Глава 91. Путь домой

      Хотя Арктурус и предупреждал, что попытка прорубить тоннель сквозь Монблан станет изнурительным испытанием, Гарри не был готов к тому, насколько трудной и выматывающей окажется эта затея на самом деле.       Неделя за неделей люди медленно, но неотвратимо продвигались сквозь толщу горы, милю за милей прогрызая проход в сторону Франции. Об использовании взрывных заклинаниях не могло быть и речи: эти разрушительные чары даже в лучших условиях оставались непредсказуемыми, а риск обрушения тоннеля был слишком велик. Нет, пласты камня приходилось извлекать методично и бережно, дабы свести опасность к минимуму.       Арктурус оказался прав. Даже с помощью магии подобное свершение давалось нелегко. Впрочем, Гарри не собирался полагаться исключительно на тяжкий труд рабочих ради достижения цели.       Размышляя над тем, как подступиться к задаче, он придумал еще одну полезную вещь. И хотя плоды этой затеи можно будет пожинать лишь к завершению работ, в нужный момент она должна была стать серьёзным подспорьем.       Однако чтобы реализовать задуманное, Гарри пришлось обратиться за помощью к человеку, встречи с которым он ожидал, но определенно не при таких обстоятельствах.       Флешбек       Прекрасно понимая, что министр Фоули наверняка не одобрит его планы, Гарри решил не впутывать его и поэтому поздним вечером один прибыл на Даунинг-стрит. Его присутствие осталось никем не замеченным. Чтобы не пугать премьер-министра внезапным появлением в кабинете, он решил воспользоваться камином и вышел прямо из него.       — Боже правый, вы меня до смерти напугали! — ахнул Черчилль, глядя на покрытого сажей Гарри.       — Прошу прощения, господин премьер-министр, — ответил Гарри, взмахом палочки убирая за собой грязь. — Не уверен, помните ли вы меня…       — Командующий Эванс, — перебил его Черчилль. — Я не так уж часто имею дело с вашими, но лиц не забываю. Чем могу быть полезен?       Как и в прошлую встречу, премьер-министр курил большую сигару, а в другой руке держал стакан виски. Он заметно постарел: волосы поредели, лицо стало более морщинистым и полным.       — Я пришёл обсудить с вами один вопрос и попросить помощи с одной проблемой, — начал Гарри. — Возможно, если я покажу вам наш прогресс в войне и объясню суть затруднений, вы поймёте, почему ваша поддержка была бы для нас крайне ценной.       — Всё так плохо? — уточнил Черчилль.       Гарри покачал головой и достал два свитка пергамента. Развернув первый, он разложил его на столе между ними.       — Вот как обстояли дела, когда мы говорили в прошлый раз. Зелёным отмечены страны под нашим контролем, а красным — те, что удерживает враг.       — Картина, прямо скажем, безрадостная, — проворчал Черчилль, и глубокая складка прорезала его лицо.       Гарри кивнул и развернул второй свиток.       — А вот насколько всё изменилось.       Премьер-министр хмыкнул; от этого движения пепел, свисавший с кончика его сигары, сорвался и рассыпался по карте.       — Чёртовски хорошая работа, Эванс, — похвалил он, салютуя Гарри стаканом и глубоко затягиваясь. — Но я в упор не вижу, чем тут могу помочь я.       — Собственно, вот где мы находимся сейчас, — ответил Гарри, указывая на отмеченную позицию, откуда его люди начали прокладывать тоннель. — И мы планируем выйти вот здесь.       — Поблизости от Шамони?       Гарри кивнул.       — Крайне важно, чтобы нас не обнаружили в процессе прокладки тоннеля...       — Вы роете тоннель через гору? — поражённо выдохнул Черчилль.       — Именно так, — вздохнул Гарри. — Франция перекрыта слишком плотно, чтобы рисковать с любым другим вариантом атаки, так что это наш лучший шанс.       — Вы чертов безумец, Эванс, — пробормотал премьер-министр. — Мне это нравится. Что вам от меня нужно?       Гарри сделал глубокий вдох.       — Мне нужно расчистить зону нашего выхода. Я бы хотел, чтобы вы сбросили туда несколько бомб, чтобы территорию признали опасной и люди держались от неё подальше.       Черчилль нахмурился и откинулся в кресле.       — Французам это не понравится, — буркнул он.       — Не понравится, — спокойно согласился Гарри. — Но если нас обнаружат, это обернется катастрофой. Погибнут тысячи, и война для нас может быть просто проиграна.       Премьер-министр кивнул. Возможно, он не до конца понимал магическую сторону происходящего, но тон Гарри ясно давал понять, насколько высоки ставки.       — К чёрту французов, — хмыкнул Черчилль. — Парни из Королевских ВВС всё сделают. У нас лучшие лётчики и бомбардировщики на планете, Эванс. Они расчистят для вас этот сектор.       Гарри с облегчением выдохнул и благодарно кивнул.       — Спасибо, — искренне произнес он.       Черчилль отмахнулся.       — В такие времена нужно держаться вместе.       — Верно, — согласился Гарри, — но я был бы признателен, если бы это осталось между нами. Формально, прося вас о помощи, я нарушаю закон.       — Я — могила, Эванс. Если вы окажете мне одну услугу.       — Какую? — осторожно спросил Гарри.       — Достаньте мне «Поль Роже». Давненько я не пил приличное шампанское.       Гарри усмехнулся и кивнул.       За каких-то несколько бутылок шампанского он, возможно, только что сделал решающий шаг к завершению войны.       Конец флешбека       Как и было обещано, несколько недель спустя начались бомбардировки. Территория по ту сторону горы была полностью опустошена, а в скале осталась огромная воронка — именно к ней вскоре должны были выйти люди из МКМ.

