Глава 23

— Почему ты нервничаешь? — спросила я, когда Гоуст в очередной раз одёрнул ремень на моей разгрузке и недовольно поджал губы. Спустя неделю в медицинском комплексе меня наконец выписали. Ноги зажили, но несколько шрамов остались, врач сказал, что со временем побледнеют. Я снова могла ходить, бегать и даже пинать Гоуста, когда он слишком уж командовал. Сегодня я впервые после того случая собиралась на настоящее задание в Швейцарию, на захват Макарова. Прайс лично утвердил мою кандидатуру после того, как я три дня не вылезала из его кабинета с просьбами, аргументами и в конце концов ультиматумами. Гоуст был против. С самого начала. С той самой минуты, как узнал, что Прайс согласился. — Потому что считаю, что тебе рано ехать на такие миссии, — ответил он, не поднимая глаз. Его пальцы уже добрались до верхних затяжек разгрузки и теперь методично проверяли каждый ремень, каждую пряжку и каждый крепёж. Движения были точными, выверенными, он мог бы делать это с закрытыми глазами. Но лицо оставалось напряжённым. Челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей. Между бровей залегла та самая складка, которая появлялась только в двух случаях: когда он допрашивал врага и когда волновался за меня. Я сидела на столе в оружейной, болтая ногами, пока он стоял передо мной и проверял снаряжение. Верхние затяжки, нижние, боковые крепления, чехол для ножа на бедре, тот самый, который он сам защёлкнул перед моим первым заданием. Теперь это превратилось в ритуал. Похоже, так будет теперь постоянно, перед каждой миссией я буду проходить личные проверки у своего командира. Не у Соупа, не у Прайса, не у кого-то ещё. У него. — Я уговорила Прайса, — напомнила я, глядя на него сверху вниз. — Ничего ты не сделаешь. Я еду. Это решено. Гоуст усмехнулся той самой усмешкой, от которой у меня всегда подгибались колени, и наконец он поднял на меня взгляд. Его глаза были серьёзными, но в них мелькало что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, что он обычно прятал под маской сурового командира. — Бестолочь, — сказал он, и его ладони легли на мои бёдра, чуть сжимая. — Если я скажу Прайсу, что тебе лучше остаться, ты останешься. Потому что он мой друг. А ты всего лишь его мелкий солдат. Я фыркнула и пнула его ногой в коленку. Легонько, почти нежно, просто чтобы показать, что я о нём думаю. Только мне можно было бить Призрака и не получать за это никаких последствий. Ни пиздюлей, ни нарядов вне очереди, ни дополнительных отжиманий. — Я тогда на тебя обижусь, — заявила я, скрещивая руки на груди. — Обидишься? — он выгнул бровь и шагнул ближе, вставая между моих коленей. Его руки скользнули с бёдер на талию, притягивая меня к краю стола. — И что ты сделаешь? Будешь дуться в углу? Перестанешь со мной разговаривать? — Буду, — я гордо вскинула подбородок. — И спать с тобой не буду. И целовать тебя не буду. И вообще перееду обратно в казарму, к другим солдатам. — К другим солдатам? — его голос стал ниже, опаснее. Пальцы сжались на моей талии крепче. — К каким именно солдатам, Тэсса? — К разным, — я уже поняла, что зашла слишком далеко, но отступать было не в моих правилах. — К тем, которые не командуют мной двадцать четыре часа в сутки. Гоуст молчал несколько секунд. Потом наклонился ближе, так, что его губы почти касались моего уха. — Ты ни к каким солдатам не переедешь, — прошептал он тем самым командным тоном, от которого у меня всегда подкашивались ноги. — Ты останешься в моей квартире. В моей постели. Под моей рукой. И если ты ещё раз пнёшь меня в коленку, я перекину тебя через это самое колено и отшлёпаю так, что ты неделю сидеть не сможешь. Это понятно? — Понятно, — выдохнула я, чувствуя, как