крови по локоть. Сейчас она лежала на её бедре почти невесомо, поверх тонкого больничного одеяла. Тэсса не вздрогнула. Не отстранилась. Она накрыла мою ладонь своей маленькой, тёплой, с аккуратным маникюром, который она сделала перед вечеринкой в особняке и который каким-то чудом сохранился после всего, что случилось. — Холодные, — сказала она. — Руки. — Вода в умывальной ледяная, — ответил я. — А рукавицы? Ты мне врешь. Я не ответил, ведь она была права. Я забыл перчатки в камере. Или не забыл. Может, я хотел чувствовать это руками. Может, я хотел, чтобы каждый сломанный палец, каждый порез, каждый хруст отдавался в моих собственных нервных окончаниях. Может, я хотел, чтобы это было личным. Более личным, чем просто работа. — Ты хочешь спать? — спросил я. — Нет, — она покачала головой. — Уже нет. Я слишком... взбудоражена. Врач сказал, что даст успокоительное, но я отказалась. — Почему? — Потому что хотела дождаться тебя. Она потянула мою ладонь выше с бедра на живот, прижала к себе. Я чувствовал тепло её тела даже через больничную рубашку. Чувствовал, как она ровно и спокойно дышит. Она не боялась меня. Никогда не боялась. Даже сейчас, когда мои руки были в крови её врагов. Даже сейчас, когда я пришёл к ней прямиком из камеры, где оставил изуродованное тело человека, посмевшего ей угрожать. — Я знаю, где ты был, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты делал. И я не спрашиваю подробностей. Но я хочу, чтобы ты знал: я не осуждаю тебя. Я бы сделала то же самое. Если бы могла, я бы сама вырвала ему сердце. — Я знаю, — я провёл большим пальцем по её животу, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения. — Поэтому ты и моя. И потому что ты любишь этого монстра. — Ты не монстр, — она повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза. — Ты человек. Мой человек. И то, что ты делаешь с врагами, это не жестокость. Это справедливость. Я поняла это ещё там, в лесу, когда ты допрашивал того парня. Я поняла это сегодня, когда пряталась в подвале и сжимала твой нож. Есть вещи, которые нельзя прощать. Есть люди, которые не заслуживают пощады. И ты тот, кто решает, кому жить, а кому нет. Я принимаю это. Я принимаю тебя. Я наклонился и прижался губами к её лбу. Она закрыла глаза и вздохнула, будто только что сбросила с плеч невидимый груз. Моя ладонь всё ещё лежала на её животе, и она продолжала держать её своей рукой. — Когда тебя выпишут? — спросил я. — Через пару дней. Врач сказал, что порезы неглубокие. Заживёт быстро, поэтому шрамов не останется. — Это хорошо. — Ты будешь рядом? — она открыла глаза и посмотрела на меня. — Когда меня выпишут? — Я буду рядом всегда, — ответил я. — Даже когда ты захочешь, чтобы я ушёл. Я буду рядом. Потому что ты моя, и я тебя никому не отдам. Она устало улыбнулась, но искренне. Потянулась ко мне и провела ладонью по моей щеке. Той самой щеке, на которой ещё полчаса назад были брызги чужой крови. Сейчас кожа была чистой, ведь я отмыл её дважды, но она всё равно касалась меня так, будто не боялась. — Ты устал, — сказала она. — Ложись рядом. — Здесь нет места. — Места нет только в твоей голове, — она подвинулась, насколько позволяли забинтованные ноги, и похлопала по койке. — Ложись. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я лёг рядом с ней на узкую больничную койку, стараясь не потревожить забинтованные ступни. Она тут же придвинулась ближе, устроилась под моей рукой, а потом и вовсе забравшись сверху, легла на мою грудь, положила голову на плечо, переплела свои пальцы с моими. Моя ладонь легла на её бедро, та самая, которой я час назад вырывал пальцы из суставов. Но сейчас она не была орудием. Сейчас она была просто рукой мужчины, который держит свою женщину. Тэсса лежала на мне, тёплая и мягкая, её дыхание уже начало выравниваться. Я думал, она засыпает. Но потом она пошевелилась, приподняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. В тусклом свете больничной лампы её глаза казались почти чёрными, но я видел в них тот самый