* * *

      Редж оттягивал визит домой столько, сколько мог, но письма отца становились всё настойчивее: тот требовал, чтобы сын немедленно вернулся и женился на той, кого прочил ему в невесты.       Редж не испытал ни малейшей радости, когда облегчение на лице отца сменилось яростью в тот момент, стоило сыну признаться, что он уже женат. Несколько мгновений лорд Яксли хранил молчание. Он смотрел на сына, стиснув челюсти и, очевидно, обдумывая следующий шаг. Наконец он с силой ударил ладонью по столу в своём кабинете. Дыхание его стало прерывистым и резким.       — Этот брак будет аннулирован, — объявил он. — Ты женишься на дочери Паркинсона и ни словом не обмолвишься об этой американке. Мы ясно друг друга поняли?       Редж хмыкнул и покачал головой.       — Этого не будет.       Отец вскочил на ноги, дрожа от ярости при виде неповиновения сына.       Окажись Редж под прицелом отцовского гнева до того, как отправился на войну, он, без сомнения, пришел бы в ужас, но не теперь. Пройдя через горнило испытаний, выжив и вернувшись, чтобы продолжить борьбу, он больше не боялся отца. Тот был слабым человеком, возомнившим, будто обладает властью, которой на самом деле не имел. Редж знал по-настоящему влиятельных людей, и отец не шёл с ними ни в какое сравнение.       Он достал из складок мантии свиток пергамента и спокойно положил его на стол.       — Это копия моего свидетельства о браке.       Отец схватил пергамент и развернул его. Лицо его при этом каким-то образом покраснело ещё сильнее.       — Свидетелями были Поттер и Блэк? — осторожно спросил он.       — А Гарри провёл церемонию, — подтвердил Редж.       Ноздри отца раздулись; он медленно покачал головой.       — Неужели мы с тобой так плохо обращались, что ты решился на подобное? — выпалил он, гневно размахивая пергаментом.       — Это ты отправил меня на войну! — прошипел Редж. — Зная, что меня могут убить, ты всё равно послал меня, собственного сына, сражаться.       Отец презрительно фыркнул.       — Значит, тебе просто нужно было мне отомстить?       — Нет, — спокойно возразил Редж. — Я даже рад, что ты это сделал. Это дало мне реальное представление о том, каков этот мир на самом деле и как сильно он отличается от того невежественного пузыря, в котором мы тут живем. Я завел там друзей — на большинство из них ты бы и плюнуть не соизволил только из-за их происхождения, но эти люди лучше тех, с кем ты водишь знакомство. Их не сдерживают глупые традиции или иллюзии собственного величия из-за крови в жилах. Они великие люди благодаря тому, как относятся к тем, кто слабее их.       — Грязнокровки и отбросы, — пробормотал отец с презрительной усмешкой.       Редж покачал головой.       — Я не пытаюсь тебя переубедить, — вздохнул он. — Но ты сам вынудил меня жить за пределами всего этого, и я преуспел, я стал лучше. Я благодарен тебе и всегда буду тебя любить, но если ты не сможешь принять мой выбор, то я не вижу нашего общего будущего. Жена, которую я выбрал, — чистокровная, она не из тех слащавых кукол, что никогда не поймут, через что я прошел. Она та, кого я полюбил. И ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, этого не изменит.       Отец на мгновение впился в него взглядом, будто впервые видел собственного сына.       Неужели это была гордость?       — А как же лорд Паркинсон?       — А что с ним? — ровным тоном отозвался Рег. — Неужели он и впрямь так сильно оскорбится?       — Скорее всего, — вздохнул отец. — Он потребует компенсации.       — Может рассчитывать разве что на мой сапог в собственной заднице, если попытается заикнуться об этом.       Тень усмешки тронула губы отца.       — Ты слишком похож на свою мать, — вздохнул он, устало потирая глаза. — С Паркинсоном я разберусь сам.       Редж признательно кивнул, удивлённый таким поворотом разговора.       — Спасибо, — искренне поблагодарил он.       Отец отмахнулся.       — И когда же нам ждать знакомства с этой твоей женой?       — Ну, если повезет, война скоро закончится. Если нет — уверен, я смогу что-нибудь придумать.       Отец кивнул.       — Ты стал самостоятельным человеком, Реджинальд, — задумчиво произнёс он. — Совсем как те, с кем ты решил связать свою судьбу. Я не одобряю твой выбор и не стану притворяться, будто он мне по душе, но я его уважаю.       Редж улыбнулся.       — И это всё? — резко раздался голос от двери. — Этот паршивец творит что хочет, а ты просто это принимаешь?       — Закрой рот, Тит! — прошипел отец. — Это не твое дело.       — Моё, раз уж мне суждено стать главой этой семьи, — раздражённо парировал тот. — Лорд Паркинсон этого так не оставит. Из-за нас весь род окажется в немилости на несколько поколений вперёд.       — Значит, это их проблемы, — фыркнул лорд Яксли. — Ты не имел права подслушивать наш разговор, мальчишка. А теперь пошёл вон!       Тит бросил на обоих мужчин взгляд, полный отвращения, и вылетел из кабинета.       — Забудь о нём. Он просто бесится из-за собственного несчастливого брака. Теперь он почти каждую ночь проводит здесь.       — Настолько всё плохо? — спросил Редж.       — Достаточно плохо, чтобы этот дурак решился на интрижку. Не знаю, с кем, но с его стороны уж точно нелепо рассуждать о нашей репутации, учитывая собственные выходки. Я с этим разберусь.       Редж лишь покачал головой.       Единственное, что было хуже отказа от брака по контракту, — это супружеская измена. Подобное ложилось пятном на обе семьи и на любого, кто оказывался в это втянут. Интрижки, разумеется, случались, но подобные связи заводились так, чтобы о них никогда не узнали. Если уж отцу всё известно, то, скорее всего, и остальным.       Редж не сомневался, что зазноба брата — тоже чистокровная. Тит не стал бы мараться из-за кого ниже по статусу. Впрочем, Реджа это никак не касалось. Он сам выбрал жизнь, которой хотел жить, и она не предполагала столь строгого и слепого следования чистокровным традициям. Редж не собирался отрекаться от семьи, но это не значило, что он обязан участвовать во всех их затеях.       У него была собственная семья, которую ещё предстояло построить, любимая жена и будущее, в которое он смотрел с надеждой. Он не мог тратить время на переживания о том, в какие очередные глупости вляпался его брат.