краснеют щёки. — Громче. — Понятно, сэр! — Умница, — он отстранился и снова взялся за ремни разгрузки. — А теперь сиди смирно. У тебя верхняя затяжка ослаблена. Если ты полезешь в горы с такой экипировкой, ты замёрзнешь насмерть раньше, чем мы найдём Макарова. — Там не настолько холодно, — возразила я. — Это Швейцария, а не Антарктида. — Там горы, — отрезал он. — В горах всегда холодно. Особенно ночью и в горах. Ты хоть знаешь, на какой высоте находится этот пансионат? — Нет, — призналась я. — Две тысячи метров над уровнем моря. Ночью температура падает до минус десяти. Ты хочешь отморозить себе задницу? — Не хочу. — Тогда не спорь с тем, кто знает лучше. Он затянул ремень и отступил на шаг, оглядывая меня с головы до ног. Его взгляд был придирчивым, оценивающим — так смотрят на оружие перед боем. Проверяют, не даст ли осечку. Я сидела смирно, позволяя ему осматривать меня. Привыкла уже. — Вроде всё, — сказал он наконец. — Пистолет проверь. Нож на месте? — На месте, — я похлопала по чехлу на бедре. — Тот самый, который ты мне дал. — Хорошо, — он кивнул и протянул мне руку, помогая спрыгнуть со стола. — Тогда выдвигаемся. Самолёт ждёт. — Ты всё ещё нервничаешь? — спросила я, заглядывая ему в лицо. — Немного, — признался он. — Но не из-за миссии. Из-за тебя. — Со мной всё будет хорошо, — я взяла его за руку и сжала. — Ты научил меня всему. Я справлюсь. И ты будешь рядом. Что может пойти не так? — Многое, — он посмотрел на меня серьёзно. — Но пока я рядом никто тебя не тронет. Ты это знаешь. — Знаю, — я улыбнулась и, привстав на цыпочки, чмокнула его в подбородок. — Поэтому я ничего и не боюсь. — Вот и правильно, — он наклонился и коротко, но крепко поцеловал меня в губы. — А теперь пошли. Прайс ждать не любит. И Соуп опять будет ржать, что мы опаздываем. — Пусть только попробует, — фыркнула я. — У меня теперь есть разрешение пинать не только тебя, но и его. — Разрешение? — Гоуст выгнул бровь. — Кто тебе его дал? — Ты. Потому что пока мы встречаемся, мне можно пинать всех кроме Прайса. Но думаю скоро и до него доберусь. Он покачал головой, но я заметила, как уголок его губ дрогнул в улыбке. — Ты невозможна, — сказал он. — Я знаю, — ответила я и первой вышла из оружейной. — Поэтому ты меня и любишь. Когда мы сели в самолёт, я думала, что Гоуст наконец успокоится. Ошибалась. Он кружил вокруг меня, как коршун над добычей, и не переставая читал нотации. О том, какая погода в швейцарских горах. О том, что на высоте две тысячи метров дышится по-другому, и я должна следить за пульсом. О том, что Макаров опасная цель, обученная, вооружённая и готовая на всё. О том, что я не должна лезть на рожон, не должна геройствовать, не должна отходить от него дальше чем на пять шагов. Я слушала, кивала, закатывала глаза, когда он отворачивался, и снова делала вид, что внимаю каждому слову, когда он поворачивался обратно. А ещё он проверял моё снаряжение. Раз десять. Не меньше. Сначала разгрузку. Каждый ремень, каждую пряжку, каждый крепёж. Его пальцы двигались быстро, уверенно, но я видела, что он не торопится. Он проверял. Перепроверял. Находил какой-то ремень, который я ослабила, потому что он натирал плечо, и молча затягивал его обратно. — Эй! — возмутилась я, когда он затянул слишком туго. — Не «эй», а на задании должно сидеть плотно, — отрезал он. — Если ремень болтается, ты зацепишься им за ветку, за угол, за что угодно. И погибнешь. Оно тебе надо? — Не надо, — буркнула я. — Тогда терпи. Я потянулась ослабить ремень снова, и он легонько шлёпнул меня по руке. — Я сказал не трогай. — Ты меня по рукам бьёшь? — я уставилась на него с возмущением. — Если будешь делать глупости буду бить, — ответил он ровно. — И не только