огонёк, который заставил меня когда-то обратить на неё внимание. Любопытство. Упрямство. Жажда знать. Она закусила губу, это была привычка, которая появлялась у неё всегда, когда она собиралась задать вопрос, ответ на который мог ей не понравиться. — И что ты узнал? — спросила она, глядя на меня снизу вверх. — О чём именно? — я провёл ладонью по её спине, чувствуя каждый позвонок под больничной рубашкой. — Обо всём, — она чуть нахмурилась. — Ты провёл с ним целый час. Я слышала крики даже отсюда, из медблока. Что он тебе рассказал? Я посмотрел на неё. Моя ладонь всё ещё лежала на её бедре, большой палец машинально гладил ткань больничной рубашки. — Много всего, — сказал я. — Поставки оружия идут через Роттердам. Гуманитарные грузы, медикаменты, одеяла. Внутри стволы, взрывчатка, патроны. Счета в трёх офшорных банках. Он назвал коды доступа. Десятки миллионов. Макаров прячется в четырёх странах — Берлин, Белград, Стамбул, горы в Албании. У него есть брат в психушке в Швейцарии. Он навещает его раз в месяц. Это его слабость. Его ритуал. Через него мы его и возьмём. — И всё? — она не отводила взгляда. — Час криков и только это? — Нет, — я покачал головой. — Не только. Они планировали теракты. Лондон, Париж, Берлин, Нью-Йорк. Четыре города. Взрывы в час пик. Метро, вокзалы, торговые центры. Тысячи людей должны были погибнуть. Через месяц. Но теперь мы знаем даты, места, имена исполнителей. Мы остановим их. Она замолчала. Её пальцы, которые только что вырисовывали узоры на моей груди, замерли. Она смотрела куда-то в сторону, переваривая услышанное. — Тысячи людей, — прошептала она. — А те, кто пришёл за мной? Они были частью этого? — Да, — я сжал её бедро чуть крепче. — Люди Рейнольдса. Те же, кто охранял поставки. Те же, кто должен был участвовать в терактах. Теперь их нет. Всех. — Ты их убил. — Всех до единого, — подтвердил я. — И его я тоже... дополнил. — Что ты с ним сделал? Она смотрела прямо на меня. В её глазах не было страха и не было осуждения. Только желание знать правду какой бы она ни была. — Я вырвал ему пять пальцев, — сказал я ровно. — Плоскогубцами. Медленно. Сустав за суставом. Изуродовал половину лица. Когда его найдут, его собственная мать не узнает. Я замолчал, ожидая её реакции. Она лежала на мне, тёплая и неподвижная, и смотрела мне в глаза. Потом её пальцы снова начали вырисовывать узоры на моей груди. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо? — Да. Он заслужил. Они все заслужили. Они хотели убить тысячи людей. Они хотели убить меня. Они угрожали тебе. И если бы я не боялась этого… я бы это сделала вместо тебя, но… но ты знаешь сам, что у меня этого не получится сделать. — Ты не боишься меня? — спросил я. — После того, что я рассказал? — Бояться? — она приподняла бровь и чуть усмехнулась. — Ты только что признался мне в пытках и убийствах, а я лежу на тебе и не хочу слезать. Как думаешь, я боюсь? Она взяла мою ладонь, ту самую, которая вырывала пальцы, и поднесла к своим губам. Поцеловала костяшки. Потом перевернула и поцеловала ладонь. Её губы были мягкими и тёплыми на моей коже. — Эти руки защищают меня, — сказала она. — Эти руки спасли меня сегодня. Мне плевать, что они делают с врагами. Враги не имеют значения. Имеешь значение только ты. И я. Я притянул её ближе и поцеловал в лоб. — Ты невероятная, — прошептал я. — Я знаю, — она улыбнулась и снова улеглась на мою грудь. — Поэтому ты меня и выбрал. — Поэтому, — согласился я. — Постарайся отдохнуть. Завтра будет долгий день. — Мы остановим теракты? — спросила она уже сонным голосом. — Остановим. У нас есть всё. Прайс уже передал информацию. Исполнителей возьмут в ближайшие дни. А Макарова мы возьмём сами. Через две недели. В Швейцарии, когда он приедет к брату. — Я хочу быть там, — пробормотала она. — Будешь. Если врачи разрешат. А теперь забудь об этом, это приказ. Она кивнула и закрыла глаза. Её дыхание постепенно выровнялось, пальцы расслабились на моей груди. Я лежал, обнимая её одной рукой, и смотрел в потолок.