* * *

      С приближением конца очередного учебного года Том проводил почти всё время в Выручай-комнате. Сдача ЖАБА предстояла лишь на следующем, последнем курсе, и это дарило ему редкую передышку от по-настоящему важной учебы.       Не то чтобы ему вообще требовалась подготовка. Он получил «Превосходно» за все СОВ, и не сомневался, что результаты ЖАБА станут очередным подтверждением его блестящих способностей.       В этом году он сосредоточился на аппарации — навыке, который освоил с поразительной лёгкостью уже на втором занятии. Достигнув желаемого, Том переключил внимание на Тайную комнату и на способы преодолеть заклинания, наложенные там Эвансом. В конце концов, обычной «Финиты» явно было недостаточно.       Роясь в библиотеке, Том открыл для себя немало полезных заклинаний: одни могли пригодиться при столкновении с магией, таящейся в недрах Тайной комнаты, другие же просто пополнили его магический арсенал. И всё же, несмотря на проделанную работу, он ещё не был готов снова спуститься в подземелья замка. По крайней мере — не сейчас.       — О чём задумался, Том? — голос Елены мягко прервал его размышления.       — Думаю летом навестить то, что осталось от моей семьи, — солгал он.       Елена печально улыбнулась.       — Думаешь, они будут тебе рады?       Том пожал плечами.       — Возможно.       — Только глупец был бы тебе не рад, — подбодрила его Елена.       Том усмехнулся.       — Не знаю, чего ожидать. У меня никогда не было семьи.       Том всегда был один в этом мире, и это никогда не изменится. Ему никто не был нужен. Больше нет.       Когда он был ещё маленьким мальчиком и гадал, нет ли у него где-нибудь родных, Том всем сердцем желал, чтобы однажды они забрали его из приюта. Но когда за ним никто не пришел, Том понял, что полагаться может только на себя.       — Что ж, тебе стоит порадоваться, что ты их нашёл.       Том их не находил. Розье проболтался, что Гонты живут в Литтл-Хэнглтоне. Сам Том вряд ли стал бы тратить силы, чтобы разыскать их, но раз уж всё преподнесли на блюдечке, он хотел посетить родной дом матери — просто чтобы своими глазами увидеть ту нищету, о которой упоминал Розье.       — Ты скучаешь по своей матери? — спросил он, переводя тему на ту, что обычно заставляла призрака умолкнуть.       План сработал: Елена затихла, оставив Тома наедине с его мыслями. Однако, к его удивлению, она не стала уходить от разговора, как делала это обычно.       — Скучаю, — прошептала она. — Я бы хотела, чтобы всё между нами сложилось иначе. Хотела бы я не так сильно завидовать её величию и не совершать того, что сделала.       — Вот почему ты решила остаться? — с любопытством спросил Том.       Он всегда гадал, почему Елена не ушла за грань, но всякий раз, когда он пытался заговорить об этом, она находила повод уклониться от ответа.       Это подстегивало его интерес к призраку и определенно служило приятным разнообразием на фоне их обычных сухих бесед.       Елена кивнула.       — Я не могу предстать перед матерью из-за позора за то, что совершила. Труд всей её жизни, а я его украла.       — Труд всей её жизни? — переспросил Том.       — Её диадему.       Тому пришлось подавить вспышку азарта, готовую исказить его лицо при упоминании реликвии. Он читал об утраченной диадеме Когтевран, когда искал сведения о медальоне, некогда хранившемся у Бёрка. Диадему не видели со времен смерти самой Ровены, что заставило многих поверить, будто её и вовсе никогда не существовало.       — Прости, а что это за диадема? — уточнил он.       — О, нечто вроде тиары. Матушкина была особенной — она наделяла того, кто её носил, великой мудростью.       — Неужели? — спросил Том, притворно изумившись этому откровению.       Елена кивнула.       — В приступе ревности я украла её, а прежде чем осознала, как ужасно скверно, мама умерла. Как видишь, я и сама прожила недолго после возвращения в Британию.       — Ты спрятала её за границей?       Елена кивнула, и из её глаз брызнули призрачные слезы.       — Да, — выдавила она сквозь рыдания. — Я прикована к этому месту и не могу её вернуть. Я не в силах предстать перед матерью после того, что натворила.       Том взглянул на неё с тщательно выверенным сочувствием.       — А что, если я разыщу её для тебя? — предложил он. — Если я верну её труд в замок, уверен, она тебя простит.       Где бы ни находилась диадема, она была спрятана без малого тысячу лет, и её вполне мог обнаружить кто-то, кто даже не подозревал о ценности попавшей в его руки вещи.       Шансы на то, что она всё еще там, где её оставила Елена, были ничтожно малы, но Том жаждал заполучить этот артефакт. Как потомок одного из основателей, он считал, что диадема должна принадлежать ему.       — Ты правда сделаешь это для меня? — всхлипнула Елена.       Том одарил её своей самой утешительной улыбкой и кивнул.       — Конечно, — мягко сказал он. — Мы же друзья, верно?       Елена улыбнулась ему в ответ сквозь слёзы.       — Да, — согласилась она. — Спасибо, Том, что не осуждаешь меня.       — Мы все совершаем ошибки, — ответил он. — Думаю, страдания на протяжении стольких лет — более чем достаточное искупление. Я хочу помочь тебе обрести покой, Елена. Где ты её спрятала?       — Она сокрыта в лесу на континенте. Я не знаю точно где, и не знаю, насколько изменился мир. Прошло почти две тысячи лет, Том, — добавила она с извиняющейся ноткой.       Том кивнул.       Он слишком мало смыслил в маггловской географии (да и не знал, существует ли у волшебников своя собственная её ветвь), но мир действительно претерпел колоссальные изменения. Империи рождались и рушились, границы государств перекраивались множество раз: земли то захватывались, то освобождались на протяжении всех этих столетий.       Найти диадему теперь казалось задачей почти невыполнимой.       — Ты помнишь, как назывались те земли? — спросил он.       — На протяжении истории у них было много имен, — вздохнула Елена. — Когда я там была, некоторые из местных называли это место Иллирией.       — Иллирия, — пробормотал Том.       Он никогда не слышал о подобном месте, и ему определенно стоило навести о нем справки.       — Ты можешь рассказать что-нибудь ещё?       Елена виновато покачала головой.       — Я мало что помню, но я вела хронику своего путешествия в дневнике. Возможно, он поможет тебе отыскать путь.       — И где же твой дневник?       Елена печально улыбнулась.       — Он спрятан в комнате моей матери. Тебе нужно лишь попросить у Выручай-комнаты место, где всё сокрыто. Он там, где-то среди прочего.       Том понимающе кивнул, подавляя желание самодовольно ухмыльнуться.       Он и сам наткнулся на это помещение во время своих экспериментов, и хотя по большей части оно было забито всяким хламом, ему уже довелось сделать там несколько весьма любопытных находок.       — Тогда я его разыщу, — заявил он. — Скорее всего, я не смогу отправиться в путь, пока не закончу Хогвартс, но я обязательно верну тебе диадему твоей матери.       — Правда? — с надеждой спросила Елена.       Том кивнул, позволив мягкой улыбке коснуться губ.       — Обещаю, — торжественно произнёс он. — Ты помогла мне больше, чем кто-либо другой в этом замке. Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

* * *

      Прокладка тоннеля быстро превратилась в довольно нудное занятие, и Карлус это осточертело ещё несколько недель назад. Тем не менее, люди добились значительного прогресса, и, по оценкам Карлуса, они были уже близки к тому, чтобы прорваться на другую сторону, где наконец-то можно будет попытаться выбить Гриндевальда из Франции.       На данном этапе Карлус предпочёл бы любое сражение этой унылой подземной работе, и, судя по радостным крикам, внезапно раздавшимся впереди, его надеждам суждено было вскоре сбыться.       Поспешив к началу, он замер, заметив солнечный свет, струящийся сквозь небольшую расщелину.       — Мы на месте? — спросил он.       — Похоже на то, — ответил один из американцев, сверкнув зубами на покрытом пылью лице.       Осторожно заглянув в образовавшийся пролом, Карлус почувствовал, как его накрыла смесь облегчения и тревоги. Вдалеке он видел город, и тот определенно не был итальянским.       — Дошли, — прошептал он, подняв руку, чтобы приказать людям замолчать. — Сходите за Гарри. Он должен это увидеть.       Карлус уже знал, что последует дальше, и всё произойдет очень быстро.       Гарри тоже порядком измотала затянувшаяся работа, и он не захотел бы рисковать, давая врагу хоть шанс обнаружить тоннель.       Неделями бойцы были в полной боевой готовности, и теперь им предстоял бросок через тоннель — через границу, прямиком на вражескую территорию.