по рукам. Ты знаешь. Я покраснела и замолчала. Знала. О да, я знала. Соуп сидел напротив вместе с двумя другими солдатами из группы захвата Уилкинсом и Мартинесом. Они наблюдали за нами с того самого момента, как мы поднялись на борт. Уилкинс делал вид, что читает какой-то отчёт, но я замечала, как он косится на нас поверх планшета. Мартинес откровенно ухмылялся, хотя и молчал, он был достаточно умён, чтобы не нарываться на Гоуста. А вот Соуп... Соуп был единственным, кто не боялся. Он сидел, развалившись на сиденье, скрестив руки на груди, и наблюдал за нами с откровенным весельем во взгляде. Его ухмылка становилась всё шире с каждой минутой. Гоуст тем временем взял мой автомат. Проверил обойму. Передёрнул затвор. Осмотрел прицел. Проверил предохранитель. Потом ещё раз передёрнул затвор — просто чтобы убедиться. Положил автомат рядом со мной на сиденье и достал из моего же подсумка тактические перчатки. — Руку дай. Я протянула левую руку. Он натянул перчатку плотно, аккуратно, расправляя каждый палец. Потом правую. Проверил, чтобы ничего не болталось и не жались швы. — Теперь нормально, — сказал он, отступая на шаг. — Не снимай до конца операции. — А если мне нужно будет в туалет? — Терпи. — А если... — Тэсса, — его голос стал тем самым, командирским. — Я сказал не снимай. — Ладно, — вздохнула я. — Не сниму. Соуп больше не мог сдерживаться. Он громко заржал, на весь салон, хлопнув себя ладонью по колену. — Лейтенант, — выдавил он сквозь смех, — она до сих пор из твоей соски не выросла? С другими солдатами ты так не нянчишься. Я вот, например, сам себе перчатки надеваю. Уже лет двадцать как. Уилкинс поперхнулся и закашлялся, пытаясь скрыть смех. Мартинес отвернулся к иллюминатору, но его плечи тряслись. Гоуст медленно повернулся к Соупу. — МакТавиш, — сказал он тихо. — Ты сейчас договоришься. — До чего? — Соуп продолжал ухмыляться. — До того, что ты и меня заставишь перчатки надеть? Или ремни проверишь? Я, кстати, тоже не против. У меня вон на правом плече затяжка ослаблена. Поправишь, командир? Я закрыла лицо рукой. Господи, Соуп, заткнись. Просто заткнись. Гоуст молчал. Долго. Потом сделал шаг к Соупу. Соуп перестал смеяться. Уилкинс перестал кашлять. Мартинес отвернулся от иллюминатора и уставился на них. — Знаешь, в чём разница между тобой и Тэссой, МакТавиш? — спросил Гоуст всё тем же тихим, опасным голосом. — В чём же? — Соуп ещё держал ухмылку, но уже нервно. — В том, что она выполняет приказы и не задаёт тупых вопросов. А ты задаёшь. И я могу ответить. Хочешь, отвечу прямо сейчас? На языке, который ты понимаешь лучше всего? Учебный спарринг, без защиты, три раунда. Прямо здесь. В грузовом отсеке есть место. Соуп поднял руки в примирительном жесте. — Всё, всё, молчу. Понял. Осознал. Никаких больше шуток про соски и перчатки. — Вот и славно, — Гоуст развернулся ко мне. — А ты, — он наклонился и тихо, так, чтобы слышала только я, добавил: — Если ослабишь ремни ещё раз получишь по заднице. Не посмотрю, что мы не дома. — Поняла, — выдохнула я. — Громче. — Поняла, сэр! Соуп за моей спиной снова хрюкнул от смеха, но быстро притворился, что кашляет. Самолёт набрал высоту. До Швейцарии оставалось два часа лёта. Я сидела, затянутая в снаряжение по всем правилам, в перчатках, которые надел на меня мой командир, и думала о том, как сильно я люблю этого невыносимого, властного, заботливого придурка. И как сильно мне хочется дожить до конца этой миссии, чтобы снова оказаться с ним дома. Где он будет проверять уже не ремни разгрузки, а кое-что другое. И где я, может быть, даже позволю ему это. Может быть. Если он попросит вежливо. Хотя нет. Он никогда не просит. Он приказывает. И мне это нравится.