* * *

      Помимо редких выпадов в сторону его французских укреплений, Геллерт не получал от своих людей никаких докладов о дальнейшей активности сил МКМ, и это одновременно успокаивало и тревожило его.       Эванс, судя по всему, прощупывал оборону в поисках слабого места для атаки, но его ждало горькое разочарование: таковых не было.       Геллерт и те немногие, кто был на это способен, без устали работали над обеспечением безопасности страны, и потому он был уверен, что крепко держит Францию в своих руках.       Последние несколько недель его внимание было сосредоточено на укреплении рубежей в Австрии и Германии. Благодаря притоку людей, выведенных из Испании, эти позиции также стали почти неприступными. По крайней мере, их нельзя было взять без принесения в жертву сотен жизней. Хотя война, бесспорно, приняла мрачный и даже катастрофический для него оборот, Геллерт теперь верил, что удача вновь повернулась к нему лицом. Эвансу не видать победы, если только он не готов стать тем, кем никогда не был.       И всё же, несмотря на веру в успех и в собственную гениальность, Геллерт не мог избавиться от грызущего чувства, затаившегося где-то на задворках сознания: он что-то упускает, что-то идёт в корне не так.       Отогнав эти мысли, он предпочел сосредоточиться на мрачном зрелище — карте, которую он обновлял. С тех пор как пала Италия, вид этой карты навевал лишь тягостные думы о будущем. Но теперь он начал смотреть на неё иначе.       Карта была полна возможностей для реванша, и он был полон решимости их изучить. Быть может, стоит начать с возвращения Бельгии — в точности как это сделал Эванс, когда его вытеснили из Франции?       Геллерт зевнул и кивнул самому себе. Принимать окончательные решения было уже поздно; он вернётся к ним, когда отдохнет.       Готовясь ко сну, он на мгновение позволил себе насладиться охватившим его чувством безопасности. Это был тяжелый год, полный испытаний и невзгод, но, возможно, теперь они остались позади.       С этой мыслью Геллерт и заснул. Его мысли невольно возвращались к грядущему триумфу, пока он не погрузился в безмятежный сон.       Всего через несколько часов его бесцеремонно растолкали.       Солнце едва взошло, и перед Геллертом предстала охваченная паникой Кассиопея Блэк.       — Что случилось? — резко спросил он.       — На французской границе идут бои.       Геллерт негромко рассмеялся.       — Не стоит беспокоиться, — бросил он пренебрежительно. — Им не прорваться.       — Геллерт, — прошипела Кассиопея, — они уже прорвались. Каким-то образом они проникли в страну и атаковали нас с тыла.       — Как? — тупо переспросил он, поднимаясь на ноги. Остатки сна мгновенно испарились после такого известия.       Кассиопея покачала головой.       — Я не знаю, но они уже здесь. Доклады, которые я получаю, неутешительны.       Челюсти Геллерта сжались. Он понятия не имел, как Эвансу удалось провернуть подобное, но сейчас это не имело значения. Если силы МКМ массово вошли во Францию и застали его людей врасплох, всё действительно может быть потеряно.       — Я должен быть там, — решил он, быстро собираясь и доставая свои палочки. — Эванс там?       Кассиопея мрачно кивнула.       — Согласно докладу, он лично ведёт своих людей.       — Значит, и я сделаю то же самое, — пробормотал Геллерт себе под нос. — Вот и всё, — добавил он с коротким смешком. — Если не удастся отбить атаку, нашему делу конец — оно просто пойдет прахом.       Кассиопея покачала головой.       — Нет, это ещё не конец, — попыталась она его приободрить.       Геллерт безрадостно усмехнулся.       — О, моя дорогая девочка, — тихо вздохнул он. — Я наблюдал за тем, как ты росла все эти годы, но в тебе всё ещё жива наивность. Если Франция падёт, мы уже не выкарабкаемся. Эванс об этом позаботится. И теперь моя задача не допустить этого.       — И я буду рядом с вами.       Геллерт ответил ей искренней улыбкой и сжал её руку.       — Тогда мы либо выйдем победителями, либо падём вместе.

* * *

      Как и планировалось, людей Гриндевальда застали врасплох: в первые минуты начавшегося сражения противник лишь пытался организовать хоть какое-то подобие обороны. Но прежде чем им это удалось, сотни были убиты. Их изувеченные тела усеяли землю: большинство замерли навсегда, кто-то находился на волосок от смерти, а другие кричали в агонии от полученных ран.       Кто-то пытался бежать, но лишь пополнял растущую груду трупов. Когда же последователи Гриндевальда осознали, что спасения нет, они начали сражаться за свои жизни с яростью, порожденной лишь сильным отчаянием.       Очевидно, они были настолько самоуверенны, что считали внушительные рубежи страны неприступными, и в этой слепой вере не предприняли никаких мер предосторожности. Теперь люди Гриндевальда напоминали загнанных в угол зверей — напуганных, растерянных и мечтающих лишь о том, чтобы вырваться на свободу.       Пощады не будет.       Ещё задолго до прибытия Гарри решил: враги либо сложат палочки и сдадутся, либо погибнут. Он не собирался рисковать жизнями своих людей. В конце концов, они сами выбрали сражаться за Гриндевальда и сделали это добровольно.       Отбив в сторону разрывное проклятие, Гарри ответил собственным заклинанием и увидел, как горло нападавшего буквально разнесло в клочья. Враг беззвучно рухнул на землю, напрочь забыв о палочке и судорожно зажимая рану, тщетно пытаясь остановить поток крови, лишь добавлявший алых пятен на и без того залитую ею землю. Он затих ещё до того, как Гарри переключился на следующую цель — крупного африканца, которого отшвырнуло назад мощным ударом, проломившим ему грудную клетку.       Знакомый запах крови и испражнений наполнил воздух, смешавшись с бесконечной какофонией криков и стонов. Этот запах был привычным, но ничуть не менее угнетающим, чем в том самом первом бою, в котором Гарри довелось участвовать много лет назад.       Он презирал массовые сражения за их непредсказуемость и постоянный риск пасть от шального заклинания. И всё же было в этом нечто такое, что Гарри находил бодрящим — это чувство абсолютной жизни в тесном соседстве со смертью.       Когда его присутствие наконец заметили, Гарри быстро оказался лицом к лицу сразу с несколькими противниками. В их глазах застыл ужас, и страх этот лишь усиливался с каждой неудачной попыткой остановить его. Напротив, они сами падали сраженными: кто-то — мгновенно и без мучений, кто-то — непреднамеренно грубо, но, так или иначе, они переставали представлять угрозу.       Гарри не мог с уверенностью сказать, как долго длился бой и сколько сторонников Гриндевальда пали от рук Карлуса, Арктуруса, Гилберта и Яксли, сражавшихся плечом к плечу с ним — там, где, как он знал, они и останутся до самого конца.       По мере того как битва затягивалась, всё вокруг превратилось в сплошное марево: лица мелькали, сменяя друг друга, и исчезали одно за другим в бесконечном, казалось, круговороте.       Лишь ощутив знакомое присутствие, Гарри вырвался из самой гущи схватки и увидел Гриндевальда, который прибыл лично, пытаясь вновь сплотить свои войска. Пока они спешно перестраивались в нечто, отдалённо напоминающее единый строй, взгляд Темного Лорда скользил по полю боя и наконец остановился на Гарри.       Их взгляды сцепились — вся общая история вела к этому мгновению. Гриндевальд коротко кивнул в знак признания и приставил палочку к горлу.       — Не нужно больше умирать нашим воинам, главнокомандующий, — воззвал он. — Давай же примем то, чего так жаждет судьба, и покончим с враждой между нами.       Судьба.       Казалось, что она преследовала Гарри всю жизнь, и он смертельно устал от этого. Саму мысль о том, что в его будущем существуют предначертанные мгновения, которым суждено случиться вне зависимости от его воли, он презирал всем сердцем. Сейчас он ясно чувствовал, что это один из них. Гарри силой вытеснил слова пророчества из сознания, и его ноздри гневно раздулись.       Он редко в чём-либо соглашался с Гриндевальдом, но война привела их обоих именно сюда. И, возможно, слова пророчества, которое ещё даже не было произнесено, тоже сыграли в этом свою роль. Верил в это Гарри или нет, факт оставался фактом: они стояли здесь — двое людей, ведущих за собой армии и способных решить исход всей войны в поединке.       Год назад Гарри и помыслить не мог, что войну удастся завершить лишь смертью Гриндевальда. Но, глядя на то, что осталось от его сторонников, он начинал верить, что это возможно. После всех поражений их дело рухнет вместе с лидером. Они смотрели на него, ожидая, что он решит их проблемы. Без Гриндевальда они были никем.       Люди Гарри были иными. В их взглядах он видел решимость и готовность сражаться — не из слепой веры, а потому, что иначе мир вокруг станет куда хуже, чем он есть сейчас.       Гарри хмыкнул, покачал головой и приставил кончик палочки к горлу.       — Если ты умрёшь, война, возможно, закончится, — признал он. — Но моя смерть ничего не решит. Мои люди продолжат сражаться так же, как сражались всегда. Моя жизнь здесь куда менее важна, чем твоя.       — Так чего же ты боишься? — с насмешкой спросил Гриндевальд.       — Я не боюсь, — честно ответил Гарри.       — Тогда давай отбросить церемонии, главнокомандующий Эванс, — поторопил его Гриндевальд. — Давай сойдемся в поединке и покончим с этим так, как и должно.       Гарри просто кивнул, внутренне собираясь перед грядущим боем, но стоило ему шагнуть вперёд, как Карлус удержал его.       — Тебе нужно думать о Розе и Минерве, — излишне напомнил он. — Пусть сразится кто-нибудь другой.       Гарри покачал головой.       — Это мой бой, Карлус, — вздохнул он. — Я не умру здесь сегодня, но если случится худшее, у неё останешься ты. Я бы не назвал тебя её крёстным, если бы не верил, что ты сделаешь всё ради неё и Минервы, случись со мной что-нибудь. Я должен это сделать, Карлус. Он прав: сама судьба свела нас здесь.       Карлус что-то раздражённо пробормотал себе под нос.       — Чушь собачья, — отрезал он. — Ты делаешь это, чтобы спасти нас — и всех остальных, если получится, — добавил он, указав в сторону врага.       Гарри безрадостно усмехнулся.       — Один мой хороший друг говорил, что у меня пунктик на спасении людей, — объяснил он. — Может, поэтому я здесь и оказался, — задумчиво добавил он, после чего двинулся дальше, оставив за спиной окончательно сбитого с толку Карлуса.

* * *

      — Ну вот и всё, — пробормотал Арктурус, наблюдая, как Гриндевальд и Гарри разговаривают на клочке земли, разделявшем две армии.       — Как думаешь, о чём они говорят? — с тревогой спросил Карлус.       — Ну, сомневаюсь, что они обсуждают погоду, — фыркнул Арктурус.       Перепалка между Гарри и Гриндевальдом продлилась еще около минуты, и только тогда Гарри сделал несколько шагов назад, замирая с палочкой наизготовку.       — Никому не вмешиваться, — приказал Гриндевальд своим сторонникам, и его взгляд при этом задержался на женщине в первых рядах.       При виде старшей сестры Арктурус стиснул зубы, до боли сжав в пальцах палочку. Он не видел её с тех пор, как много месяцев назад прибыл на континент, и одного лишь её присутствия оказалось достаточно, чтобы гнев вспыхнул с новой силой. Успокаивающая, хоть и слегка дрожащая рука легла ему на плечо и крепко сжала его.       — Не обращай на неё пока внимания, — тихо сказал Карлус. — Решишь, что делать, когда всё закончится.       Арктурус благодарно кивнул.       — Как думаешь, Эванс победит?       Карлус тяжело выдохнул.       — Я верю в него, — уверенно ответил он, — но с такими людьми никогда нельзя знать наверняка.       Арктурус не успел ничего добавить, потому что затянувшаяся прелюдия к поединку оборвалась: Гарри и Гриндевальд ударили одновременно. Их заклинания столкнулись в воздухе, и земля под ногами содрогнулась от мощи удара.       — Твою же мать... — выругался Арктурус, почувствовав, как его накрыло волной магической отдачи.       Впрочем, времени на размышления у него не было: противники продолжали свой смертоносный танец, каждый нащупывал слабые места другого.       Это зрелище в равной мере и захватывало, и ужасало. Магия, которой владел каждый из них, наглядно демонстрировала, как именно они заслужили свою славу.       Арктурус не сомневался: каким бы ни был исход, эта дуэль навсегда останется в истории.

* * *

      — Я никогда не видела ничего подобного, — прошептала Нэнси, сжимая руку Реджа так крепко, что это начинало причинять боль.       Уже больше часа Гарри и Гриндевальд обменивались ударами — и это были не просто заклинания, а магия, подвластная лишь единицам. Каждый из них стремился любой ценой уничтожить другого. Оба не раз оказывались на волосок от гибели, но стоило показаться, что поединок вот-вот завершится, как каждому каким-то образом удавалось нейтрализовать летящие в него чары или обратить их себе на пользу.       Это было невероятное зрелище: битва на века между двумя магами, обладавшими почти сверхъестественным чутьём к магии и устрашающим мастерством владения волшебной палочкой.       Редж мог припомнить лишь немногих, кто был способен на подобное — кто смог бы выстоять в таком противостоянии с тем же хладнокровием и решимостью и не пал бы мёртвым задолго до этого момента.       — Я тоже, — пробормотал он в ответ.       Его глаза, как и глаза тысячи других, были прикованы к разворачивающейся перед ними картине.