***

Когда мы прилетели в Швейцарию, самолёт приземлился на военном аэродроме где-то в часе езды от гор. За окнами иллюминаторов мелькали серые ангары, техника с белым крестом на бортах и люди в форме, снующие туда-сюда. Швейцарцы согласились предоставить нам базу для временного размещения — неофициально, конечно. Официально нас здесь не было. Грузовой отсек открылся, и холодный горный воздух ударил в лицо. Я поёжилась, но Гоуст был прав, снаряжение сидело плотно, перчатки грели руки. Солдаты начали выгружаться: Уилкинс, Мартинес, ещё трое из группы захвата. Соуп спрыгнул первым и тут же начал разминать затёкшие ноги, отпуская какие-то шуточки про швейцарский сыр и часы с кукушкой. Я сделала шаг к выходу. Всего один шаг. Даже не успела ступить на трап. Тяжёлая рука схватила меня за шкирку, в прямом смысле, за ворот разгрузки, как котёнка за загривок, и резко дёрнула назад. Я впечаталась спиной в грудь Гоуста, настолько широкую и твёрдую, что это было всё равно что удариться о стену. — Что?! — возмутилась я, пытаясь вырваться. Он держал крепко. Его пальцы сжимали ремень моей разгрузки где-то между лопаток, и вывернуться из этого захвата было невозможно — я пробовала, и не раз, ещё на тренировках. Он знал это. Он нарочно держал именно так. — Стоять, — сказал он мне на ухо. Коротко и командно. — Я просто хотела выйти! Как все! — Ты не «как все». Ты мой солдат. И ты выйдешь, когда я разрешу. — Это просто аэродром, Гоуст! Здесь нет врагов! — Враги есть везде, — отрезал он. — Особенно там, где ты их не ждёшь. А теперь замри и дай мне проверить периметр. Я замолчала. Не потому что согласилась, а потому что спорить с ним, когда он в таком режиме, было бесполезно. Я стояла, прижатая к его груди, как провинившийся щенок, и смотрела, как остальные солдаты спокойно выгружаются, разминаются, переговариваются. Никто не обращал на нас внимания. Кроме Соупа. Соуп обернулся, оценил сцену — я, вжатая в Гоуста, и сам Гоуст, сканирующий взглядом аэродром поверх моей головы, — и снова заржал. — Боже мой, — он покачал головой. — Гоуст, ты её сейчас на поводок посадишь? У меня есть запасной карабин. Могу одолжить. — МакТавиш, — голос Гоуста был спокойным, но в нём звякнул металл. — Ты хочешь провести эту миссию в полевом госпитале? — Не особо. — Тогда закрой рот и иди проверяй своё снаряжение. У тебя ремень на правом плече ослаблен. Соуп опустил взгляд на свою разгрузку, чертыхнулся и пошёл к грузовику, на ходу подтягивая ремень. Я успела заметить его ухмылку, но он хотя бы заткнулся. Гоуст наконец отпустил мою разгрузку. Его рука переместилась со шкирки на моё плечо, и он развернул меня к себе лицом. Никакой нежности, чисто деловой, командирский жест. Но я видела, что в его глазах. Видела, как он сканирует моё лицо, проверяя, не замёрзла ли я, не напугана ли, не устала ли. — Слушай сюда, солдат, — сказал он тем самым тоном, который не оставлял места для возражений. — Мы в незнакомой стране. На незнакомой базе. Вокруг люди, которых мы не знаем, и протоколы, которые отличаются от наших. Ты не делаешь ни шагу без моего разрешения. Ни шагу. Ты поняла? — Так точно. — Если ты увидишь что-то подозрительное, докладываешь мне. Не Соупу, не Прайсу, не кому-то ещё из группы. Мне. Если тебе покажется, что за тобой следят, докладываешь мне. Если кто-то из местных попытается с тобой заговорить, докладываешь мне. Ты поняла? — Так точно, сэр. — Хорошо, — он отпустил моё плечо и кивнул в сторону грузовика. — Тогда идём. Нас ждёт транспорт. Он уже собирался отойти к Прайсу, чтобы обсудить детали брифинга. Я выдохнула с облегчением и поправила ремень разгрузки, который он затянул до предела. Честное слово, ещё немного и я бы начала хрипеть. Но уйти он не успел. К нам направлялся человек. Высокий, подтянутый, в швейцарской форме с капитанскими нашивками. Светлые волосы, голубые глаза, квадратная челюсть — типичный представитель альпийской породы, будто сошедший с рекламного плаката швейцарской армии. Он шёл уверенной походкой человека, который привык, что ему подчиняются, и остановился ровно в двух шагах от нас. — Лейтенант Райли? — он