* * *

      С кончика палочки Гриндевальда сорвалась тройка цепей — каждая с крюком на конце, уместным скорее на скотобойне, чем в дуэли. Круговым движением Гарри переплёл их, вырвал из-под контроля Гриндевальда и с шипением отправил обратно во врага, для верности добавив пару режущих проклятий. Цепи взвизгнули, вспыхнули и обернулись нападающей змеёй.       Гриндевальд успел шагнуть в сторону и перехватить её кончиком своей палочки (не Бузинной), но из груди всё равно вырвался глухой рёв боли и ярости: одно из проклятий задело ногу. Не медля и не обращая внимания на свежую рану, он взмахнул захваченной змеёй, словно кнутом, и хлестнул ею в сторону Гарри. Тот резким движением палочки увёл атаку вверх, ощутив, как обжигающий жар опалил кожу на щеке. Самовозгорания удалось избежать: цепи взорвались огненным ливнем, который Гарри перенаправил в сторону Гриндевальда, успевшего воздвигнуть щит.       Мелкие светящиеся осколки градом посыпались на преграду, с гулким лязгом ударяясь о неё; те же, что пролетели мимо, вонзились в землю вокруг.       Гриндевальд одарил Гарри взглядом, полным ненависти. Гарри ответил тем же — и дуэль вспыхнула с новой яростью.       Резким, колющим движением палочки Гриндевальд швырнул в противника обломки и мусор. Не желая рисковать в попытке перехватить столько снарядов сразу, Гарри исчез в облаке дыма, к чему его враг, очевидно, был готов.       Он появился на безопасном расстоянии ровно в тот миг, когда град камней, земли и даже тел обрушился на место, где он только что стоял. Гарри оказался в глухой обороне: он крутанулся, уходя от проклятия, способного переломить позвоночник, и едва успел отбить сгущающую кровь порчу, пролетевшую в считаных дюймах от него.       Инстинктивно пригнувшись под очередным выпадом, он приготовил ответную атаку.       Непрерывный разряд молнии рванулся к Гриндевальду. В самый последний момент тот успел укрыться за золотистым куполом; последовавший треск был настолько оглушительным, что у Гарри заложило уши.       Земля между ним и защищённым щитом Тёмным Лордом выгорела дотла. Пока молния продолжала хлестать по золотой преграде, Гарри стёр кровь из неглубокой раны на шее и стряхнул капли прямо в бушующий поток магии. С шипением тот вспыхнул, сменив жёлтый оттенок на тлеющий багрянец, и вместо беспорядочных разрядов сформировалась пара змей, принявшихся поочерёдно молотить по щиту.       Примесь магии крови оказалась непосильной для преград Гриндевальда. Когда щит рухнул, того отбросило назад на приличное расстояние, а сама сила взрыва развеяла заклинание Гарри.       Потребовалось время, чтобы дым рассеялся, но когда Гарри разогнал его, Гриндевальд уже снова стоял на ногах. В его взгляде больше не было холодной ненависти — лишь чистая ярость.       Тем не менее Гарри не собирался давать ему шанса перехватить инициативу. Он ударил снова, вынуждая Гриндевальда обороняться.       Схватка вышла на новый уровень ожесточения.

* * *

      Дуэль началась с череды изобретательных и впечатляющих магических выпадов: каждый испытывал фантазию противника и его способность противостоять невероятным, редким чарам. Затем оба перешли к более мощным и разрушительным заклинаниям, превратив землю вокруг в изрытое воронками месиво. Магия стала дикой, необузданной и яростной.       Зрители, всерьёз опасаясь за собственную безопасность, по обе стороны фронта поспешили отойти как можно дальше от места сражения.       После этого наступило некое подобие затишья.       И Гарри, и Гриндевальд переключились на локальные чары, требующие предельной точности. Поединок стремительно превратился в чистое состязание мастерства: кто окажется более метким, быстрым и сможет при этом не пропустить удар.       То, что наблюдали сейчас зрители, было смешением всех стилей разом: противники больше не сдерживались, и бой, судя по всему, входил в свою финальную стадию.       — Чёрт побери, сколько они уже сражаются? — выдохнул Карлус.       Чем дольше тянулась дуэль, тем сильнее он нервничал и выходил из себя.       — Чуть больше четырёх часов, — ответил Гилберт, не сводя глаз со зрелища. — Как им это удаётся?       Карлус покачал головой и нахмурился, когда кто-то схватил его за запястье.       — Не вздумай, — предостерёг Арктурус, словно прочитав его мысли. — Ты только зря подставишься.       Карлус сглотнул и кивнул. Только дурак пожелал бы оказаться сейчас между Гарри и Гриндевальдом.       — Давай же, Гарри, — прохрипел он.       Наблюдение за этим поединком стало для Карлуса самым изматывающим испытанием за всю войну: ощущение полной беспомощности и собственного бессилия было для него в новинку, и он никак не мог с ним свыкнуться.       — Ублюдок, — проворчал Арктурус, когда Гриндевальд отбил удушающее проклятие Гарри.       Этот приём Гриндевальд точно перенял у Кассиопеи.       Заклинание было взято прямиком из гримуара семьи Блэк, и сестра, стоявшая по другую сторону поля боя, откуда так же заворожённо следила за происходящим, бросила на брата самодовольный взгляд.       Арктурус хмуро посмотрел на неё.       Он понятия не имел, что станет делать с ней после войны. Как глава рода, он будет обязан защитить её, если она попадёт в руки МКМ, но делать этого ему совершенно не хотелось. По его мнению, она вполне могла бы гнить в тюрьме до конца своих дней.       Впрочем, сперва Гарри должен победить, и хотя Арктурус полностью в него верил, ни он, ни Гриндевальд не вышли из боя невредимыми.       Сейчас могло случиться что угодно.

* * *

      Геллерт начинал жалеть, что так долго откладывал встречу с Эвансом лицом к лицу, и снова и снова возвращался мыслями к их первой схватке при схожих обстоятельствах — в пещере на греческом побережье. Уже тогда этот юноша был исключительно хорош, но с тех пор стал ещё искуснее, быстрее и выносливее. Тогда на стороне Геллерта оставался хотя бы опыт; теперь и это преимущество почти сошло на нет.       Геллерт редко принимал личное участие в сражениях на континенте, тогда как Эванс прошёл через них. Это чувствовалось во всём: в выучке, в умении сохранять хладнокровие под давлением и в откровенной беспощадности.       В редкие мгновения передышки, когда Геллерт ловил его взгляд, он видел в нём расчётливую ненависть — сдержанную, контролируемую ярость, совершенно неуместную на таком юном лице. И направлена она была вовсе не на Геллерта; она жила где-то глубоко в самом Эвансе.       Кто или что могло породить подобное?       Чем бы оно ни было, Эванс научился подчинять себе эту ненависть, превращать её в инструмент и вплетать в собственную магию, и делал он это с пугающим мастерством.       Геллерт знал, что родителей Эванса убили, когда тот был ещё ребёнком. Неужели именно это стало источником его гнева, или за этой личностью скрывалось нечто куда большее?       Даже спустя столько лет Эванс оставался для него крайне раздражающей загадкой.       Взмахом палочки Геллерт обратил в пепел летящее в него наколдованное копьё и увернулся от последовавшей за ним зазубренной стрелы. Собравшись с силами, он запустил в воздух огненный шар, разделил его на несколько меньших сфер и направил их в Эванса, но тут же охнул и пошатнулся: что-то с глухим ударом врезалось ему в плечо со спины.       Это была его собственная ошибка. Бросив взгляд назад, он увидел древко той самой стрелы, от которой, как ему казалось, он уклонился: теперь она торчала у него из спины. Рана уже пульсировала болью, но сейчас её приходилось игнорировать. Некоторые порезы он успел грубо подлечить, прижигая их магией, — эта же должна была подождать.       В очередной вспышке заклинания, выпущенного Эвансом, Геллерт мельком увидел его лицо. На нём не было ни тени ликования — лишь всё та же сдержанная решимость, не покидавшая противника на протяжении всего боя.       Признавать это было унизительно, но без Бузинной палочки Геллерту приходилось куда тяжелее. Его собственная палочка служила исправно, однако в сравнении с той казалась неповоротливой.       Дело было не в том, что Эванс был более выдающимся волшебником — отнюдь, но Геллерт не мог отрицать: как боец Эванс был лучше.       Коротко хмыкнув и понимая, что этот шаг может обернуться роковой ошибкой, Геллерт переложил свою палочку в левую руку, а в правую взял легендарную — ту самую, что всякий раз вела себя капризно, когда он направлял её против именно этого человека.       Решение далось нелегко, но он привык полагаться на неё так же, как хромой опирается на трость, чтобы идти было хоть немного легче.       Эванс лишь понимающе кивнул.       Неужели он знал, чем именно владеет Геллерт?       Будь на его месте кто-то другой, он отбросил бы эту мысль без раздумий, но после недавнего визита Эванса к Грегоровичу подобное казалось почти неизбежным. Мастер палочек наверняка выложил ему всё.       Ноздри Геллерта раздулись, и он обрушил на противника шквал заклинаний, но но тот по-прежнему умудрялся ловко от них уклоняться.       Геллерт не знал, сколько уже длился бой, однако Эванс едва ли выглядел измотанным, а нанесённые ему раны беспокоили его куда меньше, чем собственные самого Геллерта. И всё же уступать он не собирался. Если всему и суждено быть потерянным, это придётся вырывать силой.       С самого начала своего пути Геллерт был готов умереть за правое дело, хотя и не предполагал, что столкнётся с таким противником. Он всегда представлял, что на его пути встанет Альбус, но не так, как это сделал Эванс.       Старый друг никогда бы его не убил, но Гарри Эванс — не Альбус.       Это была мрачная истина, с которой Геллерту пришлось смириться. Он принял её — и теперь настало время покончить с этим, избавиться от угрозы, восставшей против него.       Собравшись с духом, Геллерт крепче сжал Бузинную палочку и бросился в атаку, готовый к смерти сейчас так же, как и тогда, когда впервые вообразил, каким должен стать этот мир.