говорил по-английски с мягким, почти музыкальным акцентом. — Капитан Мюллер. Я командую этим аэродромом. Рад приветствовать вас и вашу группу. Гоуст коротко и сдержано кивнул, как он всегда делал при знакомстве с незнакомыми офицерами. — Взаимно, капитан. Благодарим за предоставленную базу. — Пустяки, — Мюллер отмахнулся. — Союзники должны помогать друг другу. Если вам что-то понадобится, мои люди в вашем распоряжении. Его взгляд скользнул с Гоуста на меня. Задержался на долю секунды дольше, чем того требовала простая вежливость. — А это, должно быть, тот самый снайпер, о котором говорил капитан Прайс? — он слегка улыбнулся, разглядывая меня. — Признаться, я ожидал кого-то... повыше. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. Повыше? Серьёзно? Я здесь стою, полностью экипированная, с автоматом и ножом, готовая к боевой операции, а этот швейцарский красавчик оценивает мой рост? — А я ожидала, что швейцарские капитаны будут умнее, чем комментировать рост бойцов элитного подразделения, — выпалила я, прежде чем успела подумать. — Но, видимо, ожидания не оправдываются с обеих сторон. Мюллер замер. Его улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью. Он явно не привык, чтобы ему отвечали в таком тоне. Особенно девушки. Гоуст замер тоже. Он не ожидал. Он, блядь, точно не ожидал, что я ляпну такое швейцарскому капитану прямо посреди его же аэродрома. — Солдат, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты забыла, где находишься? — Никак нет, сэр, — ответила я, глядя прямо перед собой. — Просто комментирую некомпетентные замечания. — Тэсса, — он повернулся ко мне полностью, и его взгляд был таким, что мне сразу захотелось провалиться сквозь землю. — Ты сейчас же извинишься перед капитаном. А потом мы с тобой поговорим. Отдельно. — За что извиняться? — я упрямо вскинула подбородок. — Он первый начал. — Солдат, — его голос стал ещё ниже, ещё опаснее. Он шагнул ко мне, нависая сверху, и я инстинктивно вжала голову в плечи. — Ты не в баре. Ты не дома. Ты на задании. Перед тобой союзный офицер. Ты сейчас же принесёшь ему извинения. Это приказ. Ты поняла? Я молчала. Скулы горели, внутри кипела смесь злости и обиды. Он был прав. Формально да, он был прав. Мы на задании, перед союзниками, и я не должна так разговаривать. Но он мог бы встать на мою сторону. Хотя бы немного. Хотя бы взглядом показать, что понимает. А он вместо этого отчитывает меня при чужом капитане, как провинившегося ребёнка. — Поняла, — выдавила я сквозь зубы. — Громче. Я не слышу. — Поняла, сэр! — Тогда выполняй. Я повернулась к Мюллеру. Он уже пришёл в себя от удивления и теперь смотрел на меня с плохо скрываемым интересом. Кажется, мой выпад его скорее позабавил, чем оскорбил. — Прошу прощения за свои слова, капитан, — сказала я ровным голосом. — Я была неправа. — Ничего страшного, — он слегка улыбнулся. — Я тоже был... нетактичен. У вас острый язык, солдат. Это хорошее качество. Редкое. — Спасибо, сэр. — Не за что, — он кивнул Гоусту. — Лейтенант, ваши люди размещены в третьем бараке. Если понадобится дополнительное снаряжение, обращайтесь к моему адъютанту. — Принято, капитан, — ответил Гоуст сухо. — Благодарю. Мюллер развернулся и ушёл, всё той же уверенной походкой, будто ничего и не случилось. Я осталась стоять на месте, глядя прямо перед собой и чувствуя, как внутри закипает обида. Не на Мюллера. На Гоуста. На его командирский тон. На его «мы поговорим отдельно». На то, что он даже не попытался меня защитить. — За мной, — бросил Гоуст и направился в сторону барака. Я пошла следом, не говоря ни слова. Он остановился за бараком, где нас никто не мог видеть, и повернулся ко мне. — Объясни, — сказал он коротко. — Что объяснить? — я скрестила руки на груди. — Он меня оскорбил. Я ответила. По-моему, всё логично. — Он не оскорблял тебя. Он пошутил. Неудачно, но пошутил. А ты ответила так, будто он тебе в лицо плюнул. — Он сказал, что ожидал кого-то повыше! Это оскорбление! — Это констатация факта, — отрезал он. — Ты невысокая. Это правда. Тебе не нужно доказывать каждому встречному, что ты чего-то стоишь. Ты уже