* * *

      Несмотря на то что Геллерт твердил себе обратное, решение достать Бузинную палочку было не чем иным, как жестом отчаяния. На то, чтобы понять это, Гарри потребовалось время, но теперь он наконец раскусил своего противника.       Гриндевальд был выдающимся волшебником — изобретательным, наделённым колоссальной силой, однако ему недоставало той настойчивости и порочной жестокости, которыми обладал Волдеморт.       Он не сражался в слепой ярости и не отличался психопатической непредсказуемостью безумца, да и к тёмным искусствам прибегал куда реже, чем привык это делать Реддл.       Гарри слишком хорошо это помнил: время, проведённое на кладбище после Турнира Трёх Волшебников, до сих пор преследовало его в кошмарах.       Нет, Гриндевальд не был Томом Реддлом — не настолько мстительным, но и не менее талантливым. Ему было вполне комфортно в бою, однако он никогда не сталкивался с кем-то вроде Гарри — с тем, кто познал истинную беспощадность и научился черпать из неё силы, когда того требовали обстоятельства.       Возможно, дело было во всём, что выпало Гарри на его долю; возможно, из-за влияния того осколка души Волдеморта, который он носил в себе столько лет. Он не знал наверняка, но всегда ощущал это, оказываясь в самом пекле сражения.       Гриндевальд всю жизнь бился с аврорами, пытавшимися его схватить, а другим его знаменательным поединком стала дуэль с молодым Дамблдором — человеком, у которого не было ни желания, ни способности лишить кого-либо жизни.       Быть может, Гриндевальд и сталкивался с теми, кто жаждал его смерти, но он никогда не встречал кого-то вроде Гарри — того, кто был готов пойти на всё ради выживания и возмездия тем, кто причинил ему зло.       Мысли Гарри невольно вернулись к Беллатрисе Лестрейндж и к тому мгновению, когда он пытался (и потерпел неудачу) покарать её заклятием Круциатуса. Тогда он был всего лишь мальчишкой. Эти времена давно остались позади.       Он отточил свои навыки, принял дары, принесённые ритуалом, и посвятил себя изучению всего, чем владел Том Реддл.       День за днём, на протяжении последних лет в Хогвартсе, Гарри практиковался в Выручай-комнате, учился и осваивал всё, что мог отыскать в библиотеках Слизерина и Фламеля, готовясь к решающей схватке с Тёмным Лордом, ставшим его проклятием.       Он несчётное количество раз пересматривал воспоминание о дуэли Дамблдора и Волдеморта в Министерстве. Гарри видел, как Альбус изо всех сил пытался сравняться с Волдемортом, — и дело было вовсе не в нехватке мастерства. Дамблдору просто не хватало беспощадности, чтобы одержать победу.       Гарри не страдал от подобного изъяна, и Гриндевальду предстояло усвоить этот урок на собственной шкуре.       Когда-то шестнадцатилетний Том Реддл провёл параллель между собой и Гарри, и хотя тогда сама мысль о правдивости его слов вызывала у Гарри отвращение, Реддл оказался прав. Во многом они были похожи, пусть обстоятельства их жизни и сложились по-разному.       Том был жесток ради самой жестокости, ради того извращённого удовольствия, которое она ему приносила. Гарри же пришлось стать беспощадным по необходимости, чтобы выжить и преодолеть всё то, с чем он уже столкнулся и с чем ему ещё предстояло столкнуться.       С этой мыслью он парировал очередную атаку Гриндевальда и обратился к познаниям, которые человеку вроде его противника были недоступны. Гриндевальду никогда не доводилось пройти через то, что выковало из Гарри того, кем он стал.       Заклятие за заклятием срывались с его палочки, и хотя Гриндевальд делал всё возможное, чтобы защититься или уклониться, вскоре стало ясно, что он чувствует себя крайне неуютно, сталкиваясь с подобной магией.       Разрывные проклятия, чары, разжижающие органы и дробящие кости, — все виды смертоносных заклятий, созданных лишь для того, чтобы калечить и уничтожать, обрушились на него. Гриндевальд был ошеломлён скоростью и поразительной плавностью, с которой Гарри применял их.       Стремясь стать лучшим в защите от подобной магии, Гарри сам стал в ней экспертом, и теперь это приносило свои плоды.       Гриндевальд пятился, спотыкаясь под неослабевающим натиском. Он был истощён: неготовность к затяжному бою давала о себе знать. Вера в способность быстро завершить любой конфликт обернулась против него самого.       Он не был готов к такому и не ожидал встретить то, что противостояло ему сейчас.       Это был уже не Гарри Эванс — боевой маг и главнокомандующий, возглавивший кампанию против него. Это был Гарри Поттер — человек, потерявший почти всё из-за чудовища и вынужденный стать таким же беспощадным, как и тот, с кем ему было суждено сразиться, чтобы не потерять что-то ещё.       Воспоминания о жизни, оставшейся позади, но чьё бремя он всё ещё нёс на своих плечах, проносились перед его глазами, пока атака продолжалась, становясь лишь яростнее с каждым прожитым мгновением.       Презрение, которое ему пришлось терпеть весь пятый курс, когда он говорил лишь правду о возвращении Волдеморта.       Статьи в «Ежедневном пророке».       Шепотки за спиной и обвинения тех, кто верил, что он убил Седрика.       Сириус, падающий за завесу смерти, и оглушительный смех Беллатрисы.       Волдеморт, убивающий Седрика и пытающий Гарри до тех пор, пока тот едва мог стоять на ногах.       Каждое испытание, в котором его заставили участвовать во время Турнира.       Клеймо обманщика и отчуждение среди сверстников.       Дементоры на третьем курсе и правда о предательстве родителей.       Тайная комната и очередная волна травли за то, что он не мог контролировать.       Квиррелл, Волдеморт и философский камень.       Гнев, который он копил в себе годами, наконец вырвался наружу. Однако самым страшным всегда были и останутся мольбы матери — то, как она умоляла пощадить его и забрать взамен её собственную жизнь. Волдеморт лишь рассмеялся ей в лицо, убил её и только потом направил палочку на младенца, не способного защититься.       Этот смех до сих пор преследовал Гарри в кошмарах вместе с мольбами отчаявшейся женщины, готовой умереть за своего сына, — и именно это окончательно выбило почву у него из-под ног.       Гриндевальд с трудом поднял Бузинную палочку, но тут же захрипел от боли: его ладонь была рассечена надвое прямо по суставам, а пальцы вместе с палочкой глухо упали на землю.       Гарри тяжело дышал. Слёзы жгли глаза, когда он обрушил последнее заклятие, от которого Гриндевальд безуспешно попытался закрыться щитом. Он замер, вопросительно глядя на Гарри, затем его взгляд скользнул к зияющей дыре в груди. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но слова так и не сорвались с губ.       Геллерт Гриндевальд рухнул ниц, встретив смерть с выражением покорного принятия, словно это и было его последним прощанием с миром.       Наступила тишина.       Обе армии молча наблюдали, как Гарри подошёл к павшему врагу и перевернул его на спину, чтобы убедиться, что тот действительно мёртв. В широко раскрытых, уже остекленевших глазах не осталось жизни. Гарри закрыл их, чтобы сохранить остатки достоинства этого человека.       Незаметно он спрятал Бузинную палочку в рукав. Магия, омывшая его, ощущалась странно родной — почти так же, как мантия-невидимка среди его вещей или кольцо, которое он носил на шее. Впрочем, сейчас было не время предаваться подобным мыслям.       Гриндевальд был мёртв.       Но впереди оставалась работа по устранению причинённого им ущерба, которая могла затянуться на месяцы, а то и на годы.       Оглядывая побоище, развернувшееся между ним и его павшим врагом, Гарри тяжело выдохнул. Он был благодарен судьбе за то, что их схватка не произошла в деревне или городе. Эта земля уже никогда не станет прежней, она останется изуродованной, покрытой шрамами, как и он сам, вечным напоминанием о случившемся.       — Нет! — пронзительно вскрикнул женский голос.       Гарри едва успел вскинуть палочку, но между ним и Кассиопеей Блэк уже встал Арктурус, отводя её заклинание в сторону.       — Брось палочку! — яростно потребовал он. — Гриндевальд мёртв. Всё кончено!       Гарри с любопытством наблюдал за происходящим, отчётливо осознавая, что его люди уже приближаются с палочками наизготовку. Остатки сил Гриндевальда были в явном меньшинстве; им больше не за что было сражаться, и они это понимали, поднимая руки в знак капитуляции.       Кассиопея, однако, продолжала сжимать палочку. Слёзы катились по её щекам, тело сотрясала дрожь, она явно была на грани истерики.       — Ни за что! — прошипела она.       — Не будь дурой, Касс, — взмолился Арктурус. — Тебе это ничего не даст. Все остальные уже сдались.       Кассиопея вызывающе посмотрела на брата, и в этот миг Гарри ощутил, как на него обрушивается запоздалая усталость после боя. Он был измотан до предела и жаждал лишь покоя, хотя прекрасно понимал, что покой ему ещё долго не светит.       — Ты ещё обо мне услышишь, Эванс, — выплюнула Кассиопея и активировала портключ, исчезнув прежде, чем кто-либо успел среагировать.       — Идиотка, — пробормотал Арктурус себе под нос, затем повернулся к Гарри и пожал плечами.       — Оставь её, — посоветовал Гарри. — Сейчас есть вещи поважнее. Разоружить всех и взять под стражу. Пусть МКМ решает их дальнейшую судьбу.       Арктурус кивнул и тут же начал отдавать приказы. Карлус тем временем приобнял Гарри за плечи.       — Пойдём. Тебя нужно увести отсюда, — обеспокоенно сказал он. — Тебя должен осмотреть целитель. Редж поможет Петру, Адамсу и другим командирам разобраться здесь со всем.       Гарри смог лишь устало кивнуть, позволяя Карлусу увести себя прочь.       — Как ты?       Он и сам не знал, что чувствует. Он испытывал облегчение и вместе с ним странную внутреннюю пустоту. Совсем не так он представлял себе этот момент. Возможно, позже, когда он немного отдохнет, придёт и осознание реальности.       Геллерт Гриндевальд был мёртв. По большому счёту, война закончилась, но в этот миг не было ни ликования, ни радости.       — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Я рад, что всё позади, но настоящая работа только начинается.       Карлус невесело усмехнулся.       — Значит, ещё рано спрашивать, когда мы сможем вернуться домой?       — Домой, — повторил Гарри. Мысль о Минерве и Розе напомнила ему, за что именно он сражался. — Мы вернёмся, Карлус. Некоторые из нас — раньше других.