доказала это. Себе. Мне. Группе. Ты была на реальных операциях. Ты выжила. Ты убивала. Ты не обязана ничего доказывать какому-то швейцарскому капитану, которого видишь первый и последний раз в жизни. Я молчала. Он был прав. Чёрт возьми, он снова был прав, и от этого было только обиднее. — Но ты отчитал меня перед ним, — сказала я тихо. — Как ребёнка. При всех. — Я отчитал тебя как солдата, — поправил он. — Который нарушил субординацию. Перед союзным офицером. На его территории. Если бы ты была кем-то другим, ты бы уже драила туалеты до конца миссии. Ты это понимаешь? — Понимаю, — буркнула я. — Но тебе обидно. — Да. — И ты злишься на меня. — Да! — Хорошо, — он кивнул. — Злись. Имей обиду. Только не позволяй ей мешать работе. Мы на задании, Тэсса. Одна ошибка и люди погибнут. Может быть, ты. Может быть, я. Может быть, Соуп. Ты этого хочешь? — Нет, — мой голос дрогнул. — Тогда оставь эмоции здесь. За бараком. Когда мы пойдём на брифинг, ты будешь солдатом. Моим солдатом. Собранным. Профессиональным. Без дерзостей и обид. Ты поняла? — Поняла, сэр, — я всё ещё злилась, но теперь к злости примешивалось что-то ещё. Понимание. Он не унижал меня. Он учил. Как всегда. — Умница, — он шагнул ближе и, прежде чем я успела возразить, прижал жестко меня к себе. Но его ладонь легла на мой затылок, и я почувствовала, как его пальцы на секунду зарылись в мои волосы. — А с тем, что ты назвала его некомпетентным... — прошептал он мне на ухо, и в его голосе мелькнула та самая усмешка, — ...это было довольно забавно. Но я тебе этого не говорил. Он отпустил меня так же резко, как схватил, и направился к бараку. Я осталась стоять на месте, переваривая произошедшее. Он не встал на мою сторону при всех. Но он признал, что я была права. Наедине, но признал. И почему-то от этого стало легче. Мы подошли к грузовику, где уже собралась вся группа. Прайс стоял с планшетом и что-то обсуждал с швейцарским офицером связи, — сухим мужчиной в очках, который говорил по-английски с сильным акцентом. Соуп наконец подтянул свой ремень и теперь проверял остальное снаряжение. Уилкинс и Мартинес грузили ящики с амуницией. — Размещаемся в бараке три, — объявил Прайс, отрываясь от планшета. — Отдыхаем два часа. Потом брифинг. Выдвигаемся к пансионату на рассвете. Вопросы? — Так точно, — раздался голос Соупа. — Вопрос к лейтенанту Райли. Когда вы уже поженитесь, чтобы мы наконец получили выходной? Уилкинс фыркнул. Мартинес уткнулся лицом в ящик, который держал в руках. Прайс даже не поднял глаз от планшета, но я заметила, как его бровь чуть дёрнулась. — МакТавиш, — голос Гоуста был ледяным. — Пять кругов вокруг аэродрома. Бегом. — Но мы только прилетели! — Шесть кругов. — Ладно-ладно, пять, уже бегу, — Соуп вскинул руки и потрусил в сторону взлётной полосы, бормоча себе под нос что-то про «абсолютно никакого чувства юмора у некоторых лейтенантов». Я стояла рядом с Гоустом, вытянувшись по стойке смирно, как положено солдату, без какого либо физического контакта. Мы были на работе и на задании. И здесь он был моим командиром, а я его подчинённой. Но когда он повернулся ко мне, чтобы проверить моё снаряжение в последний раз перед маршем к бараку, его пальцы задержались на пряжке разгрузки на долю секунды дольше, чем требовалось. И его глаза — серо-голубые, холодные, как швейцарский лёд, — на мгновение потеплели. — Не замёрзла, солдат? — Никак нет, сэр. — Хорошо. В бараке найдёшь дополнительное одеяло. Ночи здесь холодные. Если не выспишься, реакция замедлится. Если реакция замедлится, погибнешь. Я не для того тренировал тебя всё это время, чтобы ты погибла из-за недосыпа. Это понятно? — Так точно, сэр. — Тогда вперёд. И мы пошли к бараку. Я первой, он на шаг позади. Потому что на работе мы были не парой, на работе мы были командой. Солдатом и командиром. И это правило не нарушалось никогда. Даже если мне очень хотелось взять его за руку. Даже если я всё ещё злилась на него за Мюллера. Даже если он только что признал, что я была права, и от этого моё сердце билось быстрее. Впереди был брифинг. Потом рассвет. Потом Макаров. И мы должны были быть готовы.